Жанр: Электронное издание
Strelcy
...ерхнюю светлицу, а мужчины в
чулан, устроенный подле ее нижней горницы. Последняя совмещала в себе и
столовую, и гостиную, и залу, и все прочие нынешнего времени комнаты,
кроме передней, которую заменяли стекольчатые сени. Кухня устроена была на
дворе, под одною кровлею с сараем, конюшнею, погребом, курятником и банею.
При всем том обладательница Ласточкина Гнезда гордилась своим домом,
устроенным по ее плану, гораздо более, нежели в древности Семирамида своим
дворцом с висячими садами.
Андрей, по миновании срока своему отпуску, возвратился в Москву.
Бурмистров заменил его при прогулках, которыми Наталья, страстная
любительница сельской природы, не упускала каждый день наслаждаться.
Василий не помнил времени счастливее из всей своей жизни. Чем короче
узнавал он Наталью, тем более усиливались в нем любовь к ней и уважение. И
в невинном сердце девушки давно таившаяся искра любви, зароненная сначала
благодарностию к своему защитнику и избавителю, постепенно зажгла огонь
такой чистый, такой священный, что Зороастр верно бы предписал в
Зендавесте поклоняться этому огню, если б он мог гореть на жертвеннике.
Однажды, в прекрасный день июня, под вечер, Василий и Наталья,
прогуливаясь по обыкновению, дошли по тропинке, извивавшейся по берегу
озера, до покрытой кустарником, довольно высокой горы. С немалым трудом
взобравшись на вершину, сели они отдохнуть на траву, под тень молодого
клена, и начали любоваться прелестными окрестностями. Перед ними синелось
озеро; на противоположном берегу видно было Ласточкино Гнездо, окруженные
плетнями огороды, нивы и покрытые стадами луга. Слева, по обширному полю,
которое примыкало к густому лесу, извивалась речка и впадала в озеро; по
берегам ее желтели вдали соломенные кровли нескольких деревушек. Справа
мрачный бор, начинаясь от самого берега озера, простирался вдаль,
постепенно расширялся, занимал почти весь южный горизонт и, как море,
синелся в отдалении. Жители Ласточкина Гнезда и окрестных деревень
наследовали от предков своих поверье, что в этом бору водятся нечистые
духи, ведьмы и лешие. Несмотря на это, поселяне, занимавшиеся охотою,
ходили в Чертово Раздолье (так называли они бор) для стреляния дичи и
рассказывали иногда, возвратясь домой, такие чудеса, что волосы на голове
поднимались от ужаса у слушателей.
Солнце скрылось в густых облаках, покрывавших запад. На
юго-восточном, синем небосклоне засиял месяц и, отразясь в озере,
рассыпался серебряным дождем на водной поверхности, струимой легким
ветром; из-за мрачного, необозримого бора, черневшего на юге, медленно
поднималась туча; изредка сверкала молния и раздавались протяжные удары
отдаленного грома.
— Посмотри, Василий Петрович, — сказала Наталья, — как бледнеет
месяц, когда блещет молния!
— Кто? Я бледнею? Неужели ты думаешь, что я боюсь грозы? — отвечал с
улыбкой Бурмистров, выведенный словами Натальи из глубокой задумчивости.
— Не ты, а месяц. Я знаю, что стрелецкий пятисотенный не такой трус,
как он.
— Виноват! Я так задумался, что вовсе не расслышал тебя, милая
Наталья.
Яркий румянец покрыл щеки девушки. Она потупила глаза и начала дышать
так прерывисто, как будто бы чего-нибудь сильно испугалась. Это удивило
Бурмистрова; он не заметил, что в рассеянности назвал Наталью милою.
— Что с тобой сделалась, Наталья Петровна?
— Ничего... мне показалось, что за этим деревом... Какая сильная
молния!.. Я испугалась молнии.
— Как! Ты мне говорила, что вовсе не боишься грозы.
— Это правда! Я не знаю, отчего я в этот раз так испугалась. Скоро
пойдет дождь: не пора ли нам домой, Василий Петрович?
— Мы в полчаса успеем дойти до дому. Туча тянется к западу и,
вероятно, пойдет стороной.
— Солнце уж закатилось.
— О! нет еще; его заслонило густое облако.
— Нам надобно будет идти по берегу, мимо этого бора. Хоть я и не верю
тому, что рассказывала твоя тетушка, однако ж... я боюсь, чтобы матушка не
стала об нас беспокоиться.
— Мы еще так мало гуляли. Отчего сегодня ты так домой торопишься?
Матушка знает, что мы всегда долго гуляем и что тебе опасаться нечего,
когда брат тебя провожает. Ты помнишь, что она, отпуская тебя в первый раз
гулять со мною, назвала меня в шутку своим сыном и сказала: смотри же,
береги сестрицу! Скажи, Наталья Петровна, как думает обо мне твоя матушка?
— К чему об этом спрашивать? Ты сам знаешь, что ты для нее сделал.
— И всякий сделал бы то же на моем месте. А ты, Наталья Петровна, как
обо мне думаешь?
— Ах, какая молния!.. Право, нам пора домой... мы и не приметим, как
набежит туча.
Наталья хотела встать, но Василий взял ее за руку. Сердце бедной
девушки забилось, как птичка, попавшая в силок; едва дыша, она не смела
поднять глаз, потупленных в землю. Бурмистров чувствовал, как дрожала рука
ее. На длинных ресницах блеснула слеза, покатилась по разгоревшейся щеке и
упала на пучок васильков, который украшал грудь девушки. Василий, устремив
на нее взор, выражавший чувства, на языке человеческом невыразимые, сказал
ей:
— Матушка твоя, шутя, назвала меня своим сыном. Но если б она сказала
это не в шутку, то я был бы счастливейшим человеком в мире. От тебя
зависит; милая Наталья, мое счастие. Скажи: любишь ли ты меня столько же,
сколько я тебя люблю? Согласишься ли идти к венцу со мною? Реши судьбу
мою. Скажи: да или нет?
Наталья молчала. Прерывистое дыхание и прелестные, полуоткрытые уста
показывали всю силу ее душевного волнения.
— Не стыдись меня, милая! Скажи мне то словами, что давно уже
говорили мне твои прекрасные глаза. Неужели я обманывался?
— Я должна во всем повиноваться матушке, — сказала Наталья трепещущим
голосом. — Если она велит мне...
— Нет, милая Наталья, я не сомневаюсь, что матушка твоя согласится на
брак наш; но я тогда только вполне буду счастлив, когда уверюсь, что ты
волею идешь за меня, что ты меня любишь. Скажи: любишь или нет?.. Но ты
Молчишь! Итак... нет!.. Прости меня, Наталья Петровна, что я тебя
встревожил, — продолжал Василий, опустив ее руку. — Забудем разговор наш.
Вижу, что я обманулся в надежде. Завтра же на коня: поеду, куда глаза
глядят! Без тебя нигде не найти мне счастия. Ты скоро забудешь меня, но я,
где бы ни был, буду тебя помнить, буду любить тебя, любить до гробовой
доски!
Крупные слезы покатились по пылающим щекам девушки. Закрыв глаза
одною рукою, тихонько подала она другую Василию и произнесла едва слышным
голосом:
— Люби меня!
В это время яркая молния осветила приближавшуюся грозную тучу, и
грянул сильный гром; поднявшийся ветер закачал вершины дерев, в густоте
бора раздался ружейный выстрел, но счастливцы ничего не видали и не
слыхали: они как будто улетели на небо.
Возвращаясь домой, они старались передать друг другу все надежды и
опасения, все радости и печали, которые попеременно наполняли сердца их со
времени первого свидания. Казалось, они боялись упустить случай высказать
все, что таили так долго в глубине сердца. С некоторым удивлением и с
неизъяснимо-сладостным чувством предаваясь взаимной откровенности, которая
казалась им за полчаса невозможною, они и не приметили, как дошли до
Ласточкина Гнезда. Несмотря на их усталость, оба досадовали, что дорога не
продлилась еще на несколько верст для того, чтобы они успели все мысли,
все чувства, наполнявшие сердца их блаженством, сообщить друг другу. Им
представлялось, что вся природа разделяет их счастие. Шум ветра,
потрясавшего ветви дерев, плескание волн, рассыпавшихся седою пеною на
берегу озера, и удары грома казались им выражением радости, голосом любви,
одушевляющей и неодушевленную даже природу.
В тот же вечер вдова Смирнова благословила образом Спасителя дочь
свою и Василья и, обнимая их, со слезами радости назвала двух счастливцев
милыми детьми.
С указательного, нежного пальчика Натальи переместилось золотое
кольцо на мизинец Василья, а он за этот подарок поблагодарил невесту
жемчужным ожерельем, которое досталось ему в наследство от матери. Всякий,
кто женится или женился по любви, знает, каким необыкновенно сладостным
чувством это небольшое слово «невеста», произносимое в первый раз,
наполняет сердце.
Хозяйка, узнав о помолвке своего племянника, показала необыкновенный
свой дар красноречия, прочитав без отдыха и скороговоркою длинное
поздравление, со всеми употребительными и до сих пор между простым народом
в подобным случаях прибаутками и присловицами: потом побежала она в чулан,
принесла оттуда фляжку с настойкой и глиняный стакан, принудила старуху
Смирнову поздравить жениха и невесту и налила стакан снова.
— Дай вам Господи, — сказала она, — совет да любовь, прожить сто лет
да двадцать и завестись таким же домком, какой я себе построила! — Потом,
выпив стакан и поставя его на столе, Семирамида затянула веселую свадебную
песню; подперла одну руку в бок, а в другую взяв платок, начала им
размахивать, притопывая ногами, приподнимая то одно, то другое плечо и
кружась на одном месте.
На другой день, когда Василий ушел гулять с невестою, тетка его,
призвав всех своих крестьян, приказала перегородить досками нижнюю свою
горницу и прорубить посредине дверь, которую она завесила простынею. Из
полотна, данного помещицею, жены и дочери крестьян сшили перину и подушки
и набили их сеном. К стене велела она прикрепить тонкими дощечками
половину разбитого своего зеркала, в которое не без труда можно было
узнать себя без привычки, потому что поверхность стекла была не очень
гладка. При всем том она имела полное право гордиться и этим зеркалом: в
то время не только в избе небогатой помещицы, но и в домах знатных людей
зеркала почитались за большую редкость.
— Ну! — сказала она, отпустив крестьян и крестьянок и осматривая
приготовленную ею горницу. — Вот и спальня готова! Все мигом скипело!
То-то племянник подивуется!
Бурмистров, возвратясь с гулянья, в самом деле удивился неожиданной
перестройке дома и от искреннего сердца благодарил тетку за ее усердие.
Наталья, услышав, что Мавра Савишна называет новую комнату спальнею
Василья, покраснела и убежала в сад Семирамиды, несмотря на убедительные
приглашения осмотреть архитектурное ее произведение.
— Взглянь-ка, племянник, — говорила Мавра Савишна, — здесь и зеркало
есть!
Бурмистров, взглянув в зеркало, чуть-чуть не захохотал: хотя он был
редкой красоты мужчина, но в зеркале увидел какого-то калмыка, очень
неблагообразного; неровное зеркало переделало все лицо Василья по-своему.
День, назначенный для свадьбы, по окончании Петрова поста, в начале
июля, приближался. Василий, оседлав свою лошадь, поехал в село Погорелово,
где по словам тетки, мог купить все, что только было нужно для его
свадьбы. Приехав в село, он прежде всего отыскал священника. Не объявив
ему своего имени и сказав, что он желает по некоторым причинам приехать из
Москвы в село венчаться с своею невестою, Бурмистров спросил, можно ли
будет обвенчать его без лишних свидетелей?
— Да почему твоя милость так таиться хочет? Согласны ли родители на
ваш брак?
— У меня родители давно скончались, а у невесты жива одна мать; она
приедет вместе с нами. Нельзя ли, батюшка, сделать так, чтоб, кроме нас,
никого не было в церкви? Я бы за это тебе очень был благодарен.
— Чтоб никого не было в церкви? Гм! Это сделать будет трудненько.
Надобно, по крайней мере, чтоб приехало с вами несколько свидетелей; а то
этак, пожалуй, и на родной обвенчаешь. Нарушить мою обязанность я не
соглашусь ни за что в свете. Старинный знакомец мой, покойный отец Петр,
по прозванию Смирнов, попал было раз в большие хлопоты.
— А! так ты был знаком с ним, батюшка?
— Как же! Я до сих пор, как случится быть в Москве, навещаю старушку,
вдову его. Жива ли она? Уж я ее года с два не видал.
— Жива и здорова. Пожалуй, я ее попрошу приехать со мною. И она тебе
скажет, что никакого препятствия к моему браку нет.
— Хорошо, хорошо! Мне очень приятно будет с нею повидаться.
— Нельзя ли будет обвенчать меня попозже вечером или даже ночью?
— Ночью? Гм! А вдова-то Смирнова будет с вами?
— Будет.
— Пожалуй, если уж тебе так хочется. Да что это тебе так вздумалось?
Кто венчается ночью? Воля твоя, а уж верно тут что-нибудь да есть.
— После венца я тебе все объясню, батюшка. Ты сам увидишь, что
причины моего желания основательны и никак не могут ввести тебя в
какие-нибудь хлопоты.
— Ладно! Хорошо! А это что? — продолжал священник, увидев, что
Бурмистров, положил ему на стол кожаный кошелек. — Нет, нет, воля твоя, я
не возьму! После свадьбы, если ты захочешь чем-нибудь поблагодарить меня,
я не откажусь: у меня большое семейство. А теперь я не приму ничего!
— Мне бы хотелось, батюшка, чтоб разговор наш остался между нами и...
— Обещаю тебе, что все останется в тайне. Я не сделаю вреда ближнему
нескромностию, хотя и не знаю, в чем состоит этот вред. Возьми же, сделай
милость, назад свой подарок.
Бурмистров принужден был взять назад кошелек и простился с
священником. Выйдя на крыльцо, он чрезвычайно удивился: лошадь его,
которая была привязана к перилам, исчезла. Думая, что она сорвалась к
убежала, он вышел за ворота.
— Держи! хватай его! — раздался крик. Толпа крестьян окружила
Бурмистрова.
Вовсе не ожидав такого внезапного нападения, он не успел обнажить
своей сабли; его обезоружили и связали. В одном крестьянине узнал он
переодетого десятника стрелецкого Титова полка. Десятник сел с ним вместе
в телегу, стоявшую у ворот. Несколько конных стрельцов, переодетых в
крестьянское платье, окружили их.
— Вези! — закричал ямщику десятник, и вскоре телега, сопровождаемая
стрельцами, выехала из села на большую дорогу. Толпа любопытных поселянок
и мальчишек смотрела вслед за ними.
— Куда это, кумушка, его повезли? — спросила одна поселянка у другой.
— Знать, в Москву.
— Да зачем это? Как его веревками-то, бедного, скрутили!
— Видно, он из Нарышкиных али изменник какой. Взглянь, как скачут:
пыль столбом!
— Жаль его, горемычного!
— И! что его жалеть, кумушка, поделом вору и мука!
Конец второй части
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I
С кем был! Куда меня закинула судьба!
Г р и б о е д о в.
Солнце уже закатилось, когда Бурмистрова привезли в Москву. Телега
остановилась в Китай-городе близ Посольского двора, у большого дома,
окруженного каменным забором*. Ворота отворились, и телега через обширный
двор подъехала к крыльцу.
_______________
* Царь Феодор Алексеевич в 1681 году указал в Китай-городе и Белом
строить непременно домы каменные и вместо деревянных заборов по большим
улицам ставить также каменные.
— У себя ли боярин? — спросил десятник вышедшего на крыльцо слугу.
— Дома. У него в гостях Иван Михайлович с крестным сыном.
— Скажи князю, что мы поймали зверя. Спроси: куда его посадить велит?
Слуга побежал в комнаты и, вскоре возвратясь, сказал десятнику, что
боярин с гостями ужинает и велел тотчас представить ему пойманного. Четыре
стрельца с обнаженными саблями и десятник ввели связанного Бурмистрова в
столовую и остановились у дверей.
— Добро пожаловать! — сказал сидевший подле Милославского старик в
боярском кафтане. Длинная седая борода, черные глаза, блиставшие из-под
нахмуренных бровей, и лоб, покрытый морщинами, придавали лицу старика
важность и суровость. Это был князь Иван Андреевич Хованский.
— Где ты поймал этого молодца? — спросил князь десятника.
— В селе Погорелове, верст за сорок от Москвы.
— Вот уж он куда успел лыжи направить! Нет, голубчик, хоть бы ты ушел
на дно морское, так я бы тебя и там отыскал! Ну что, Иван Михайлович, —
продолжал Хованский, обратясь к Милославскому, — умею я сдержать слово? Уж
коли я обещаю что-нибудь другу, так непременно исполню!
— Спасибо тебе, князь! — сказал Милославский. — Постараюсь отплатить
тебе услугу. Царевна Софья Алексеевна будет тебе очень благодарна.
— Что же с этим молодцом делать прикажешь? — спросил Хованский. — Я
его отдаю тебе головою. Вчера я подарил тебе затравленного зайца, а
сегодня Бурмистрова. Который зверь лучше?
— Оба хороши.
— Нет, батюшка, — возразил Лысков со злобною усмешкою, — последний
зверь лучше. Пословица говорит: блудлив, как кошка, а труслив, как заяц. А
Бурмистров похож и на зайца, и на кошку; стало быть, он зверь диковинный,
какой-нибудь заморский кот.
Милославский и Хованский засмеялись.
— А знаешь ли, Сидор, другую пословицу: не все коту масленица, бывает
и великий пост, — сказал Милославский. — И заморскому коту пришлось
попоститься.
Бурмистров, слушая все эти насмешки, с трудом мог скрывать кипевшее в
сердце негодование. Обнаружить свои чувства значило бы увеличить злобную
радость торжествующих врагов; поэтому он решился с видом хладнокровия на
все колкости не отвечать ни слова. Думая, что насмешки не достигают цели и
не язвят Бурмистрова, Милославский, вдруг приняв на себя важный вид,
спросил грозным голосом:
— Как смел ты украсть мою холопку? Отвечай, бездельник!
— Я не украл, а освободил несчастную девушку, закабаленную обманом.
Губы Милославского посинели и задрожали. Ударив кулаком по столу, он
вскочил, хотел что-то сказать, но не мог ничего выговорить, задыхаясь от
ярости. Даже Лысков испугался и облил себе бороду пивом из поднесенной им
в то время ко рту серебряной кружки.
— И, полно, Иван Михайлович, гневаться! — сказал Хованский, встав
из-за стола, взяв за руку и усаживая Милославского. — Пусть его полается!
Собака лает, ветер носит. Дай срок: авось запоет другим голосом!
— Куда ты скрыл мою холопку? — вскричал Милославский. — Сейчас
признавайся! Этим одним можешь спастись от ожидающей тебя казни!
— Никакие мучения и казни, — отвечал спокойно Бурмистров, — не
испугают меня и не принудят открыть убежища Натальи.
— Отведите его на тюремный двор! — закричал Милославский. — Скажите,
что я велел посадить его на цепь, за решетку! Я развяжу тебе язык!
Когда увели Бурмистрова, Милославский, обратясь к Лыскову, сказал:
— Напиши, Сидор, сегодня же доклад. Завтра утром поеду к царевне,
буду просить ее, чтобы велела этому злодею и бунтовщику Бурмистрову
отрубить голову!
— Не лучше ли, Иван Михайлович, — сказал Хованский, — отправить его в
Соловецкий монастырь и велеть, чтобы отвели ему на всю жизнь келейку? Там
под стенами, слыхал я, есть такие подвалы, что и поворотиться негде.
— Нет, Иван Андреевич, оттуда можно убежать. Да и на что долго его
мучить? Лучше разом дело кончить.
Простясь с Хованским, Милославский и Лысков, сев в карету,
отправились домой.
Через день, поздно вечером, Хованский получил следующую записку:
«Боярин Иван Михайлович Милославский, по тайному указу, посылает к
начальнику стрелецкого приказа, боярину князю Ивану Андреевичу Хованскому,
тюремного сидельца*, стрелецкого пятисотенного Ваську Бурмистрова,
которого за измену, многие его воровства и похвальбу смертным убийством
велено казнить смертию. Так как завтра будет венчание обоих царей, то
казнить его в эту же ночь, и не на площади, а где ты сам, князь,
придумаешь. Июня 24 дня 7190 года».
_______________
* Так называли в то время арестантов.
В этой записке была вложена другая. В ней было сказано: «Постарайся,
любезный друг Иван Андреевич, у Бурмистрова выведать: где скрывается
беглая моя холопка? Если он это объявит, то казнить его погоди. Тогда я
выпрошу ему помилование от смертной казни, и он будет только выслан из
Москвы в какой-нибудь дальний город, на всегдашнее житье. Обе эти записки
возврати мне, как в первый раз с тобою увидимся».
— А где тюремный сиделец? — спросил Хованский по прочтении записок,
обратясь к присланному с ними гонцу.
— Стоит на дворе, с сторожами.
— Вели его привести сюда да позови ко мне моего дворецкого. Потом
поезжай к боярину Ивану Михайловичу и скажи ему от меня, что все будет
исполнено по его желанию.
Гонец вышел, и чрез несколько времени ввели скованного Бурмистрова в
рабочую горницу князя.
— Идите домой! — сказал Хованский сторожам. — Тюремный сиделец
останется здесь.
Оставшись наедине с Бурмистровым, князь спросил:
— Не был ли родня тебе покойный гость Петр Бурмистров?
— Я сын его, — отвечал Василий.
— Сын? Жаль, что не в батюшку ты пошел! Я был с ним знаком.
Хованский прошел несколько раз взад и вперед по комнате.
— Что приказать изволишь? — спросил вошедший дворецкий, Савельич,
который, мимоходом сказать, отличался точностию в исполнении приказаний
своего господина, добродушною физиономией, длинным носом, и способностию
пить запоем две недели сряду, а иногда и более.
— Есть ли у меня в тюрьме порожнее место?
— Есть два, боярин. Одно в чулане, под лестницей, а другое на
чердаке, где сидел недавно жилец Елизаров за то, что не снял на улице
перед твоей милостью шапки.
— Отведи туда вот этого и ключ принеси ко мне.
— А цепи-то снять прикажешь?
— Нет, не снимай!
Дворецкий повел Бурмистрова к каменному, в два яруса, строению,
которое примыкало к забору, окружавшему двор. Проходя по темному чердаку,
Василий приметил справа и слева несколько обитых железом дверей, на
которых висели большие замки; у одной из них дворецкий остановился,
отворил ее и, введя Бурмистрова, запер его. Осмотрев новое свое жилище,
Василий при свете месяца, проникавшем сквозь железную решетку узкого окна,
увидел у стены деревянную скамью и небольшой стол, на котором стояла
глиняная кружка с водою и лежал кусок черствого хлеба. Сквозь покрытое
пылью и паутиною стекло окна Василий рассмотрел длинную улицу, которая
вела на Красную площадь, а вдали — Кремль и колокольню Ивана Великого.
Усталость принудила Бурмистрова лечь на скамью, и он вскоре погрузился в
сон. За полчаса до полуночи, когда отдаленный колокол на Фроловской башне
пробил третий час ночи, стук замка у дверей разбудил Василья. С фонарем в
руке вошел к нему Хованский.
— Прочитай! — сказал князь, подавая ему обе записки Милославского и
поставив фонарь на стол.
Бегло прочитав бумаги, Василий возвратил их князю.
— Ну, что ж? — спросил Хованский. — Скажешь ли, где беглая холопка
Ивана Михайловича?
— Никогда!
— Подумай хорошенько, — продолжал Хованский, — если ты будешь
упорствовать, то прежде, нежели явится утренняя заря, труп твой, с
отрубленною головою, будет уже зарыт в лесу, без богослужения, а душа твоя
низвергнется в преисподнюю, в огонь вечный, уготованный для грешников.
— За предлагаемую цену не куплю я жизни! — отвечал с твердостью
Бурмистров. — Милославский истощил уже надо мною все мучения пытки, но
понапрасну. Охотно пожертвую и жизнию для спасения Натальи! Прошу одной
только милости: позволить мне по-христиански приготовиться к смерти.
— Сотвори крестное знамение, — сказал Хованский.
Бурмистров, пристально взглянув на князя, перекрестился.
— Ты не можешь умереть по-христиански! — сказал князь, приметив, что
Василий крестился тремя, а не двумя сложенными пальцами. — Ты
богоотступник! Ты отрекся от д р е в н е г о б л а г о ч е с т и я и
святой веры отцов. Душа твоя — добыча врага человеков и будет сожжена
огнем вечным.
— Я уповаю на милосердие Спасителя! — сказал с жаром Бурмистров. —
Вечный огонь любви Его пылал еще до сотворения мира; этот огонь
оживотворил вселенную и дал бытие человеку; этот огонь в лучах откровения
и благодати блещет с Неба, освещает путь жизни смертного, согревает сердце
верующего и надеющегося и в смертный час наполняет дивным спокойствием
душу всякого, кто не помрачил ее неверием и преступлениями, кто покаянием
очистил ее пред смертию. Это спокойствие должно удостоверять нас, что
вечный огонь любви и за могилою не угаснет и наполнит сердце блаженством,
которого оно на земле напрасно ищет!
— Я вижу, что ты заблудшая овца, которую еще можно исхитить из стада
козлищ. В Писании сказано, что обративший грешника на путь правды спасет
душу от смерти и покроет множество грехов. Знай, что я держусь древнего
благочестия. Твой покойный отец был ревностный его поборник. Я докажу тебе
истину веры моей не словами, а делом. Отлагаю твою казнь. Если успею
обратить тебя на путь истинный, то спасу тебя не только от смерти
временной, но и от смерти второй и вечной. Милославскому скажу завтра, что
ты уже казнен, а тебе принесу драгоценную книгу, которая откроет тебе
заблуждение твое и наставит тебя на путь правый. Буду часто с тобой
беседовать и вступать в словопрения, чтобы духовные очи твои прозрели
истину.
Сказав это, Хованский вышел. Чрез несколько времени дворецкий князя
принес подушку, толстую книгу в старом переплете, жареную курицу и кружку
с смородинным медом. Сняв цепи с Бурмистрова, дворецкий поставил
принесенный им ужин на стол, подушку положил на скамью, а книгу подал
Бурмистрову.
— Боярин велел сказать, что жалует тебя подушкою для сна, пищею и
питьем для подкрепления тела и книгою для исцеления души. Кажись, так!
Ведь он у нас мудрен: любит говорить свысока; иной раз и не поймешь его.
— Благодари князя! — сказал Бурмистров дворецкому.
— Ладно, поблагодарю, — отвечал дворецкий, зевая. — Нашему боярину и
ночью не спится, и
...Закладка в соц.сетях
