Жанр: Электронное издание
Strelcy
...о будет со мною? — говорила девушка, заливаясь
слезами. — После смерти моих родителей дядюшка призрел меня. Злодеи убили
второго отца моего! Теперь я сирота беспомощная! Где приклоню я голову?
— Успокойся, Ольга Андреевна! — сказал ей Бурмистров. — Бог не
оставляет сирот.
Вскоре после полудня Василий, собрав свою роту, отправился с девушкой
в Погорелово и встречен был за воротами восхищенною Натальею, старухою
Смирновою, отцом Павлом и Маврою Савишною. Все вошли в горницу. Расспросам
не было конца. Когда Василий рассказал, между прочим, как спас он
приведенную им с собой девушку от смерти, то Наталья, взяв ее ласково за
руку, посадила подле себя и всеми силами старалась ее утешить. Ольга
горько плакала.
— Ах, Господи, Господи! — восклицала Мавра Савишна, слушая рассказ
Бурмистрова, — так это ты, горемычная моя пташечка, осталась на белом
свете сиротинкою! Неужто у тебя после покойного твоего дядюшки — дай Бог
ему царство небесное! — никого из роденьки-то не осталось?
— Никого! — отвечала Ольга, рыдая.
— Не плачь, не плачь, мое красное солнышко: коли нет у тебя родни,
так будь же ты моею дочерью. Батюшка-царь защитил меня, бедную. Есть
теперь у меня деревнишка и с домиком; будет с нас, не умрем с голоду.
Обними меня, старуху, моя сиротиночка!
Ольга, пораженная таким неожиданным великодушием и тронутая нежными
ласками новой своей благотворительницы, бросилась на шею Мавре Савишне и
начала целовать ее руки. Последняя хотела что-то оказать, но не могла и,
обнимая Ольгу, навзрыд заплакала. Все были тронуты.
— Господь вознаградит тебя за твое доброе дело, Мавра Савишна! —
сказал отец Павел.
— И, батюшка, не меня вознаградит, а тебя. У кого я переняла делать
добро ближним? Как бы не ты, так я бы с голоду померла. Было время, сама
ходила по миру!
По общему совету положено было, чтобы Бурмистров свез Ольгу сначала в
Преображенское, чтобы представить ее царю Петру, а потом приехал бы с нею
в Ласточкино Гнездо, куда Мавра Савишна со старухой Смирновой и Натальею
намеревалась через день отправиться.
Приехавши с Ольгою в село Преображенское, Василий пошел с нею ко
дворцу; за ним следовала рота потешных. Царь сидел у окна с матерью своей,
Натальею Кирилловной, и супругою, Евдокиею Феодоровной*. Увидев
Бурмистрова, он взглянул в окно и спросил его:
— Ну что, исполнил ли ты мое поручение? А это что за девушка? Верно,
твоя невеста?
_______________
* Царь Петр Алексеевич вступил в брак 27 генваря 1689 года с Евдокиею
Феодоровной Лопухиною.
— Это, государь, племянница дворянина Сытина, убитого раскольниками.
Они хотели ее сжечь вместе с собою.
— Сжечь вместе с собою! — воскликнул Петр. — Войди сюда вместе с
девушкой.
Бурмистров, войдя во дворец, подробно рассказал все царю.
— Это ужасно, — повторял Петр, слушая Василия и несколько раз
вскакивая с кресел. — Вот плоды невежества! Изуверы губили других, сожгли
самих себя, хотели сжечь эту бедную девушку, и все были уверены, что они
делают добро и угождают Богу.
— Они более жалки, нежели преступны, — сказал Лефор, стоявший возле
кресел Петра. — Просвети, государь, подданных твоих. Просвещение отвратит
гораздо более злодейств и преступлений, нежели самые строгие казни.
— Да, любезный Франц! — воскликнул с жаром Петр, схватив за руку
Лефора, — даю тебе слово: целую жизнь стремиться к просвещению моих
подданных.
— Остались ли у тебя родственники после погибшего дяди? — спросила
Ольгу царица Наталья Кирилловна.
— Нет, государыня, никого не осталось, — отвечала Ольга дрожащим от
робости голосом. — Тетка моего избавителя берет меня к себе в дом вместо
дочери.
— Твоя тетка? — спросил Петр Бурмистрова, — та самая, у которой
Лысков отнял поместье?
— Та самая, государь!
— Скажи ей, что если Лысков и кто бы то ни был станет как-нибудь
притеснять ее, то пусть она прямо приезжает ко мне с жалобою — я буду ее
постоянный защитник и покровитель.
— Отдай твоей новой матери этот небольшой подарок, — сказала царица
Наталья Кирилловна, сняв с руки золотой перстень с драгоценным яхонтом и
подавая Ольге. — Скажи ей, чтобы она уведомила меня, когда станет выдавать
тебя замуж, я дам тогда тебе приданое и сама вышью для тебя подвенечное
покрывало.
— Чем заслужила я такую милость, матушка-царица? — сказала со слезами
на главах Ольга, бросясь на колени пред Натальей Кирилловной.
— Можно ли и мне подарить этой девушке перстень? — спросила царя на
ухо юная прелестная супруга его. Несколько раз заметив бережливость Петра,
она без согласия его не решалась ни на какую издержку.
Петр легким наклонением головы изъявил согласие, и молодая царица,
подавши Ольге со своей руки перстень с рубином, до слез была растрогана
пламенным и вместе почтительным изъявлением ее благодарности.
— Ну, пятисотенный! — сказал Петр Бурмистрову, — спасибо тебе за твою
службу! Чем же наградить тебя?.. Хочешь ли ты служить у меня, в
Преображенском? Да что тебя спрашивать, по глазам вижу, что хочешь. Я
жалую тебя ротмистром. Ты, как я заметил, славно верхом ездишь. Здесь есть
у меня особая конная рота, ее зовут Налеты*. Объяви им, любезный Франц,
что назначил Бурмистрова их начальником. Итак, ты остаешься, новый
ротмистр, здесь. Ах, да, совсем забыл! Прежде тебе надобно жениться.
Отвези эту девушку к своей тетке, потом женись и приезжай с твоею молодою
женою ко мне в Преображенское. Пойдем, любезный Франц! — продолжал Петр,
обратясь к Лефору. — Надобно сказать спасибо солдатам третьей роты и их за
поход наградить.
_______________
* В то время были две особые роты: одна называлась Налеты, другая
Нахалы. Первая набрана была из охотников и боярских слуг, вторая
составлена была из людей, отданных в военную службу их господами. В 1694
году во время маневров, известных под именем Кожуховского похода, они
находились под командою князя Ромодановского со стороны потешных,
сражавшихся против стрельцов. В «Опыте трудов Вольного Российского
Собрания» в IV части сказано, что Нахалы были конные, а Налеты — пешие; но
нет сомнения, что это показание должно понимать наоборот. Самое название
Налеты доказывает, что они составляли конную роту, а Нахалы, следственно,
пешую.
Петр вышел с Лефором из горницы, потрепав мимоходом Бурмистрова по
плечу и примолвив:
— Прощай, ротмистр, до свидания!
Обе царицы между тем подошли к растворенному окну, из которого видна
была стоявшая пред дворцом третья рота.
Бурмистров и Ольга вышли из дворца и отправились в Ласточкино Гнездо.
Мавра Савишна, бывшая уже там с Натальей и ее матерью, выбежала в сени
навстречу племяннику. Кто опишет восторг ее, когда Ольга подала ей подарок
царицы! Она ничего не могла сказать, упала на колени и, целуя с жаром
перстень, навзрыд плакала.
Ольга осталась у своей новой матери, а Бурмистров, рассказав тетке
все подробности его поездки в Преображенское, сел на коня и поскакал в
Погорелово, чтобы сообщить все отцу Павлу и посоветоваться с ним о своем
браке. Тогда наступал июнь месяц, и через день начинался Петров пост,
поэтому Василий принужден был отложить на несколько недель свою свадьбу.
VII
К чему нам служит власть, когда, ее имея.
Не властны мы себе счастливыми творить,
И сердца своего покоить не умея,
Возможем ли другим спокойствие дарить?
К а р а м з и н.
— Нет, князь, — говорила царевна София ближнему боярину царственной
печати и государственных великих посольских дел сберегателю князю Василию
Васильевичу Голицыну*. — Не стану, не могу сносить этого долее! Мальчик
смеет мне противиться и мешаться в дела правления! Скажи мне откровенно,
какие меры всего лучше принять для отвращения всех этих беспорядков?
_______________
* Многие из летописей наших и некоторые писатели, как русские, так и
иностранные, приписывают князю Голицыну разные преступные умыслы против
Петра Великого, но самый приговор, состоявшийся об этом боярине, его
оправдывает. Он обвинен был только в том, что угождал царевне Софии,
докладывал ей дела без ведома обоих царей и писал в грамотах и других
бумагах имя Софии вместе с именами государей. Еще была ему поставлена в
вину безуспешность крымского похода. Он был наказан лишением боярства и
имения и сослан сначала в Яренск, а потом в Пустозерск. Де ла Невиль см.
(De la Neuville. Relation curieuse et nouvelle de Moscow, ala Haye, 1699),
живший несколько времени в Москве, в доме князя, описывает его человеком
великого ума. По свидетельству его, он был самый образованный из всех
тогдашних бояр, знал латинский язык и вообще отличался любовию к
просвещению.
— Государыня! ты знаешь мое искреннее усердие к твоему царскому
величеству: я готов исполнить все, что ты мне приказать изволишь; я знаю,
что государыня, подобная тебе в мудрости, никогда не повелит
верноподданному предпринять что-нибудь несогласное с совестию и его
долгом.
— Я требую совета, а не исполнения моих повелений.
— Не смею ничего советовать в таком важном деле, государыня. Одна
твоя мудрость может указать то, что предпринять должно. Долг мой, как и
всякого нелицемерного слуги твоего, состоит в беспрекословном и ревностном
исполнении воли твоей.
— Ты удивляешь меня, князь. Если б я давно не знала тебя и менее была
уверена в твоем усердии ко мне, то легко могла бы подумать, что ты,
подобно многим другим боярам, держишься стороны моего младшего брата в
надежде получить от него более милостей, нежели от меня. Неужели мальчик
может лучше меня управлять государством, ценить и награждать заслуги и
отдавать каждому свое? Ты еще помнишь, я думаю, что брат мой не хотел
пустить тебя на глаза после возвращения твоего из крымского похода. Я
знала, я могла усмотреть истинные причины неудач твоих. Я не уважила
голоса твоих завистников и клеветников. Им легко было воспользоваться
неопытностию ребенка, которая могла бы погубить тебя, если б я не
защитила, не спасла тебя. Вместо опалы, которая тебе грозила, ты получил
за крымский поход награду*. Ты не забыл еще, князь, кого ты благодарил за
это?
_______________
* Голицын получил за второй крымский поход в награду кубок золоченый
с кровлею, кафтан золотой на соболях, денежные придачи 300 рублев да
вотчину в Суздальском уезде село Решму и Юмохонскую волость. См. Полн.
Собрание законов Российской Империи. Т. III. С. 25.
— Скорее солнце пойдет от запада к востоку, нежели я забуду все
милости твоего царского величества.
— Отчего же ты так боишься посоветовать мне, как остановить шалости
гордого и своенравного мальчика, руководимого советами врагов моих? Поверю
ли я, что брат мой, которого до сих пор занимают в Преображенском одни
детские забавы, без постороннего влияния мог мешаться в дела правления и
причинять мне беспрестанные досады? Ясно, что его именем действуют другие,
поопытнее и постарше его. Ты понимаешь меня; тебе хорошо известны мои
недоброжелатели.
— Я осмеливаюсь думать иначе, государыня. Царь Петр Алексеевич по
дарованиям и зрелости ума своего не похож на семнадцатилетнего юношу. Он
любит, чтобы ему в глаза говорили правду, и умеет пользоваться советами.
Могу, однако ж, уверить твое царское величество, что, по моим замечаниям,
не другие чрез него действуют, а он сам везде первый идет впереди.
— Мудрено поверить!.. Но если б это было и справедливо, то я найду
средство остановить его. Он не лишит меня принадлежащей мне власти. Я
знаю, что вся цель его состоит в этом.
— Ничего не смею на это сказать, государыня. Права его участвовать в
делах правления неоспоримы. Ты сама, государыня, их признала: семь лет
тому назад по воле твоей Петр Алексеевич вместе с Иоанном Алексеевичем был
венчан на царство.
— Что ж ты сказать этим хочешь? — воскликнула София, гневно посмотрев
на князя. — Не думаешь ли ты, что я устрашусь мальчика и решусь погубить
Россию, предоставя ему одному управление, для которого он еще и слишком
молод, и слишком неопытен?
— Боже меня сохрани от этой мысли! Я только считаю, что всего было бы
лучше сблизиться с царем Петром Алексеевичем. Разрыв с ним опасен для
твоего царского величества. Уступчивость и ласка гораздо более на него
подействуют, нежели пренебрежение к нему и явная с ним ссора. Он будет
доволен и самым малым участием в делах правления. Ласковость твоя
совершенно его обезоружит.
— Неужели ты думаешь, что я себя унижу до такой степени и стану
искать благосклонности моего меньшего брата? Пусть он прежде ищет моей! И
чем он может мне быть опасен? Все подданные любят меня, все стрельцы
готовы по первому моему слову пролить за меня кровь свою!
— Его потешные, государыня... я давно уже говорил, что...
— Его потешные мне смешны! Они тешат меня более, нежели их
повелителя. Пусть забавляется он с ними и с иноземными побродягами в
Преображенском. Почему же не позволить ребяческой игры ребенку?
— Окольничий Федор Иванович Шакловитый, — сказала постельница
царевны, — просит дозволения предстать пред светлые очи твоего царского
величества.
— Позови его сюда.
Шакловитый, помолясь перед образом, висевшим в переднем углу, низко
поклонился царевне и подал ей жалобу Лыскова. София, прочитав эту бумагу,
покраснела от гнева.
— Прочитай, — воскликнула она, подавая челобитную Лыскова князю
Голицыну. — Не посоветуешь ли ты после этого сблизиться с моим братом?
Голицын начал внимательно читать бумагу, а Шакловитый между тем,
пользуясь произведенным на Софию впечатлением, начал говорить ей:
— Если и вперед все так пойдет, то немного можно ожидать доброго. Ты
повелеваешь, государыня, казнить бунтовщика, а Петр Алексеевич его
защищает; ты приказываешь отдать помещику беглую холопку, а меньшой брат
твоего царского величества освобождает ее от кабалы да выгоняет еще
помещика из деревни и отдает ее какой-то нищей.
— Я прекращу эти беспорядки! — воскликнула София. — Приказываю тебе
сегодня же схватить и казнить бунтовщика Бурмистрова; холопку Наталью
возвратить Лыскову; отнятую у него деревню также отдать ему. Употреби для
этого целый полк стрельцов, если нужно.
— А я бы думал поступить иначе, государыня. Торопиться не нужно.
Пусть в Москве поболее об этом деле заговорят, а там будет видно, что
всего лучше предпринять.
— И мне так же кажется, — сказал князь Голицын, — что осторожнее
будет наперед объясниться с царем Петром Алексеевичем: он увидит свою
ошибку и, без сомнения, охотно ее поправит.
— Благодарю тебя за твой совет, князь! — сказала София, стараясь
казаться спокойною. — Сходи теперь же к святейшему патриарху и скажи ему,
чтобы он завтра утром приехал ко мне.
Когда Голицын ушел, то Шакловитый, посмотрев насмешливо ему вслед,
сказал:
— Хитростью похож он на лисицу, а трусостью на зайца. Мне кажется,
что он держится стороны врагов твоих, государыня.
— Я узнаю это, — отвечала София.
— Зачем, государыня, послала ты его к святейшему патриарху? Неужели
хочешь ты с святым отцом в таком деле советоваться? Положись на одного
меня. Из всех слуг твоих я самый преданный и усердный. Я доказал тебе это
и еще докажу на деле.
— Я уверена в этом. Я удалила Голицына для того только, чтобы
поговорить с тобой наедине. Посмотри: нет ли кого за этой дверью?..
— Никого нет, государыня! — отвечал Шакловитый, растворив дверь и
заглянув в другую комнату.
Дверь снова затворилась. Часа через три Шакловитый вышел из горницы
царевны Софии и поехал к полковнику Циклеру. Возвратясь домой, он велел
призвать к себе полковника Петрова и подполковника Чермного. Они ушли от
него ровно в полночь.
VIII
Вдруг начал тмиться неба свод —
Мрачнее и мрачнее:
За тучей грозною идет
Другая вслед грознее.
Ж у к о в с к и й.
Петров пост прошел, и наступил июль месяц. Бурмистров в Ласточкином
Гнезде занемог, и свадьба его была отложена до его выздоровления. Не
прежде, как в начале августа, он выздоровел. Спеша исполнить повеление
царя, приказавшего ему приехать тотчас после женитьбы на службу в
Преображенское, он просил Мавру Савишну как можно скорее сделать все
нужные приготовления к его свадьбе. По ее назначению Василий с невестою,
старуха Смирнова и сама. Мавра Савишна с Ольгою отправились в село
Погорелово, чтобы отпраздновать в тот же день сговоры в доме отца Павла;
на другой день положено было обвенчать Василья и Наталью, а на третий
хотели они отправиться в Преображенское.
Брат Натальи, Андрей, который уже кончил академический курс, купец
Лаптев с женою и капитан Лыков приехали по приглашению на сговор Василья.
Бурмистрова благословили образом и хлебом-солью Лаптев и жена его, а
Наталью — ее мать и капитан Лыков, принявший на себя с величайшим
удовольствием звание посаженого отца невесты. Отец Павел, совершив обряд
обручения, соединил руки жениха и невесты. Начались поздравления, и Мавра
Савишна в малиновом штофном сарафане, который подарил ей племянник,
явилась из другой горницы с торжествующим лицом и с большим подносом,
уставленным серебряными чарками. Проговорив длинное поздравление
обрученным, она начала потчевать всех вином. Андрей, приподняв чарку и
любуясь резьбою на ней, сказал:
— Какая роскошь и прелесть! Не знаешь, чему отдать предпочтение:
содержащему или содержимому?
— Выкушай, Андрей Петрович, за здравие обрученных! — сказала Мавра
Савишна, кланяясь.
— Если б я был Анакреон, то написал бы стихи на эту чарку.
— Ну, ну, хорошо! Выкушай-ка скорее, а там, пожалуй, пиши что хочешь
на чарке.
Андрей, усмехнувшись, выпил вино и, обратясь к Бурмистрову, спросил:
— Откуда, Василий Петрович, взялись на твоих сговорах такие богатые
сосуды? У иного боярина этаких нет.
— Не знаю, — отвечал Василий. — Спроси у тетушки об этом.
— Эти чарки привезены в подарок обрученным их милостью, — отвечала
Мавра Савишна, указывая на Лаптева и жену его.
Бурмистров и Наталья, несмотря на все их отговорки, принуждены были
принять подарок и от искреннего сердца поблагодарили старинных своих
знакомцев.
— Славная чарка! — воскликнул Лыков. — Из этакой не грех и еще
выпить; да и вино-то не худо. Кажется, французское?
— Заморское, батюшка, заморское! — отвечала Мавра Савишна, наливая
чарку.
— Да уж налей всем, а не мне одному.
Когда все чарки были наполнены, Лыков, встав со скамьи, воскликнул:
— За здравие нашего отца-царя Петра Алексеевича!
— За это здоровье и я выпью, хоть мне и одной чарки много! — сказал
отец Павел, также встав со скамьи, и запел дрожащим стариковским
голосом: — Многая лета!
Стройный голос Василья соединился с голосом старика. Лыков запел
басом двумя тонами ниже, а Лаптев одним тоном выше; жена его и Мавра
Савишна своими звонкими голосами покрыли весь хор, а Андрей в восторге
затянул такие вариации, что всех певцов сбил с толку. Все замолчали. Одна
старушка Смирнова, крестясь, продолжала повторять шепотом: — Многая лета!
После этого начались разговоры о столичных новостях.
— Как жаль, что тебя не было в Москве осьмого июля! — сказал Лыков
Бурмистрову. — Уж полюбовался бы ты на царя Петра Алексеевича. Показал он
себя! Нечего сказать! Софья-то Алексеевна со стыда сгорела.
— Как, разве случилось что-нибудь особенное? — спросил Василий.
— Да ты, видно, ничего еще не слыхал. Я тебе расскажу. В день
крестного хода из Успенского собора в собор Казанской Божией Матери оба
царя и царевна приехали на обедню. После службы, когда святейший патриарх
со крестами вышел из Успенского собора, Софья Алексеевна в царском одеянии
хотела идти вместе с царями. Я кое-как протеснился сквозь толпу к их
царским величествам поближе и услышал, что царь Петр Алексеевич говорит
царевне: «Тебе, сестрица, неприлично идти в крестном ходе вместе с нами;
этого никогда не водилось. Женщины не должны участвовать в подобных
торжествах». — «Я знаю, что делаю!» — отвечала Софья Алексеевна, гневно
посмотрев на царя, а он вдруг отошел в сторону, махнул своему конюшему,
велел подвести свою лошадь, вскочил на нее, да и уехал в Коломенское.
Царевна переменилась в лице, сперва покраснела, а потом вдруг побледнела и
начала что-то говорить царю Иоанну Алексеевичу. Все на нее глаза так и
уставили. Привязалась ко мне, на грех, какая-то полоумная баба, видно,
глухая, да и ну меня спрашивать: «Куда это батюшка-то царь Петр Алексеевич
поехал?». И добро бы тихонько спрашивала, а то кричит во все горло. Я того
и смотрю, что царевна ее услышит, мигаю дуре, дернул ее раза два за
сарафан — куда тебе! Ничего не понимает! Я как-нибудь от нее, а она за
мной, схватила меня, окаянная, за полу, охает, крестится и кричит: «Уж не
злодеи ли стрельцы опять что-нибудь затеяли? Видно, их, воров, царь-то
батюшка испугался? Не оставь меня, бедную, проводи до дому, отец родной!
Ты человек военный: заступись за меня. Мне одной сквозь народ не
продраться. Убьют меня, злодеи, ни за что ни про что!». Ах, черт возьми!
Как бы случилось это не на крестном ходе, да царевна была не близко, уж я
бы дал знать себя этой бабе, уж я бы ее образумил!
— По всей Москве, — сказала Лаптева, — несколько дней только и речей
было, что об этом. Сказывала мне кума, что царевна разгневалась так на
братца, что и не приведи Господи!
— Молчи, жена! — воскликнул Лаптев, гладя бороду. — Не наше дело!
— Кума-то сказывала еще, что злодеи-стрельцы опять начинают на
площадях сбираться, грозятся и похваляются...
— Да перестанешь ли ты, трещотка! — закричал Лаптев.
— Пусть я трещотка, а уж бунту нам не миновать.
— Я того же мнения, — сказал важно Андрей, осушавший в это время
пятую чарку французского вина. — Да нет, если правду сказать, то и
родственники царя Петра Алексеевича поступают неблагоразумно. Я сам видел,
как боярин Лев Кириллович Нарышкин ездил под вечер с гурьбою ратных людей
по Земляному городу, у Сретенских и Мясницких ворот ловил стрельцов,
приказывал их бить обухами и плетьми и кричал: «Не то вам еще будет!».
Сказывали мне, что он иным из них рубил пальцы и резал языки. «Меня, —
говорил он, — сестра царица Наталья Кирилловна и царь Петр Алексеевич
послушают. За смерть братьев моих я всех вас истреблю!». Такими поступками
в самом деле немудрено взбунтовать стрельцов.
— Коли на правду пошло, — примолвил Лыков, — так и я не смолчу. И я
слышал об этом. Только говорили мне, что будто не боярин Нарышкин над
стрельцами тешится, а какой-то подьячий приказа Большой казны Матвей
Шошин. Этот плут лицом и ростом очень похож, говорят, на Льва Кирилловича.
Тут, впрочем, большой беды я не вижу. Боярин ли он, подьячий ли, все
равно, пусть его тешится над окаянными стрельцами; поделом им, мошенникам.
— Нет, капитан, — сказал Бурмистров, — я на это смотрю другими
глазами... Давно ли ты, Андрей Петрович, видел этого мнимого Нарышкина?
— Видел я его на прошлой неделе, да еще сегодня ночью в то самое
время, как шел через Кремль от одного из моих прежних учителей к Андрею
Матвеевичу, чтобы вместе с ним на рассвете из Москвы сюда отправиться.
— Что ж он делал в Кремле?
— Бродил взад и вперед по площади около царского дворца с каким-то
другим человеком и смотрел, как выламывали во дворце, у Мовной лестницы,
окошко. Мне показалось это странно, однако ж я подумал: боярин знает, что
делает; видно, цари ему приказали. Я немного постоял. Окно выломали, и
вышел к Нарышкину из дворца истопник Степан Евдокимов, которого я в лицо
знаю, да полковник стрелецкий Петров. Начали они что-то говорить. Я
расслышал только, что Петров называл неизвестного человека, стоявшего
подле Нарышкина, Федором Ивановичем.
— Это имя Шакловитого! — сказал Бурмистров, ходя взад и вперед по
горнице с приметным на лице беспокойством.
— Ночь была довольно темная, — продолжал Андрей, — и они сначала меня
не видали. На беду, месяц выглянул из-за облака. Вдруг Нарышкин как
закричит на меня: пошел своей дорогой, зевака! Не смей смотреть на то, что
мы делаем по царскому повелению. — Нет, нет! — закричал Федор Иванович. —
Лучше поймать его. Схвати его, Петров! — Полковник бросился за мной, но не
догнал; я ведь бегать-то мастер.
— А где царь Петр Алексеевич? В Москве? — спросил Бурмистров.
— Я слышал, что его ждали в Москву сегодня к ночи, — отвечал Андрей.
— Прощай, милая Наталья! — сказал Бурмистров. — Я еду, сейчас же еду!
Дай Бог, чтоб я успел предостеречь царя и избавить его от угрожающей
опасности!
Все удивились. Наталья, пораженная неожиданною разлукою с женихом,
преодолела, однако ж, свою горесть и простилась с ним с необыкновенною
твердостию.
— Да с чего ты, пятисотенный, взял, что царю грозит опасность? —
спросил Лыков.
— Я тебе это объясню на дороге. Ты, верно, поедешь со мною?
— Пожалуй! Для царя Петра Алексеевича готов я ехать на край света, не
только в Москву. К ночи-то мы туда поспеем.
— И я еду с вами! — сказал Андрей. — Я хоть и плохо верхом езжу,
однако ж с лошади не свал
...Закладка в соц.сетях
