Жанр: Электронное издание
Strelcy
...ного слова из
прочитанного.
— Духи земли? Гм! — сказал староста, гладя лоб рукою. — Это дело, как
я вижу, не без чернокнижества! Прослушать ли нам другую-то бумагу, Карп
Силыч? Как ты думаешь? — спросил он Шубина и, обратясь к брату,
продолжал: — Повтори-ка, что сказано про то, когда недостойный прочтет
пергаментный свиток и пожелает им воспользоваться?
— Сказано, что тот попадет во власть духов земли.
— Гм! Шутка плохая!.. Ты прочитал, брат, свиток-то?
— Прочитал, да ведь я еще не решился им воспользоваться. Нас здесь
трое. Смешно было бы счесть себя всех достойнее.
— И я не так самолюбив, не считаю себя лучше других! Прочти, однако
ж, этот свиток. Мы с Карпом Силычем послушаем и подумаем.
В пергаментном свитке содержалось следующее:
«Стокгольм, октября в 5 день 1323 года. Всякого приступающего к
прочтению сего пергамента, кто бы он ни был, заклинаю седмикратно спросить
самого себя так: добродетелен ли я и совершенно ли чист душою? Кому
совесть ответит: да — тот может смело прочесть пергамент, кому же скажет:
нет! — тот погубит себя, если дерзнет далее читать здесь написанное и
пожелает употребить оное в свою пользу. Да знает читающий, что он в
назначенный срок получит силу повелевать духами земли, если он
добродетелен, в противном случае духи сии ныне же им овладеют, и тогда уже
никто ему не поможет. Достигнув столетней старости и предчувствуя близкий
конец свой, не хочу я унести с собою во гроб плода трудов и неутомимых
изысканий, коим посвятил я долговременную жизнь. С молодых лет постоянно
стремился я к открытию таинств природы. В молодости моей, в 1275 году, был
я в Лондоне и познакомился там с знаменитым мудрецом, коему подобного не
бывало на земле и не будет. Я говорю о знаменитом Раймунде Лулле. Вскоре
после прибытия его в Лондон был он представлен королю Эдуарду I. В
благодарность за то, что монарх сей достойно почтил мудрость пред лицом
всего блестящего двора своего, Лулл, оставшись наедине с королем,
потребовал несколько фунтов ртути и в присутствии его величества превратил
ее в золото. Можно представить себе изумление короля! Он просил Лулла
поселиться навсегда в Лондоне, но сие светило мудрости освещало берега
Темзы не более полугода. Лулл возвратился в Германию, оставив Эдуарду на
память 50000 фунтов ртути, превращенной в золото, из которого вычеканены
были первые монеты, называвшиеся рознобли. Это известно целой Англии. Я
употребил все силы заслужить внимание и благосклонность знаменитого Лулла
и удостоился счастия приобресть не только его знакомство, но даже дружбу.
Вместе с ним поехал я из Лондона в Германию, где дожил до седых волос.
Близ Лейпцига купил я замок и, поселясь в нем вместе с Луллом, посвятил
жизнь свою изучению таинств природы под руководством сего светила
мудрости. Невозможно поместить здесь все то, что я узнал от него. Упомяну
о главном. Он объяснил мне цель славного Египетского лабиринта. Сия цель
до знаменитого Лулла никому из древних и новых мудрецов не была известна.
Лабиринт сей, в древнейшие времена построенный близ Меридова озера,
неподалеку от города Крокодилополиса, состоял из трех тысяч великолепных
зал, окруженных высокою стеною и рядом столпов. Половина сего огромного
здания находилась под землею. Чужеземцу не позволялось входить во
внутренность лабиринта, да если бы и вошел кто, то тщетно стал бы искать
выхода, ибо он был так устроен, что вошедший непременно должен был
заблудиться. В этом здании, как открыл мне Лулл, жили втайне египетские
златоделатели, превращавшие простые металлы в золото. По покорении Египта
римлянами лабиринт опустел, но искусство живших в нем златоделателей было
описано в некоторых рукописях, которые хранились в Александрийской
библиотеке. Обыкновенно утверждают, что драгоценная сия библиотека,
хранившая в себе всю мудрость древних, сожжена была в 642 году по
приказанию калифа Омара, но Лулл неопровержимо доказал мне, что сие мнение
несправедливо. В части города Александрии, называвшейся Брухион,
находились близ гавани чертоги повелителей Египта и великолепное здание
библиотеки, где помещалось более четырехсот тысяч рукописей. Оно сгорело
во время осады Александрии Юлием Кесарем, но осталось отделение сей
библиотеки, состоявшее из трехсот тысяч рукописей и помещавщееся в храме
Юпитера Сераписа Когда император Феодосий Великий в 392 году повелел
разрушить языческие храмы во всей Римской империи, то архиепископ
Феодосий, с помощию монахов и воинов, опустошив храм Юпитера Сераписа,
велел все рукописи из библиотеки раздать по общественным баням, где ими и
пользовались в течение полугода вместо дров. В конце 4-го века историк
Орозий, посетив библиотеку, увидел в ней одни пустые шкафы. Сие
опустошение драгоценного книгохранилища случилось за два с половиною века
прежде того времени, в которое приписывается сожжение оного Омару*. Однако
ж, для блага человечества, многие рукописи, обреченные огню, были похищены
из общественных бань и, переходя из рук в руки, как драгоценность, уцелели
до наших времен. Из этих рукописей Лулл почерпнул свою глубокую мудрость.
Из них узнал он и постиг то, что неведомо и непостижимо ни одному из
смертных, ныне на земле живущих. Он многое открыл мне, но многое обещал
еще открыть, когда я буду достоин услышать великие и недоступные истины и
таинства. Я ждал сего времени с таким же нетерпением, с каким жаждет
взглянуть на дневный свет человек, заключенный на целую жизнь в глубокий,
мрачный рудник. Но я ждал напрасно! В 1315 году смерть, как грозное
облако, затмила неожиданно великое светило мудрости. Пораженный сею
невозвратимою потерею, я продал замок и возвратился в отечество. Поселясь
в Стокгольме, я продолжал изучать природу и открывать все в ней
сокровенное. Все сообщенное мне великим Луллом и самим мною открытое
помещено в книге, которую я намерен сжечь пред смертию, если не встречу
никого достойного, кому бы мог я передать накопленные мною сокровища
мудрости. Так как на приобретение сих сокровищ пожертвовал я почти всем
наследственным имением, дошедшим ко мне от предков, то для вознаграждения
потомков моих открываю им средство сохранять жизнь, здоровье и счастие и
доставать золото, для которого почти все делается на свете и которое почти
все может делать. Прошу моего любезного племянника, единственного
наследника моего, сохранить сей свиток и передать кому-либо достойному из
рода Сванов, да сохранится сей свиток в сем роде до тех пор, пока не
придет срок сим свитком воспользоваться. Срок сей наступит через четыреста
лет. К тебе обращаюсь, счастливый потомок мой! Кости мои истлеют, память
обо мне исчезнет, а ты воспользуешься плодом жизни моей, моих трудов и
изысканий. Между нами чернеет бездна четырех веков, но ты услышишь голос
мой. Внимай ему с уважением.
_______________
* Это доказано новейшими германскими писателями.
Современник историка Орозия, мудрец Юлий Фирминус, живший в 4-м
столетии после Р<ождества> Х<ристова>, пишет: «Если какой-либо дом
находится под влиянием планеты Меркурия, то она всякому новорожденному в
сем доме дает познание астрономии; Венера посылает веселую жизнь; Марс —
воинское и оружейное искусство; Юпитер — познание богословия и законов;
Сатурн — познание алхимии; Солнце — познание четвероногих».
Я родился под влиянием планет Сатурна и Венеры, как открыл мне
великий Лулл. Я бы сравнился с сим мудрецом в познании алхимии, но влияние
Венеры мне мешало, и веселая жизнь, сею планетою внушаемая, нередко
отвлекала меня от трудов и изысканий. Однако ж в старости успел я
превозмочь влияние сей последней планеты, и никто из соотечественников
моих не мог сравниться со мною в алхимическом искусстве, в коем первые
наставления преподал мне Лулл. Умирая, он подарил мне рукопись,
находившуюся в книгохранилище храма Юпитера Сераписа. Руководствуясь ею, я
сделал следующее.
В полночь пошел я на кладбище, вызвал духа земли и наполнил два
глиняные сосуда землею, которую он указал мне. В один сосуд зарыл я луч
месяца, а в другой, когда взошло солнце, луч сего светила и произнес
заклинание. Сосуды сии хранятся у меня на окне, в моей спальне. Когда
протекут три века, должно будет в каком-либо необитаемом месте вырыть
семиугольную яму, глубиною в три фута, и, осторожно выложив землю из
сосудов на дно ямы, наполнить ее обыкновенною землею. Сие должно быть
сделано в полночь. Когда после того пройдут еще сто лет, то в полночь же
должно прийти на то место и произнести: «Демон тес гес! Гелиос, хрюсос,
селене, лифос». Когда дух земли повторит сии слова, то должно будет
разрыть яму.
Там из зарытого луча солнца образуется длинная полоса золота, а из
луча месяца небольшой, синеватый камень. Золото будет самое чистое, какого
нигде найти нельзя, а камень будет состоять из отверделой коренной стихии,
которая во всех вещах содержится и составляет их начало. Обратив самую
малую часть сего камня в порошок и взяв крупинку золота, положи в
плавильный горшок вместе с двадцатью фунтами свинца, олова или ртути и
поставь на огонь. Вскоре металл сильно закипит, подобно воде, появятся на
поверхности пузыри багряного цвета. Тогда взяв какой-нибудь чистый сосуд,
вылей в него металл, и когда сей последний остынет, то пожелтеет, и таким
образом получится слиток самого чистого золота, который будет шестою
частию тяжеле употребленного в дело свинца, олова или ртути. Сверх того,
довольно принять в воде две или три порошинки означенного синеватого
камня, чтобы излечить себя от какой бы то ни было болезни. Таким образом
можно сохранять сим средством жизнь и здоровье до глубокой старости.
Предваряю, однако ж, тебя, счастливый потомок мой, что ты сообщаемым тебе
таинством тогда только успеешь воспользоваться, когда тобою не будут
владеть никакие пороки и страсти. Тогда дух земли тебе покорится и тебе
послужит, в противном же случае он тобою овладеет, и ты навеки погибнешь.
Если не надеешься на себя, передай сей свиток другому. Кто бы ни был
владелец свитка, он должен хранить его в тайне, и все действия,
относящиеся к свитку, производить не иначе, как с полночи до рассвета.
Нарушение сего лишит свиток всякой силы и действия.
Адепт* Карл Сван».
_______________
* Алхимисты называли адептами тех, которые, по мнению их, нашли
философский камень (Lapis Philosophorum), Камень сей также назывался у них
Menstruum universale.
Хотя Александр Степанович с большим трудом перевел свиток и многое в
нем исказил своим переводом, однако ж главное хорошо поняли старший брат
его и Шубин.
— Ну, нечего сказать! — заметил староста. — От этакой грамоты
немудрено с ума сойти. Я теперь словно шальной. Почти ни о чем порядком
рассудить не могу.
— А вот здесь на свитке есть еще приписка, только уж другою рукою, —
сказал Александр Степанович и начал приписанное переводить.
«Переселясь из Стокгольма в Ингерманландию, в пожалованное мне
королем поместье Ниенбонинг, привез я с собою оба глиняные сосуда и в
срок, назначенный предком, зарыл землю, в сосудах хранившуюся, сего
октября 1-го числа 1623 года. Место, где я совершил сие, находится на
необитаемом острове, который лежит близ моего поместья. Должно переехать
реку Ниен и потом идти все прямо на север. Встретится небольшая речка.
Переправясь через нее и продолжая асе идти на север, дойдешь до рукава
реки Ниен и увидишь на другой стороне тот необитаемый остров. Он весь
покрыт лесом, а по берегам его множество лежит каменьев. Близ берега, в
рукаве реки Ниен, виден большой камень, около которого вода сильно шумит и
струится. Против самого сего камня должно пристать к острову. Пройдя
тридцать шагов от берега, увидишь в лесу другой камень, почти в рост
человека. На нем я выскреб концом моей шпаги: till vanster (влево).
Отступя от этого камня в левую сторону восемь шагов, найдешь место, где
зарыта земля из двух сосудов».
— Где ж бы это было? — сказал староста.
— Должно быть, на острове, который принадлежит канцлеру графу Гаврилу
Ивановичу Головкину и называется Каменным, — отвечал Александр
Степанович. — Близ берега этого острова лежит в Малой Неве большой камень.
В здешних местах больше нигде я таких камней не видал.
— Правда! — продолжал староста. — Место-то найдем, за этим дело не
станет. Да искать ли его, вот о чем прежде надобно подумать.
— Помилуй, брат! Неужто нам упустить из рук такое сокровище!
— Не о том я говорю. Нас трое. Мы уж условились делить все, что ни
достанем, поровну. Только дело в том, кто ж из нас пойдет разрывать яму.
Ведь надобно идти в полночь?
— Да, в полночь. Что ж за беда! Если совесть у кого чиста, тому
бояться нечего. Притом неизвестно, что это за такой дух земли. Неужто
дьявол в самом деле — наше место свята!
— А кто же другой-то?
— Мне сдается, что этот швед нарочно написал это, чтобы только
напугать того, кому в руки этот свиток попадется.
— И то быть может.
— Кто ж из нас отыскивать клад пойдет? Я бы советовал тебе, любезный
брат. У тебя душа предобрая! Вот ты меня кормишь и поишь. Чего тебе
бояться! Как бы у меня совесть была так же чиста, как твоя, то я бы ни на
минутку не призадумался.
— Нет, братец! Я хоть и очень подозреваю, что швед хотел только
пугать православных, однако ж... Да сходи ты за кладом! Ну кому ты зло
сделал? У тебя такой нрав, что и курицы не обидишь! Или ты сходи, Карп
Силыч.
— Ни за что на свете! — воскликнул Шубин. — Да я умру со страху.
— Какой же ты трус! — продолжал староста. — Вот тебе так уж бояться
совершенно нечего! До двадцати пяти лет вырос ты под надзором родителя,
все жил среди благочестивых людей. Этаких, как ты, со свечой поискать! Ну
скажи, что у тебя есть на совести? Ничего нет, да и быть не может.
— Ну нет, Спиридон Степаныч, есть кое-что! Без того нельзя. Ведь и я
человек.
— А я скажу, Карп Силыч, что ты вовсе не похож на человека, а
настоящий ангел. Я лучше знаю тебя, чем ты сам себя. В тебе душа истинно
ангельская! Разумен, целомудрен, степенен, честен, великодушен...
— Благодарю покорно за доброе слово, Спиридон Степаныч! Однако ж мне
кажется, что ты мне ни в чем не уступишь. Надобно, во-первых, сказать, что
ты меня разумнее, во-вторых...
— Кто? Я тебя разумнее? Помилуй! Ты себя обижаешь!
— Да неужто ты меня глупее?
— Глупее, гораздо глупее! А о брате и говорить нечего. Он перед тобой
совершенный осел.
— Именно осел! — подтвердил Александр Степанович. — У меня ума нет ни
крошки.
— И у меня также! — сказал староста. — Надобно правду сказать.
— Воля ваша! Пусть вы оба не хитры, только уж и я вас ни на волос не
умнее! Стало быть, мы все трое поровну глупы, — возразил Шубин.
— Нет, Карп Силыч! Не обижай себя. У тебя ума — палата! — сказал
Александр Степанович.
— Помилуйте! Вы оба люди грамотные, я же аза в глаза не знаю!
— Грамотные! — воскликнул староста. — Неужто ты думаешь, что все
грамотные уж и умные люди? Не всякой умен, кто учен. Вон есть у меня
знакомый немец: все науки знает, а как заговорит, так уши вянут.
Долго еще длился сей необыкновенный спор, в котором двое старались
всеми силами себя унизить и приписать себе сколько можно более недостатков
и худых качеств, дабы возвысить третьего. Наконец согласились решить дело
жребием. Положили в колпак три пятака, из которых на одном провели слегка
черту иголкою, и условились, чтобы тот шел отыскивать клад, кто вынет
пятак с чертою. Разом сунули они в колпак правые руки. Роковой пятак
попался Шубину.
— Нет, нет! — закричал он, побледнев. — Не пойду, хоть зарежьте!
— Как? От слова ты отступаешься? — воскликнули в один голос староста
и брат его.
— Отступаюсь!
— Да мы тебя принудим!
— Я раскрою все твое плутовство! — продолжал староста. — Я донесу
генерал-полицеймейстеру, откуда ты этот ящик достал. Ты, я вижу, плут!
— А кто говорил сейчас, что я настоящий ангел и что ты меня по всему
хуже? Коли я плут, так ты уж кто?
Начался другой спор, совершенно противоположный первому, и весьма
обыкновенный, в котором двое нападали на третьего, унижали, стращали и
бранили его. Шубин отбранивался, повторяя: «Давеча вы не то говорили!» По
долгом прении заключили мир на том условии, чтобы всем троим отправиться
ночью за кладом, положив в карманы по кусочку ладана, для защиты от
нечистой силы.
Смеркалось. По мере того как сияние зари слабело на западе, в сердцах
искателей клада усиливался страх. Каждый из них, однако ж, по наружности
храбрился, стараясь придать духу товарищам. Пробило на Троицкой колокольне
десять часов вечера.
— Не пора ли нам идти в поход? — сказал староста. — Не увидим, как и
полночь наступит.
— Пора, пора! — отвечал брат его. — Мешкать нечего. Я возьму с собой
на всякой случай мое охотничье ружье, а ты, Карп Силыч, возьми заступ.
Тьфу, пропасть! Какой же ты трус! Ничего не видя, уж ты дрожишь как
осиновый лист. Коли взялся за гуж, не говори, что не дюж. На других только
тоску наводишь.
— Да кто тебе сказал, что я трушу? Лучше взгляни сам на себя. Лицо-то
у тебя ни дать ни взять снятое молоко.
— Ах вы трусы, трусы! — сказал староста, качая головою и с усилием
скрывая пронимавшую его дрожь. — Вы на меня посмотрите! Чего тут бояться?
Ведь у нас есть ладан в карманах, так что нам сделается! Притом взгляните,
как месяц сияет. Светло точно днем!
Надев сверх кафтанов длиннополые сюртуки и взяв с собою черный ящик,
ружье и заступ, вышли они из дома Пройдя всю Дворянскую улицу, поворотили
они направо и вскоре вошли в лес, который покрывал почти половину
Санкт-Петербургского острова. Начиная от того места, где ныне стоит Второй
кадетский корпус, по всему берегу против Петровского и Крестовского
островов не было ни одного дома. Ни Большого проспекта, ни
Каменноостровского не существовало. По левую сторону сего последнего
строение оканчивалось тою улицею, где ныне стоит церковь св. апостола
Матвея. В этой улице находились только избы, построенные для солдат
Санкт-Петербургского гарнизона. Означенная церковь была гораздо менее
нынешней и деревянная. С левой стороны Каменноостровского проспекта
строения простирались не далее того места, где стоит церковь св. Николая
Чудотворца, называемая в Трунилове. Сей церкви еще тогда не было*. Берега
Карповки, усеянные ныне дачами, покрыты были соснами, елями и изредка
березами.
_______________
* Она первоначально устроена была в 1738 году, во время царствования
Анны Иоанновны, в деревянном доме комиссара Крепостной конторы Ивана
Трунилова; нынешнюю же заложили пои императрице Елисавете Петровне, в 1760
году. Вот от чего произошло сохранившееся до сих пор название: в
Трунилове.
На Аптекарском острове находились только четыре деревянные домика,
где жили смотритель и садовники Ботанического сада, доныне зеленеющего на
том же месте. Сверх того, на берегу Малой Невы подле этого сада находилось
Немецкое кладбище и хижина, где жили рыбаки. Вся остальная часть острова
покрыта была лесом. На другом берегу Карповки стояло уединенное
Новогородское подворье, устроенное архиепископом Феофаном, который купил
землю после умершего санкт-петербургского обер-коменданта Романа
Вилимовича Брюса. Острова Крестовский, Елагин и Каменный также были все
покрыты лесом. На сих трех островах было одно только строение: деревянный
двухэтажный дворец (в пять окошек по лицу, с балконом), построенный для
сестры Петра Великого, царевны Наталии Алексеевны, на принадлежащем ей
Крестовском острове. Дворец сей стоял на месте нынешней дачи княгини
Белосельской. Елагин остров назывался тогда Шафировым потому, что
принадлежал вице-канцлеру Шафирову. Его называли также Мишиным с тех пор,
как появился на нем медведь необыкновенной величины, которого боялись
самые отважные охотники. Наконец, двое из них убили незваного гостя и
представили огромную шкуру Шафирову. Там, где ныне сады Строганова и
Головина, Новая деревня и модные летние жилища петербургских жителей на
Черной речке, была совершенная глушь.
Через час пробравшись на берег Карповки, искатели клада поворотили
направо, прошли мимо Новогородского подворья и вскоре приблизились к тому
месту, где устроен был небольшой паром для переезда с Петербургского
острова на Аптекарский, к Ботаническому саду. Переправясь на другую
сторону, они мимо сего сада прошли через Немецкое кладбище и приблизились
к рыбачьей хижине. Сказав, что они отправляются стрелять волков, которых
водилось тогда множество в окрестностях Петербурга, и наняв у рыбаков
лодку, спустились они по Малой Неве и вышли на лесистый берег Каменного
острова, увидев возвышавшийся неподалеку от берега большой камень, около
которого вода струилась и журчала. От сего камня произошло название
острова.
— Теперь надобно отсчитать от берега тридцать шагов, — сказал
Александр Степанович.
Все трое, прижимаясь один к другому, начали углубляться в лес и
считать шаги. Лучи месяца, пробиваясь между ветвями елей и сосен, яркими
полосами разрезывали мрак леса.
— Посмотрите-ка, посмотрите! — воскликнул староста, указывая
вперед. — Кажется, уж виден камень, которого мы ищем.
— Где, где? — закричали брат старосты и Шубин, остановясь как
вкопанные. Рассмотрев освещенный месяцем камень, выглядывавший, как
привидение, из-за низкого кустарника, Шубин бросился бежать к лодке,
которая осталась у берега. За ним пустились также бегом староста и брат
его. Всем троим казалось, что кто-то за ними гонится.
Добежав до берега и переведя дух, дородный Спиридон Степанович
несколько раз охнул и спросил:
— Что тебе померещилось, Карп Силыч?
— Ничего! Я увидел только камень, и такой на меня страх напал, что в
глазах зарябело.
— Тьфу, пропасть! Как ты меня перепугал!
Собравшись с духом, пошли они опять в лес и приблизились на цыпочках
к испугавшему их камню. Казалось, что они подходили к спящему медведю.
— Смотрите-ка, смотрите! — прошептал брат старосты, указывая на
слово, начертанное на камне, которое с трудом разобрать было можно. —
Написано: till vanster. Теперь надобно нам отступить влево на восемь шагов
и потом... что бишь сказано в свитке? Вынь-ка его из ящика, Карп Силыч!
Шубин подал свиток брату старосты.
— Здесь сказано, что сначала надобно над ямой проговорить в полночь
какие-то неизвестные слова. Я думаю, скоро уж и полночь наступит?
— А вот услышим, как часы будут бить на Троицкой колокольне. Часовой
колокол такой звонкой, что версты за три слышен. Теперь же все тихо, как
на кладбище.
— Потом, когда слова эти повторит, знаете, он-то, тогда яму надобно
разрыть — и дело с концом.
— А кто же из нас слова-то скажет? — спросил Шубин. — Воля ваша! Я
один говорить их не стану. Скажем их все вместе, в один голос.
— Ну, ну, хорошо! — сказал брат старосты. — Я буду читать эти слова
по свитку, а вы оба за мною повторяйте.
— Чу! Кажется, бьет полночь! — воскликнул староста, прислушиваясь к
отдаленному звону колокола. — Точно!
Брат старосты, глядя в свиток, начал дрожащим голосом подсказывать
слова, которые произнести было должно.
— Говорите же за мной: демон тес гес!
— «Демон тес гес!» — пробормотал шепотом староста и чуть-чуть не
перекрестился, а у Шубина окаменел язык от ужаса.
Начали прислушиваться, но слова не повторялись духом земли. Легкий
ветер просвистел лишь над ними в ветвях сосны, и снова все замолчало.
Немного ободрясь сею тишиною, все трое произнесли погромче: «демон
тес гес», и вдруг, к неизобразимому их ужасу, чей-то голос повторил сии
слова так громко, что отголосок в лесу откликнулся.
Каждый опустил руку в карман и схватил кусочек ладана. Все трое
дрожали, как в лихорадке. Когда остальные неизвестные слова, ими
произнесенные, были повторены тем же голосом, брат старосты схватил заступ
и начал рыть на том месте, где надобно было искать клада. Пот лил с него
градом и от усилий, и от страха. Уж он вырыл яму около трех футов
глубиною, но ни золото, ни синеватый камень не показывались. Наконец
заступ ударился о что-то твердое, и все трое увидели, когда земля была
разгребена на том месте, небольшой продолговатый камень.
— Возьми же, Карп Силыч! — сказал староста Шубину. — Ведь ты пятак-то
с зарубкой вынул.
Шубин стоял неподвижно, как верстовой столб, и поглядывал на камень.
Скорее решился бы он взять в руку скорпиона. Брат старосты, подняв
находку, подал Шубину, который против воли взял ее и положил в карман.
— Ну, теперь и до золота скоро доберемся! — продолжал староста. —
Дай-ка, брат, я примусь рыть. Ты уж устал.
— Оставьте все и бегите отсюда! Вот я вас! — закричал вблизи их
прежний голос.
Брат старосты выскочил из ямы, как испуганный петух, подле которого
невзначай выстрелили из ружья, и все побежали к лодке с такою быстротою,
что и хороший рысак едва ли бы обогнал их. Ящик с бумагами, ружье и заступ
остались у ямы. Староста зацепил за нагнувшуюся ветвь шляпою, и она
слетела на землю. В ужасе он этого и не приметил, да если б и приметил,
то, конечно бы, не остановился.
...Закладка в соц.сетях
