Жанр: Электронное издание
Strelcy
... До шляпы ли тут! Лишь бы голову на плечах
унести в целости.
Какое перо опишет ужас, овладевший искателями клада, когда они,
прибежав к берегу, увидели, что лодка их исчезла. Невзвидев земли под
собою, пустились они бегом вдоль берега. Без отдыха пробежали они в
несколько минут около версты, по направлению к Крестовскому острову, от
того места, где близ берега лежал в воде камень и где ныне перегибается
через Малую Неву прекрасный Каменноостровский мост. Наконец толстяк
староста, выбившись из сил, прислонился к дереву и, задыхаясь, воскликнул
отчаянным голосом.
— И бежать — смерть, и не бежать — смерть!
Вскоре и брат его, и Шубин в изнеможении повалились ниц лицом на
мокрую траву берега. Долго лежали они в сем положении, не смея поднять
глаз, ибо думали, что злой дух бежит к ним с распушенными когтями. Наконец
брат старосты, не слыша никакой погони, осмелился приподнять голову и
осмотреться. Увидев близ него лежавшего неподвижно Шубина, он спросил:
— Жив ли, Карп Силыч?
— Чур меня! — загорланил Шубин, прижимаясь к земле и хватаясь за
траву. — Сгинь, сгинь, нечистая сила! У меня ладан!
— Это я с тобой говорю, Карп Силыч! Я тебя спросил: жив ли ты?
— И сам не знаю! У меня всю память отшибло! Головы на плечах не
слышу!
Собравшись с силами, они осмелились встать и начали робко озираться
во все стороны. Староста тихонько прибрел к ним, почти на каждом шагу охая
и потирая руками колена.
— Что нам делать, любезные друзья? — сказал он плачевным голосом. —
Лодка наша пропала! Как нам теперь быть?
— Скоро уж рассветает, — отвечал брат его, — авось кто-нибудь
проплывет по реке. Ба! Да вон, кажется, наша лодка!
Все взглянули, куда он указал, и увидели в самом деле нанятую ими у
рыбаков лодку, которую несло течением вниз по реке.
— Мы мало ее втащили на берег, — сказал староста. — Вода, видно,
прибыла. Досада какая! Клада не достали, а прогуляли лодку, ружье, заступ
да шляпу. Голова у меня так зябнет, что сил нет!
Сказав это, он повязал лысую голову платком.
— Полно, Спиридон Степаныч! — заметил Шубин. — Ты еще о таких
пустяках тужишь!
— Рыбак-то меня знает. Надобно ведь будет за лодку ему заплатить.
Лукавый нас понес отыскивать этого проклятого клада! Один только убыток!
— Полно, Спиридон Степаныч, полно! — повторил Шубин, озираясь. — Ведь
он близко от нас. Неравно услышит да рассердится! Ты всех нас погубишь!..
Ты думаешь, что лодка-то пустая плывет? — продолжал он вполголоса,
значительно взглянув на старосту.
— Я в ней никого не вижу.
— Ведь не во всякое же время он тебе покажется! Видимое дело, что он
у нас и лодку, и ящик, и ружье, и заступ отнял и поехал, куда надобно, да
и шляпа твоя ему же попалась. Вон, он никак на Крестовский в лодке
пробирается. Хорошо, что он нам-то ничего не сделал! Ах, батюшки! Как
вспомню про давешнее, так и теперь меня мороз по коже подирает.
Все трое сели на траву. Можно, наверное, сказать, что никто из
жителей Петербурга никогда не ждал рассвета с таким нетерпением, как наши
искатели клада. Наконец восток заалел. На петербургских колокольнях
заблаговестили к заутрени.
— Ну, теперь уж бояться нечего! — сказал староста, перекрестясь. —
Пойдем вдоль берега, авось кто-нибудь проплывет.
Встав с земли, пошли они опять к тому месту, где ночью вышли на
берег. Брат старосты, несмотря на предостережения Шубина, решился
посмотреть разрытую яму. С чувством, подобным тому, с каким входит в
присутственное место опоздавший канцелярист, предполагающий, что
взыскательный начальник его давно уж там, — приблизился Александр
Степанович к яме. Оставленные заступ, ружье и ящик исчезли. Александру
Степановичу сделалось страшно, и он скорым шагом возвратился к двум его
спутникам, которые между тем, увидев кого-то плывшего в лодке, махали ему
и кричали, чтобы он перевез их на Аптекарский остров.
— Тьфу, пропасть! — воскликнул староста. — Оглох, что ли, он? Как мы
ни кричим, ничего не слышит! Даже и не оглянется!
— Полно, человек ли это! — заметил Шубин. — Кликать ли нам его? Это,
кажется, тот же Савка, на тех же санках. Видно, он, окаянный, уж на
Крестовском вдоволь нашатался и поплыл в другое место. Вишь, какие затеи!
Давеча был невидимкой, а теперь уж принял человеческий образ.
Лодка скрылась из вида. Через несколько времени появился в челноке
рыбак, плывший мимо Каменного острова. На крик искателей клада он подплыл
к берегу, посадил их в челнок и перевез на Аптекарский остров.
— А где ж моя лодка, Спиридон Степаныч? — спросил он, высаживая на
берег старосту.
— Куда-то уплыла. Мы, братец, тебе за нее заплатим.
— Дай тебе господи здоровья! Ты, вестимо, меня, бедняка, не обидишь,
отец наш.
— Приди ко мне завтра за деньгами, — проворчал староста.
Выйдя на берег, искатели клада прошли чрез Немецкое кладбище,
переправились на другую сторону Карповки и пошли по берегу Малой Невы к
Дворянской улице. Берег был застроен низенькими избами, где жили большею
частью финны. Начиная же от нынешнего Самсониевского моста, тянулся далее
по берегу Малой Невы и загибался на Большую Неву ряд строений каменных,
мазанковых и деревянных. Это были дома сенаторов и других важных
чиновников. Ныне на сем месте городские амбары. На противоположном берегу
Выборгской стороны видны были каменное здание, где помещались лазареты
сухопутный и морской, деревянные провиантские магазины и водочный двор. На
сем же берегу, ближе к церкви св. Самсония, находилось несколько
деревянных изб, где помешался Синявин баталион; означенная же церковь была
совсем не в том виде, в каком ныне находится. Нынешнюю начали строить в
1728 году и освятили в 1740-м, в царствование императрицы Анны Иоанновны,
на том же месте, где Петр Великий в 1710 году соорудил деревянную церковь
в память Полтавской победы. Она была гораздо менее нынешней, деревянная, с
квадратными окнами и с одною главою, над которою возвышался шпиц с
крестом. Невысокая колокольня, построенная из сложенных накрест бревен,
стояла отдельно, а вокруг церкви огорожено было деревянным забором
обширное кладбище. Около церкви не было вовсе жилищ, и она, окруженная
лесом, находилась в то время за городом.
— В доме твоем, батюшка Спиридон Степаныч, неблагополучно! — сказал
дворник старосты, отворяя калитку, в которую сей последний постучался.
— Что такое? — спросил староста, испугавшись. Брат его и Шубин с
беспокойным ожиданием устремили глаза на дворника.
— Да как рассветало, батюшка Спиридон Степаныч, начал я двор мести. И
был я на дворе один-одинехонек, и ворота были заперты, и калитка тоже. Вот
я мету себе и вдруг слышу: подле меня что-то упало. Оглянулся я и вижу:
лежит заступ. Не успел я его поднять, летит еще сверху ружье. Словно с
неба свалились! Я не знал, что и подумать. Смекнул я, что разве кто-нибудь
через забор перебросил. И для чего бы, кажись? Побежал я к воротам,
выглянул на улицу: ни бешеной собаки нет! Истинно, никого не было, батюшка
Спиридон Степаныч, а ружье и заступ упали. Я поставил их вон туда, в
уголок.
Староста ничего не отвечал на донесение дворника. На лице его
изображались изумление и испуг.
— Видно, ему, окаянному, не понравились ружье я заступ, — заметил
Шубин. — Стало быть, он только ящик, лодчонку да шляпу твою, Спиридон
Степаныч, у себя оставил. Видно, носить ее станет. Шляпа-то у тебя была
новая?
— Нет! Я уж ее года три таскал!
— Ну, так и жалеть нечего! Пусть он в твоей старой шляпе щеголяет! По
Сеньке и шапка! Как он ее только на рога-то напялит?
Все трое вошли в ту же комнату, где они совещались, спорили и кидали
жребий, затворили дверь и, пожелав друг другу спокойного дня (ибо ночь уже
прошла, и очень для них беспокойная), легли на постланных перинах, дабы
подкрепить истощенные силы сном.
— Вот, Марья Павловна, твой ящик! — сказал Никитин, неожиданно войдя
в комнату своей невесты.
Мария сидела в задумчивости у окна и глядела на улицу.
— Я тебе вечно за это буду благодарна! — сказала с живостию
удивленная и обрадованная Мария. — Где ты нашел его?
Никитин объяснил все невесте. Он целый день исподтишка наблюдал за
поступками Шубина и заметил, что сей последний очень долго пробыл в доме
старосты. Ходя около дома до позднего вечера, увидел наконец Никитин, что
староста с братом и Шубин вышли на улицу и что один из них нес заступ.
Догадавшись об их намерении тем легче, что ему отчасти известно было
В четвертом часу вечера живописец, отобрав десять лучших картин
своих, завязал их в большой холст, нанял сани и отправился на Васильевский
остров.
Дом князя Меншикова, после многократных перестроек до сих пор
сохранившийся и составляющий часть Первого кадетского корпуса, занимал в
то время по Невской набережной в длину пятьдесят семь саженей. В
царствование императрицы Анны Иоанновны, когда дом сей отдан был для
Кадетского корпуса, его перестроили и увеличили, уничтожив множество
пилястр и других архитектурных украшений, которыми загромождена была
лицевая сторона здания. Позади оного зеленел обширный сад, украшенный
аллеями, оранжереею и беседкою. С правой и с левой стороны сада тянулись
два длинные деревянные в два яруса флигеля, которые при императрице Анне
Иоанновне за ветхостию были сломаны. С Невы проведен был к сим домам
канал. Подле дома Меншикова с правой стороны, на берегу Невы, стоял
небольшой каменный дом его дворецкого, Соловьева. С левой стороны подле
сада находилась мазанковая церковь, построенная Меншиковым, во имя
воскресения Христова, со шпицом и небольшим куполом, обитыми жестью.
Внутри шпица были устроены куранты, и на каждой из четырех сторон оного
находилось по круглой мраморной доске с одной стрелкою, показывавшею часы.
Церковь сию сломали в 1730 году. Место, где ныне находятся Коллегии,
огорожено было деревянным забором. Их только что начинали тогда строить.
Дом Меншикова, превосходивший великолепием все тогдашние здания
Петербурга, предназначен был для приема посланников, которые со свитами
помещались в двух флигелях, описанных выше. До построения всех сих зданий
Посольский дом, принадлежавший также Меншикову, находился на
Санкт-Петербургском острове, близ домика Петра Великого. Дом сей сломали в
1710 году. Он был мазанковый, одноэтажный, в восемнадцать окошек по лицу.
Каждое окно отделялось от другого деревянною колонною такого ордера,
какого не сыщешь ныне ни в одном курсе архитектуры. Посредине здания был
уступ в шесть окошек, и между ними в центре дверь с крыльцом, украшенным
затейливыми резными перилами.
Никитин, взъехав на берег Васильевского острова, приблизился к дому
Меншикова и увидел во всех окнах пышное освещение, а над крыльцом
прозрачную картину, на которой сияла надпись: Ассамблея. Свет из окошек
длинными полосами ложился на берег и на белое, ледяное покрывало Невы, на
другом берегу которой тянулся ряд домиков адмиралтейских мастеровых
(нынешняя Английская набережная). Он взошел на лестницу, объявил в
передней слугам, что он художник, оставил на сохранение их свои картины и
впущен был в комнаты. В первой гвардейские и морские офицеры и несколько
приказнослужителей шаркали и важно раскланивались с дамами, которые
умильно приседали под звук полковой музыки, гремевшей с хоров, и тем ниже,
чем выше поднимались аккорды менуэта. Государственный канцлер граф
Головкин и адмирал Апраксин сидели рядом у окна и смотрели на танцовавших.
У других окошек и вдоль стен сидели и стояли многие другие вельможи,
художники, мастеровые, корабельные плотники, гражданские чиновники, купцы,
таможенные смотрители. Никитин перешел в другую комнату и увидел и там ту
же смесь
Одежд и лиц,
Племен, наречий, состояний.
В этой комнате за расставленными столами пестрели карты и стучали
шашки. Здесь толстый купец играл в дурачки с сухощавым коллежским
советником (который в те времена по важности своего звания был не то, что
ныне); там секретарь, подняв нос, не с высокомерием, однако ж, а с
покорностию, проигранное им в носки число ударов принимал счетом от
челобитчика, и в досаде, что сей последний без пощады бьет полколодою,
произносил внутренне обещание, кроме ударов принять еще кое-что счетом же
и провести своего противника за нос. На третьем столе играли таможенные
смотрители в зеваки; на четвертом три немца, схватясь с одним русским,
лезли в горку; на пятом один немец учил трех русских гран-пасьянсу.
В следующей комнате увидел Никитин дым, который пускали в глаза
иностранные мастеровые и художники из табачных трубок, молчаливо беседуя с
русским медом и пивом, пенившимся в больших кружках. Выйдя, или лучше
сказать, спустясь с этого облака в танцевальную залу, живописец пошел к
двери, у которой теснилась толпа и смотрела на что-то, происходившее за
порогом. Не без труда пробравшись к этому непреступному порогу, увидел
Никитин собрание девиц и дам. Первые (в особенности пожилые) гадали разным
образом о женихах; вторые, составив кружок, занимались игрою: кошка и
мышка. Мышкою был десятилетний мальчик, единственный представитель мужской
половины рода человеческого в этой дамской комнате. Какая-то пригожая
молодая вдова, потрясая своими фижмами, как Амур крыльями, ловила
мальчика. Бедняжка совсем почти задохся, а привлекательная противница
все-таки продолжала неутомимо преследовать свою жертву, представителя
сословия мужчин, забыв пословицу: кошке игрушки, а мышке слезки.
Раздавшийся по зале всеобщий шепот, который оттого сделался громче
иного крику, отвлек Никитина от двери. Все повторяли: «Государь,
государь!» — и живописец увидел царя, вошедшего без свиты, под руку с
хозяином дома, князем Меншиковым.
Когда кавалеры вдоволь накланялись, а дамы до усталости
наприседались, менуэт кончился. Посредине залы явился человек в старинном
боярском кафтане, в высокой шапке из заячьего меха и с зеленою бородою,
достававшею ему почти до пояса. Если б эта борода была не шелковая и
цветом синяя, то можно было бы подумать, что женоубийца Рауль Синяя борода
вздумал повеселиться в ассамблее. Это был придворный шут Балакирев. Взоры
всех устремились на него.
Балакирев, обратясь лицом к царю, снял шапку и повалился на пол по
старинному обычаю, отмененному Петром Великим, который, заметив, что и на
грязных улицах сей обычай свято соблюдался, велел народу при проезде царя
только кланяться, прибавив: «Я хочу народ мой поставить на ноги, а не
заставить его при мне валяться в грязи!»
— Великий государь! — сказал шут. — Бьет челом твой нижайший и
подлейший раб, боярский сын Доримедошка, по прозванию Пустая голова!
— Не по форме просишь! — заметил, смеясь, Апраксин.
— Не в форме сила! Сила не каравай: и без формы хороша. Матушка-сила
меня с ног без формы сбила!
Громкий смех раздался в зале. Шут, встав между тем с пола, проговорил
форменное начало просьбы и продолжал:
— Пункт первый. Укажи, великий государь, песню спеть. Пункт второй. И
спел бы, да голосу нет. Пункт третий. Был у меня голос, да сплыл. Князь
Александр Данилыч оттягал, оттого голос у него гораздо моего сильнее стал.
Как закричит — все его слушаются, а я закричу — так только один дурак
Балакирев меня слушается, одному ему страшно. Никто не хлопочет, а всяк
надо мной же хохочет.
— Ну, спой песню и без голоса, — сказал советник Коллегии, у которого
было на голове волосов не менее, как звезд на небе в полдень.
— Горло без голоса то же, что голова без волоса. Я полтораста таких
голов набрал и привел ко дворцу. Царь, я чаю, помнишь? Да не в том дело.
Есть у меня, признаться, голос, только не свой, а краденый. У меня борода
длинна, да и у козла не короче. Свел я с ним дружбу и сослужил ему службу.
У меня князь Данилыч мой голос оттягал, а я у козла голосок украл. Запою,
заслушаешься! Что твой петух! Случается, что и курица петухом поет, почему
ж мне не спеть по-козлиному? А и то бывает, что иной по речам — человек,
по рогам — козел, а по уму — осел. Ну, слушайте ж, добрые люди, козлиную
песню:
В государевой конторе
Молодец сидит в уборе,
На затылке-то коса
До шелкова пояса.
Перед ним горой бумага,
Сбоку спичка, словно шпага,
На столе чернил ведро,
Под столом лежит перо.
За ухом торчит другое,
Вот к нему приходят двое;
Поклонились до земли:
«Мы судиться-де пришли!
Этот у меня детина
В долг три выпросил алтына,
Росту столько ж обещал;
Я ему взаймы и дал.
И пошли мы на кружало.
Денег у меня не стало.
Что тут делать! За бока
Взял я разом должника.
Рост взыскал я. Дело право!
Рассуди ж теперь ты здраво:
Сколько должен мне земляк?
Ничего-де. Как не так!
Поверши ты нашу ссору».
— Дело требует разбору, —
Молвил дьяк на то истцам.
— Я вам суд по форме дам.
Обещал ты сколько роста? —
«Я не должен ничего-ста!
Дал мне три алтына сват
И тотчас же взял назад».
— Взял он только рост условный.
Коль не хочешь в уголовный,
Весь свой долг да штраф сейчас
Подавай сюда, в Приказ.
Ты ж за то, что без решенья,
Не по силе Уложенья,
Рост взыскал, любезный мой,
Заплати-ка штраф двойной.
Что ж вы, как шальные стали,
Иль хотите, чтоб связали
И в острог стащили вас?
Исполняйте же указ!
«Как? Весь иск-то в три алтына!» —
Молвил тут один детина.
«Сват, не лучше ль нам с тобой
Кончить дело мировой?»
Дьяк вскочил, да так прикрикнул,
Что никто из них не пикнул,
Только б ноги унести,
Заплатили по шести.
Пропев песню, шут важно поклонился на все четыре стороны.
— А про какое время ты пел? — спросил Меншиков. — Ныне уж, кажется,
таких судей не водится.
— Почему мне, дураку, это знать! Мне дело спеть, а про нынешнее ли
время, про старинное ли козел песню сложил, не мое дело! Тот пускай это
смекнет, кто всех умнее, а я, окаянный, всех глупее. Эй вы,
православные! — закричал шут, обратясь к толпе приказнослужителей. — Кто
из вас всех разумнее, тот выступи вперед да ответ дай князю Александру
Данилычу. Никто не выступает! Сиятельный князь! Меня не слушаются! Прикажи
умнейшему умнику вперед выступить. Зачем он притаился?
— Затем, что только самый глупый человек может почитать себя всех
умнее.
— Ой ли! А я почитаю себя всех глупее, стало быть, я всех умнее.
— Именно, — сказал Апраксин, смеясь. — Потому ты и должен ответить на
вопрос князя Александра Данилыча. Скажи-ка, водятся ли ныне такие дьяки,
про какого ты пел?
— Дьяков давно уж нет, а ныне все секретари, асессоры, Коллегий
советники, рекетмейстеры, прокуроры и другие приказные люди, которых и
назвать не умею. Поэтому я разумею, что козел сложил песню про старину и
что этот дьяк жил-был при князе Шемяке. Вернее было бы спросить об этом
самого козла, да где теперь найдешь его! Впрочем, я и без него знаю, что
ныне таким дьякам не житье, пока жив посошок. Он ростом не великонек,
вершками двумя меня пониже и такой худенькой, гораздо потоньше вот этого
голландца. Только куда какой охотник гулять по долам, по горам, а подчас и
по горбам! И по моему верблюжьему загорбку он гуливал, мой батюшка! С тех
пор мы с ним познакомились. Всего больше не любит он взяток. Возьми хоть
маленькую, а посошок и пожалует в гости, и готов переломать кости, если
кто на него не угодит. Видишь, он очень сердит. Пусть бы он колотил
взяточников, а за что ж он дураков-то, примером сказать меня, иногда
задевает? В сказке сказывается, что Дуреньбабень рассердил чернеца, а
чернец сломал об него свой костыль, и
Не жаль ему дурака-то,
А жаль костыля-то.
И посошку, моему любезному дружку, следовало бы себя пожалеть и со
мной, глупым, не ссориться.
— Ты разве забыл, что ты всех умнее? — заметил Апраксин.
— Забыл! У меня память что старое решето. Положи хоть арбузов горсть,
так и те просеются. Это решето не то что карман иного кафтана. Кладут в
него всякую всячину; весь разлезется и продырится пуще решета, а небось
ничего не просеешь. Все в нем остается! И золотая песчинка не проскочит.
— У кого же такой карман? — спросил царь, посмотрев на многих из
вельмож, над которыми Особая комиссия производила следствие по обвинению
их в противозаконных поборах и доходах.
— Не знаю! Не перечтешь и шитых кафтанов, не только карманов. Притом
в чужой карман грешно заглядывать! Темно там, ничего не видно, хоть глаз
уколи. Я не охотник глаза колоть. Иного и в бровь уколешь, так
напляшешься.
— Ты сегодня много говоришь лишнего. Надобно тебя наказать за
нарушение порядка в ассамблее. Подайте-ка Большого Орла.
Принесли огромный бокал, наполненный вином.
— Великий государь, помилуй! — закричал Балакирев. — В чем провинился
я пред тобою?
— Пей! — сказал царь.
С лицом, выражавшим горесть и отчаяние, шут опорожнил бокал и, упав
перед царем, сказал:
— Заслужил я гнев твой и чувствую все мое тяжкое преступление. По
милосердию твоему, государь, и еще мало, окаянный, наказан. Совесть
угрызает меня. Вели еще наказать. Не страшно мне наказание, а страшен гнев
твой! Подайте мне еще Орла. Да нет ли побольше этого?
— Смотри, чтоб орел не прилетел с посошком, про который ты говорил.
— С посошком! — воскликнул шут, проворно вскочив с пола и теснясь
сквозь толпу в другую комнату. — Убраться было скорее отсюда!
— Принес ли ты свои картины? — спросил Петр Великий, подойдя к
Никитину.
— Принес, ваше величество.
— Расставь их вдоль этой стены.
Когда живописец исполнил приказание, царь велел позвать Балакирева и
сказал ему:
— Продай все эти картины с аукциона.
Шут, услыхавший кое-что при дворе о картинах Рафаэля, понял слова
государя по-своему и закричал:
— Господа честные! Продаются картины знаменитого и славного живописца
Рафаэля, он же и Санцио. Товар лицом продаю, без обмана, без изъяна.
Картины знатные! Продам без барыша, за свою цену. А уж какой живописец-то,
этот пострел Санцио! Даже самому господину супер-интенданту, первому
иконописцу Ивану Ивановичу*, он в мастерстве не уступит!
_______________
* В 1707 году определен был Иван Иванович Заруднев, лучший из
тогдашних иконописцев, суперинтендантом, для надзора за своими собратиями.
В 1722 году подтверждено было указом Синода и Сената, чтобы Заруднев
надзирал за правильным писанием икон.
— Все ты не дело говоришь! — сказал Петр и, обратясь к Меншикову,
продолжал: — Объясни ему, Данилыч, что значит продажа с аукциона. Ведь он
в самом деле не бывал за границей.
Когда Меншиков растолковал Балакиреву порядок аукционной продажи, то
шут, передвинув из угла к картинам небольшой круглый столик, взял стоявшую
в том же углу трость Петра Великого и закричал:
— Нужен бы мне был молоток, да за него дело сделает вот этот посошок,
знакомец мой и приятель.
Стукнув по столику, Балакирев объявил условия продажи и, указав на
первую картину, сказал:
— Оценка рубль.
— Два рубля! — сказал один из купцов.
— Итого три рубля. Первый раз — три рубля, второй раз — три рубля,
никто больше? Третий раз...
— Десять рублей! — сказал Апраксин.
— Итого тринадцать. Никто больше? Третий...
— Полтина! — сказал купец.
— Не много ли прибавил? — заметил Балакирев. — Не разорись. — Затянув
решительное: «в третий раз!» — он поднял трость.
Апраксин надбавил полтора рубля, и Балакирев, как ни растягивал свое:
«третий раз!» — принужден был стукнуть тростью.
Уж продано было восемь картин, и остались только две. Иная пошла за
десять рублей, иная за пять, иная еще за меньшую цену. Шут-аукционер при
всех стараниях выручил только сорок девять рублей. Бедный Никитин
вздохнул.
Дошла очередь до списка с Корреджиевой ночи. Высшую цену, двадцать
рублей, предложил невысокого роста, плечистый и довольно дородный
посадский, в немецком кафтане тонкого коричневого сукна и с седыми на
голове волосами. Это был славившийся богатством подрядчик Семен Степанович
Крюков, поселившийся в Петербурге вскоре после основания оного. Он много
раз брал на себя разные казенные подряды и работы и был лично известен
царю. Доныне сохранился в Петербурге, как объяснится ниже, памятник этого
малорослого подрядчика, превосходящий величиною монумент самого Петра
Великого. Впрочем, он был человек почти без всякого образования. Когда
Никитин приходил к нему в дом со списком с Корреджиевой ночи, то Крюков
сказал: «Предки и отцы наши жили и без картин, и я, грешный, проживу
благополучно без них на свете».
— Итак, двадцать рублей, — сказал Балакирев, поднимая трость. —
Третий раз...
Чем более шут тянул это слово и поднимал выше трость, тем ниже упадал
духом Никитин. Двадцать рублей за полугодовой беспрерывный труд! Плохое
поощрение для художника! Никит
...Закладка в соц.сетях
