Жанр: Электронное издание
Strelcy
...ясь.
— А эта девушка, верно, твоя воспитанница?
— Точно так, батюшка! — повторил Воробьев дрожащим голосом.
Девиер, посмотрев пристально на Марию, вынул из кармана ящик ее и
поставил на стол. Молчание и суровый вид генерал-полицеймейстера смутили
девушку. Она переменилась в лице.
— Мне некого послать за старостою. Я приехал сюда один, — продолжал
Девиер, обратясь к Воробьеву. — Он недалеко живет отсюда. Пошли
кого-нибудь за ним и вели сказать, чтоб он пришел сюда.
— Слушаю, батюшка!
С сердцем, нывшим от беспокойства, побежал Воробьев в поварню и
отправил свою работницу за старостою, у которого сидел в это время Шубин.
— Что это значит? — воскликнул Спиридон Степанович, когда явилась к
нему работница Воробьева. — Кто послал тебя?
— Сам хозяин послал.
— Что ему надобно?
— Не ведаю, кормилец! Выбежал в поварню, словно угорелый, и промолвил
только: беги скорей за Спиридоном Степанычем!
— Хорошо! Скажи, что буду.
Когда работница ушла, то Гусев продолжал:
— Ага! Знать, одумался! Верно, хочет согласиться на твою свадьбу.
Пойдем-ка к нему вместе, Карп Силыч! Трусость, видно, на него напала.
Надобно этим часом пользоваться. Кстати ты у меня случился. Пойдем скорее,
ударим с ним по рукам, и дело в шляпе!
Вскоре подошли они к дому Воробьева. При входе в комнату староста
изумился, увидев Девиера.
— По твоему донесению его величество повелел мне самому произвесть
исследование, — сказал сей последний. — Подтверждаешь ли ты и теперь, что
написал?
— Подтверждаю! Какую угодно присягу приму, и не я один, а еще два
свидетеля. Вот один из них здесь, налицо. Это купеческий сын Шубин.
— Присягнешь ты? — спросил Девиер.
— Хоть десять раз сряду. Все буду стоять в одном и том же.
— В чем же?
— А в том, что нечистый дух — наше место свято! — отнял у нас вот
этот ящик и что мы трое со страху чуть живы остались.
— Хорошо! — сказал Девиер. — Я сейчас возвращусь.
Через несколько минут ввел он в комнату Никитина.
— Расскажи, как ты напугал старосту на Каменном острове.
Никитин начал подробный рассказ о том, что уже известно читателям.
— Что вы на это скажете? — продолжал Девиер.
— Он все это выдумал, ваше генеральство! — сказал староста. — Притом
свидетелем в собственном деле быть нельзя. Закон это воспрещает.
— Справедливо, но три свидетеля докажут, что Никитин точно на
Каменном острове был, когда вы искали клада. Не отнял ли еще что-нибудь у
вас нечистый дух, кроме ящика?
Староста, упомянув в донесении об одном ящике, приведен был в
смущение сим вопросом, а Шубин, видя, что он молчит, начал говорить:
— Нечистый отнял у нас еще лодку, ружье, заступ да старую шляпу
Спиридона Степаныча. Ружье и заступ подкинул он на двор, и мы бросили их в
воду, а лодка и шляпа остались у него.
— Представь, Никитин, свидетеля.
Живописец, выйдя в сени, принес старую шляпу старосты, потерянную им
во время бегства от ямы.
— А другой свидетель, — продолжал Девиер, — лодка, которую вы наняли
у рыбака. Он случайно отыскал ее у берега Крестовского острова. Эти два
свидетеля подтверждают, что нечистый дух во всем этом деле принимал
столько же участия, сколько вон этот чистенький чухонец, который везет
теперь мимо дома воз угольев.
— Нет, ваше генеральство! — возразил Шубин — Коли нечистая сила
отдала ящик Никитину, так вестимо, что и шляпу, и лодку она же ему
доставила.
— Положим так, но что ты скажешь против третьего свидетеля, рыбака?
Он показывает, что Никитин вслед за вами также нанял у него лодку и поехал
на Каменный остров.
Шубин, не зная, что отвечать, поглядывал на старосту.
— Итак, исследование кончено. Впрочем, и нужды в нем не было. Я для
того только допрашивал, чтоб вы уверились, что не сила нечистая, а Никитин
напугал вас, и поделом. Без того вы стали бы разглашать в народе небылицу
и утверждать его в суеверии. Теперь, надеюсь, вы будете умнее. Его
величество решил ваше дело, — продолжал он, обратясь к Никитину и Марии. —
Вот что он изволил написать на моем донесении: «Старосте с двумя
свидетелями сказать дурака и их вразумить, чтоб они впредь умнее были и
особенно в народе небылиц не разглашали, а если бы у них какой злой
умысел, то оштрафовать. Старосту, яко неспособного, отставить и выбрать на
его место другого благонадежного человека. Никитина немедля из острога
освободить, а его невесте отдать ящик».
Староста и Шубин, повеся голову, вышли. Носились два слуха: один, что
они разошлись в разные стороны по выходе из дома Воробьева, а другой, что
они в досаде разбранились на улице и для утешения себя поколотили друг
друга, желая над кем-нибудь выместить свое горе и неудачу.
— Это еще не все! — продолжал Девиер. — Открой, невеста, свой ящик.
Мария исполнила приказанное и увидела, кроме завещания отца и
пергаментного свитка, еще что-то завернутое в бумаге. Она развернула ее по
приказанию Девиера, и серебряные рубли посыпались на пол.
— Это царь пожаловал тебе на приданое, — продолжал Девиер.
— Когда я донес ему, что вы оба сироты, то он сказал, что будет вашим
посаженым отцом и сам приедет к вам на свадьбу. Желаю вам счастия!
Прощайте!
Девиер удалился. Старик Воробьев, бросясь на колена перед образом,
начал со слезами молиться. За кого он молился — не знаем. Никитин прижал
Марию к сердцу. Оба плакали, упоенные счастием.
Ящик, напоминавший прежде Марии раннюю потерю отца, стал с тех пор
напоминать ей, что добрый и великодушный царь заменил ее потерю. С тех пор
Никитин каждый раз, принимаясь за кисть, благословлял в душе державного
покровителя искусств и просвещения. Он дожил до учреждения Академии
художеств в славное царствование императрицы Екатерины II, тщательно
возвращавшей в отечестве нашем все посеянное ее великим предшественником.
Новые художники далеко опередили Никитина и почти вытеснили с поприща
искусства. Кисть его вместе с ним устарела, но он не покидал ее, исполняя
завет царя и чтя его священную память. В глубокой старости жил он с Мариею
на Выборгской стороне, в небольшом домике, с двумя сыновьями, которые,
посвятя себя медицине, содержали престарелых родителей. Напрасно убеждали
они отца их оставить кисть, замечая, что труды его даром пропадают, а
зрение с каждым днем все более и более слабеет.
— Нет, любезные дети! — говорил старик. — Я обещал благодетелю моему
царю Петру Алексеевичу не покидать живописи. Без него не прожил бы я с
моею старухою до сих пор счастливо; давно бы, давно лежали бы мы оба в
земле сырой, а вас бы и на свете не было, любезные дети!
За несколько дней до смерти он все еще занимался живописью и дрожащею
кистью усиливался изобразить черты Петра Великого. С улыбкой, выражавшею
сострадание и умиление, смотрели сыновья на тщетные усилия старца.
— Полно тебе, Павлыч, себя понапрасну мучить! — сказала Мария,
почтенная и седая старушка. — Портрет твой более похож на меня, чем на
царя Петра Алексеевича.
Старик глубоко вздохнул.
— Да, устарел я уж, Маша! Ничего почти не вижу. Однако ж как-нибудь
кончу этот портрет. Пусть дети наши сохранят его. Ящик твой будет им
напоминать, что мы были с тобой сироты и что царь Петр Алексеевич сделался
отцом и благодетелем нашим, а этот портрет пусть им напоминает, что до
последних дней мы сохранили благодарность к нашему благодетелю.
И старик снова принялся за работу.
О С А Д А У Г Л И Ч А
I
Версты за две от Углича, за Волгой, возвышается холм, покрытый
кустарником и окруженный мелким лесом. После 1611 года он долгое время
сохранял название Богоявленской горы, но сейчас и это название исчезло.
Без уцелевших страниц старинной летописи никто и не узнал бы, что на этом
холме стоял некогда монастырь Богоявления Господня; что деревянную
церковь, кельи и ограду превратили в пепел литовцы и что в стенах
сожженного монастыря погибли тридцать восемь иноков и более трехсот
окрестных жителей, искавших в святой обители спасения от неприятельских
мечей.
В прекрасное весеннее утро — в 1610 году — подъехал к ограде
Богоявленского монастыря всадник, привязал вороного коня своего к дереву и
постучался в дверь кельи игумена Авраамия. Зеленое полукафтанье всадника
застегнуто было на груди широкими петлицами из золотых шнурков.
Перекинутая через плечо сафьяновая перевязь, вышитая серебром,
поддерживала дорогую турецкую саблю. Грусть и задумчивость отображались на
прекрасном лице всадника. Глаза его, исполненные жизни и выражения,
обличали в нем душу добрую, благородную, мужественную.
Благословив незнакомого пришельца, Авраамий ласково пригласил его
войти в келью, сел с ним на деревянную скамью и спросил, что привело его к
нему, в уединенное его убежище?
— Привела меня слава твоей святой жизни, твоей мудрости. Не откажи в
благодеянии, которое ты можешь мне оказать. Я буду просить у тебя суда.
— Суда?! — спросил удивленный старик. — На кого?
— На собственное мое сердце.
— Я не могу быть судьей, не зная твоего противника.
— В этом мире ты один узнаешь его, отец Авраамий. Перед тобой одним
обнаружу все его тайны. О, если бы твои советы, твое посредничество
примирили меня с моим противником! Перед тобой — стрелецкий голова
Феодосий Алмазов. Покойные родители мои были небогаты, но целую жизнь
старались делать ближним добро. Я был единственный сын их. Наравне со мною
они воспитывали Иллариона, мальчика, которого усыновили и спасли от
беспомощного сиротства. В последние годы царствования Иоанна Грозного я
лишился матери; отец мой, спасаясь от незаслуженной казни, принужден был
бежать в Польшу. Там я с Илларионом вступил в училище. Через несколько лет
мы вышли оттуда, уже взрослые, в числе первых учеников. Между тем в Польше
отец мой призрел еще двух малолетних девочек, которые, по смерти родителей
своих, беглецов русских, остались на чужой стороне круглыми сиротами.
Когда Евгения и Лидия — так зовут их — подросли, то польский вельможа,
покровитель отца моего, взял их в дом к себе и воспитал вместе со своими
дочерьми. По окончании воспитания они обе возвратились к отцу моему,
который вскоре после этого занемог безнадежно. Умирая, он завещал мне и
трем сиротам, им призренным, возвратиться в Россию, возложив на меня
заменить его для них, к велел жить всем нам вместе, в дружбе и согласии,
как родным. Мы все поклялись исполнить его последнюю волю. Он, благословив
нас, скончался. По возвращении на родину вступил я в стрелецкое войско, и
брат мой, Илларион (он моложе меня пятью годами), через несколько лет
последовал моему примеру. Счастье нам благоприятствовало. Теперь мне
тридцать три года, а я уже стрелецкий голова и начальник Углической
крепости. Брат мой — пятисотенный моего полка. Мы оба, по совести, можем
сказать, что не были последними на полях битвы.
До приезда в Углич я жил в Москве. Там сердце указало мне спутницу
жизни. Питая друг к другу любовь чистую, пламенную, мы наконец превозмогли
все препятствия, которые долго мешали нашему счастью, и я назвал ее своею.
Все говорят, что на земле невозможно найти полного счастья. Нет, это
несправедливо, отец Авраамий! Я, я наслаждался этим счастьем! Правда, оно
скоро улетело — и навсегда. Она покинула меня, милая, незабвенная Ольга!
Скоро ушла она на небо с этой бедной земли. О, как дорого заплатил я за
свое счастье! Легче было бы мне, если бы оторвали половину моего сердца,
но я не роптал, я даже не плакал — я не мог плакать. Меня утешала мысль,
что я страдаю один, что моя Ольга на небе, где счастье вечно, неизменно,
где ее уже не может постигнуть утрата, подобная моей. На языке
человеческом нет выражений, чтобы изобразить то, что я чувствовал, когда
вокруг гроба ее раздавалось похоронное пение, когда мои запекшиеся уста
прильнули к ее холодной щеке, где недавно играл так пленительно румянец
жизни, — к ее руке, неподвижной, которой она, угасая и подарив мне
исполненный любви прощальный взор, в последний раз пожала мою руку!
Как бы горячо я тогда обнял того, кто мне дал бы хоть одну слезу,
которая бы уменьшила страдание сердца! Но я не плакал. Отойдя от гроба, я
упал перед образом Богоматери. И вдруг, как светлый ангел посреди мрачных,
клубящихся туч, блеснула в растерзанной душе мысль, что Ольга с любовью и
состраданием смотрит на меня из другого, высшего мира и молит там
бесконечную Благость ниспослать мне в утешение, — и в тот же миг
непостижимая отрада наполнила сердце, и слезы потекли из глаз моих. Мне
даже казалось, что это были, слезы радости.
Возвращался ли ты когда-нибудь, отец Авраамий, с кладбища, похоронив
там человека, которого ты любил, который был тебе дороже жизни? И теперь
еще душа содрогается при одном воспоминании о чувствованиях, раздиравших
сердце, когда я шел к опустевшему дому от могилы, сокрывшей в себе
навсегда все мое счастие, все мои радости! Нет, я этого рассказать не в
силах. Ты не поймешь моих невыразимых страданий.
Феодосий опустил голову и замолчал.
— Проходят, исчезают, как дым, наши радости, — сказал Авраамий, — но
также проходят и страдания. И что вся земная жизнь наша? Она, по словам
апостола, пар, на малое время являющийся. Но настанет для нас другая,
бесконечная жизнь. Утешься: она уже настала для той, которую ты
оплакиваешь!
— Эта мысль всегда утешала меня, — сказал Феодосии, — но столько раз
овладевали мной безутешная горесть и отчаяние! Весь мир опротивел мне.
Сколько миллионов сердец, часто думал я, бьется теперь на земле, но все
эти сердца не заменят для меня одного утраченного. Из этого сердца
изливался источник моего счастья. Смерть оледенила, разрушила его, и
источник моего счастья иссяк, и я на земле, как в беспредельной степи,
томлюсь жаждою, которой ничто утолить не может. Все, что прежде меня
радовало, что возбуждало во мне сладостные ощущения, воспоминания,
мечты, — все это вдруг превратилось в яд, который мертвил меня. Шел ли я в
рощу, где мы часто гуляли с ней, — и мне казалось, что каждое дерево
говорило: ты один, ее уже нет с тобой, она уже никогда не придет в эти
места! Попадался ли мне на глаза какой-нибудь наряд ее, какая-нибудь
любимая вещь — сердце мое сжималось, я страдал, как в пытке, но не имел
сил отвести глаз от того, что меня терзало. Я бы не вынес моих мучений,
если бы участие моих домашних, их беспрерывные заботы обо мне не
поддержали меня. Они не возвратили мне счастья, но удержали меня на земле,
чтобы жить для них. Время залечивает самые глубокие раны сердца. Прошло
уже два года с тех пор, как смерть похитила мое счастье; жало горести
притупилось. Осталось в душе одно уныние, одно убийственное равнодушие ко
всему. Я не мог уже ничем наслаждаться, разучился радоваться! Всех более
принимала во мне участие Евгения, одна из сирот, призренных отцом моим.
Живя с нею под одной кровлей с детства, я издавна любил ее, любил наравне
с братом моим Илларионом и с Лидией, другою сиротой, которую покойный
родитель воспитал вместе с нами. Но теперь я люблю ее более всего на
свете. С каким искусством, с какою нежностью умела она утолять мои
сердечные терзания, отгонять от меня ядовитое дыхание отчаяния! В ней
воскресла для меня моя Ольга. Но я не должен так любить ее: она
принадлежит уже другому. Брат мой Илларион давно, еще при жизни моей
Ольги, оценил Евгению и привязался к ней со всею пылкостью первой любви.
Прошло уже три года, как он открыл ей свое сердце, поклялся ей в вечной
любви и требовал и ее клятвы. Она знала доброе сердце Иллариона; сила его
страсти изумила, испугала ее. Чтобы его успокоить, она произнесла клятву,
которой он от нее требовал. С тех пор Илларион называет ее своею невестой
и употребляет все возможные усилия, чтобы приобрести средства к жизни. Он
не хочет отягощать меня собой и решился тогда обвенчаться с Евгенией,
когда будет в состоянии жить своим домом. Несколько раз предлагал я ему
разделить небольшой достаток мой, но он всегда отказывался, говоря, что на
мне еще лежит обязанность устроить судьбу Лидии, и что он и без того уже
многим мне обязан. Моими стараниями, ему уже обещано место стрелецкого
головы; он скоро получит его и достигнет цели своих желаний. Евгения уедет
с ним, и я... опять останусь один, второй раз потеряю в ней мою Ольгу.
Боже мой! Боже мой! Зачем я так люблю ее!.. Но нет, я не должен любить
ее... пусть Илларион будет счастлив. Дай Бог, чтобы и она была с ним
счастлива, так счастлива, как только возможно на земле. Я решился затаить
любовь мою, чтобы не разрушить, не уменьшить благополучия моего брата и
Евгении. Для них я принесу, я должен принести эту жертву. Давно и твердо
решился я на это, но... иногда плачу дань человеческой слабости. Бывают
минуты, когда я завидую брату Иллариону, когда мне кажется, что он не
стоит Евгении, не сумеет оценить и осчастливить ее. Стыжусь сказать: я его
тогда ненавижу, его, моего брата, которого люблю с детства! Тогда в сердце
моем восстает ужасная борьба; часто я сам не понимаю чувств своих. О,
какие это ужасные минуты! Недавно испытал я еще новое мучение. Илларион,
получив письмо из Москвы, в котором уведомляли его, что он скоро будет
назначен головою, прибежал в восторге домой и подал письмо Евгении. Она
прочитала его, и мне показалось, что неожиданная весть не произвела в ней
большой радости, что она даже стала задумчивее прежнего. Во мне мелькнула
мысль: любит ли она Иллариона? Не сожалеет ли она, что связала совесть
свою клятвой?
— Итак, мы скоро расстанемся? — сказала она мне. Эти простые слова
отдались в моем сердце, как крик утопающего. Не знаю, что со мной
сделалось. Боже мой, думал я, если Евгения проникла в глубину моего
сердца, если она то же чувствует втайне ко мне, что я к ней, если и у нее
в душе такая же ужасная борьба? Для чего же не объясниться нам, не открыть
чувств наших? Но возможно ли это? Она не захочет убить Иллариона, она для
него собой пожертвует так же, как я для них собой жертвую, Что, если, не
любя, она идет за него? Она будет страдать и скрывать свои страдания. Нет,
нет! Илларион не захочет погубить ее, если он хоть сколько-нибудь ее
любит. Но если он не в силах будет принести этой жертвы — что с ним будет?
Вот мысли, которые меня с тех пор день и ночь терзают. Я изнемогаю от
душевной борьбы и не знаю, что делать должен. Разъясни, отец Авраамий,
мысли и чувства мои, рассуди меня с моим сердцем и произнеси
беспристрастный приговор. Я исполню его.
Старик покачал головой и задумался.
— Я почти уже переплыл житейское море, — сказал он после
продолжительного молчания. — И для меня странен долетающий ко мне издали
голос страстей земных. Не говорю это в укор тебе, сын мой. И я был молод,
и меня обуревали страсти. Теперь, оглянувшись назад, вспомня время, когда
вместо этих белых седин вились на моих плечах русые кудри, я с удивлением
спрашиваю самого себя: неужели это был я? Быстро проходит все земное!..
Красота, любовь, все наши страсти, которые так волнуют нас, не более как
призраки сна, то пленяющие, то терзающие нас. И счастлив тот, кто устоит
против обольщений их, чью совесть не увлекут они с пути прямого. Пролетают
скоро душевные бури, но угрызения совести остаются надолго в том, кто пал,
кто не выдержал бури. До самых дверей могилы преследует нас стыд падения.
Эта дверь, ведущая в другой, высший мир, страшна для того, кто,
приближаясь к ней, стыдится самого себя, самого себя ужасается.
— Желал бы я скорее подойти к ней! — сказал стрелец. — Этот мир для
меня несносен.
— Стыдись своей слабости! Желать себе смерти грешно. Веришь ли ты,
что Бог даровал жизнь нам, что Он ее поддерживает и ведет нас к другой,
настоящей жизни, через временный путь борьбы, испытаний, лишений? Кто
знает, что возложил Господь на тебя. Что предназначил тебе совершить в
этой жизни? Может быть, рука твоя понадобится отечеству; может быть, она
предназначена защитить от врагов тысячи твоих ближних, вдов беспомощных,
младенцев невинных. Спасая их, ты не с теперешним унынием твоим бросишься
к дверям могилы, — с мечом в руке, — и, сопровождаемый благословениями
спасенных тобою, скажешь: «Я не даром жил на свете!»
— О! Это была бы смерть сладостная, — сказал Феодосии. — Я бы
избавился от моих мучений. Но пока я жив, я все буду мучиться. Как успокою
я сердце, чем уйму его терзания? Дай совет, наставь меня, отец Авраамий!
— Спроси и послушай совета внутреннего твоего наставника. Две главные
заповеди даны нам: любить Бога всей душой и ближнего, как самого себя.
Верь, что без воли Творца ничто в мире случиться не может, кроме зла,
которое делает человек, один человек, противясь воле Божьей. Поступай
всегда так, чтобы твои намерения, побуждения, решимость могли быть перед
судом собственного твоего сердца согласны с любовью к Богу и ближним — и
ты никогда не ошибешься, не сделаешь зла.
Долго еще разговаривали они. Солнце уже склонялось к западу, когда
Феодосий в глубокой задумчивости подъехал на своем вороном коне к воротам
угличской крепости.
II
В Угличе до сих пор сохранился ров, который обозначает, где была в
старину крепость. Земляные валы и каменные стены, ее окружавшие, давно
скрыты; уцелели только из старинных зданий каменный дворец царевича
Димитрия и церковь Преображения, с отдельной, высокой колокольней.
Теперешний дворец не что иное, как маленький, четырехугольный домик, с
неправильными окошками. В первом этаже кладовые, на втором одна комната.
Но к этому дворцу, в старину, приделаны были различного вида и величины
деревянные строения, которые составляли с ним одно неправильное целое.
Теперь около дворца обширная площадь, а подле нее сад, которые прежде были
застроены деревянными домами частных лиц. Крепость стояла на высоком
берегу Волги. Несколько подземных, потаенных ходов вели из крепости к реке
и оканчивались небольшой железной дверью, прикрытой кустарниками.
Со стороны Волги земляной вал был невысок и стоял на самом краю
крутого берега. Из окон домов, находившихся в крепости, видны были на
далекое расстояние река и луговая сторона ее, с деревнями, монастырями,
мельницами, рощами, лесами, холмами.
У одного из таких окон сидели Евгения и Лидия, шили какие-то для себя
наряды. Феодосия и Иллариона не было дома.
— Как я ни посмотрю на тебя, сестрица, — сказала Лидия, — все мне
приходит в голову, что мы с тобой в Угличе первые красавицы. Да что я
говорю, в Угличе...
— Не скажешь ли, в целом свете, Лидия?
— Ну, нет. Это будет немножко хвастливо. Что же касается до Углича,
мы, наверное, здесь первые. Что тут скромничать! Я видала здесь много
прекрасных лицом девушек, но все они похожи на кукол: и пошевелиться не
смеют.
— И мы были бы с тобой такие же молчаливые, если бы воспитывались не
в Польше. Зато послушай, что здесь про нас говорят!
— Ну что, что говорят? Да здесь никто и говорить-то не умеет. Молодые
рта разинуть не смеют, а пожилые и старые сожмут разве что значительно
губы и покачают своими умными головами. Это еще беда небольшая.
— Нас все называют басурманками.
— Басурманками! — вскричала Лидия, захохотав. — Да за что это?
— За то, что мы не соблюдаем здешних обычаев.
— Хороши обычаи! Каждая девушка сиди в своей светлице, как в клетке,
и не смей носу высунуть в окошко; с мужчинами не говори ни слова, как
немая, и только родственникам в пояс кланяйся, сложа степенно руки;
прогуляться по городу и не думай, а пойдешь в церковь, то иди с конвоем
бабушек и тетушек, земли под собой не слыша от страха и потупив глаза;
взглянуть на мужчину, хоть бы ему было девяносто лет от роду, не смей. Мне
кажется, здешние красавицы и на попа в церкви смотреть боятся. Не смотри
на мужчин! Да что они за звери такие! Почему нам на них не смотреть, и
прямо в глаза? Чего их бояться? Они глазеют же на нас!
— Ты рассуждаешь по-польски, а мы теперь в Угличе. Каждая земля,
каждый город имеет свои нравы и обычаи...
— Которым я следовать не хочу. Каждая девушка, которая поумнее и
образованнее других, может иметь свои нравы и обычаи. Пускай с нас берут
пример.
— Мы с тобой одних лет, и было бы смешно, если бы я вздумала учить
тебя. Но... я боюсь, чтобы ты не повредила своей доброй славе и не подала
повод к пересудам.
— Не боюсь я никаких пересудов! От них никто не избавится, хоть в лес
от людей убеги. И тут какая-нибудь найдется благочестивая кумушка,
которая, вздохнув, скажет: «Девка-то в лес ушла; ну, что ей одной в лесу
делать?!»
— С такими правилами ты не найдешь себе жениха здесь.
— Есть чего искать! Пусть они меня ищут. Не может быть, чтобы я
никому не понравилась. Да надобно, чтобы и он мне понравился. А все-таки
прежде я его хорошенько помучу: больше ценить меня будет.
— Не ошибись в расчетах, сестрица!
— Да у меня никаких расчетов нет. Буду всем показывать себя, какова я
есть. Уж притворяться ни для кого не стану; буду на всех смотреть,
выбирать, сравнивать. Разве это не весело? Пусть меня пересуживают! У кого
совесть чиста, тот может всякому смело смотреть в глаза, не исключая и
молодых мужчин, которые не весть как много о себе думают. А уж если я кому
понравлюсь и увижу, что он мен
...Закладка в соц.сетях
