Жанр: Электронное издание
Strelcy
...ин стоял в толпе, уподобляясь преступнику,
которому объявили смертный приговор. Он пришел в ассамблею с неясною, но
тем не менее утешительною надеждою, которую возбудило в его сердце
приказание государя: принести в дом Меншикова картины. Надежда сия
уступила место прежней горести и отчаянию, когда живописец увидел, что
вырученными за его работы деньгами невозможно уплатить и пятидесятой части
дома Шубину.
Балакирев готов уж был стукнуть тростью, как вдруг раздались слова:
«Триста рублей!»
Триста рублей были в то время важная сумма. Все оглянулись с
удивлением в ту сторону, откуда раздался голос, и увидели Никитина,
обнимавшего колена Петра Великого.
— Встань, брат, встань! — говорил государь, поднимая Никитина. — Не
благодари меня! Я лишнего ничего не дал за твою картину. Боюсь, не обидел
ли я тебя? Может быть, ты дороже ценишь труд свой?
У Никитина катились градом слезы. Он не имел силы выразить словами
благодарность свою монарху и в молчании, с жаром прижимал державную руку
его к устам своим.
Все были тронуты. Даже вечно смеявшийся Балакирев, поглядывая
исподлобья то на Никитина, то на государя, украдкой хотел отереть рукавом
слезу, не шутя покатившуюся по щеке его, но не успел, и слеза капнула на
его зеленую бороду.
Началась продажа последней картины.
— Кто купит эту картину, — сказал Петр Великий, — тот докажет мне,
что он меня из всех моих подданных более любит.
Вся зала заволновалась, и цена вмиг возросла до девятисот рублей.
Аукционер едва успевал выговаривать свои первые, вторые и третьи разы и,
сбившись, наконец, от торопливости в счете денег, закричал:
— Эй ты, Балакирев! Неужто ты любишь менее других своего царя?
Сколько ты, пустая голова, даешь за картину?
— Полторы тысячи! — отвечал он сам себе, изменив свой басистый голос
в самый тонкий. — Докажу, что и дурак любит искренно царя не меньше
всякого умника! Третий раз...
Он хотел стукнуть тростью, но Меншиков остановил его, сказав: «Две
тысячи!»
— Третий раз...
— Три тысячи! — воскликнул Апраксин.
— Третий раз...
— Четыре тысячи! — закричал Головкин.
— А я даю пять! — прибавил подрядчик Крюков. — Никому на свете не
уступлю!
Балакирев, подняв трость, затянул: «третий раз!» Меншиков и все
другие вельможи готовились надбавить цену, но государь, приметив сие, дал
знак рукою аукционеру, и трость с такою силою стукнула по столику, что он
зашатался.
— Данилыч! — сказал монарх на ухо Меншикову, взяв его за руку. — Я
уверен, что ты и все твои сослуживцы меня любите. Однако ж ты, я чаю, не
забыл, что на тебе и на многих других есть казенный начет. Чем платить
несколько тысяч за картину, лучше внести эти деньги в казну. От этого для
народа будет польза. Вы этим всего лучше любовь свою ко мне докажете.
Скажи-ка это всем прочим, кому надобно.
— Будет исполнено, государь! — отвечал Меншиков, поклонясь.
Между тем богач Крюков, с торжественным лицом, гордо поглядывал на
толпившихся около него людей разного звания и принимал поздравления с
лестною покупкою. А Никитин, Никитин! Что он тогда чувствовал? Всякий
легко вообразит это, поставив себя на его место.
— Подойди-ка, брат Семен, ко мне! — сказал монарх подрядчику. —
Спасибо! Из любви ко мне ты сделал то, что в иностранных, просвещенных
государствах делается из любви к изящным художествам. При помощи Божией и
в моем царстве будет со временем то же. Все-таки спасибо тебе! Я тебя не
забуду!
Царь поцеловал Крюкова в лоб и потрепал по плечу. Подрядчик
чувствовал себя на седьмом небе от восторга.
— В награду за твой поступок я прикажу назвать канал, который ты
вырыл здесь в Петербурге, твоим именем*. Доволен ли ты?
_______________
* Крюков канал, доныне сохранивший сие название, окончен был в 1717
году означенным подрядчиком.
— Я и так осыпан милостями вашего величества. Не за что награждать
меня! Что мне пять тысяч! То же, что иному пятак!
— Ну что, Никитин? — продолжал царь, обратясь к живописцу. — Оставишь
ты свое искусство или будешь и вперед писать?
Никитин снова бросился к ногам государя. Благодарность и любовь к
нему, достигнув беспредельности, не могли вмещаться в одном сердце. В
лице, в глазах, во всех движениях видно было стремление сих чувств наружу.
Он весь был любовь и благодарность.
Монарх, выйдя из залы, спустился с лестницы, сел в небольшие сани и
поехал по невскому льду к своему любимому дворцу — маленькой хижине, до
сих пор стоящей на берегу и напоминающей славу великого человека потомству
красноречивее всякого мавзолея.
На другой день, рано утром, Никитин, внеся в ратушу весь долг
Воробьева Шубину, исходатайствовал указ об освобождении его из острога и
побежал к старосте Гусеву. Прочитав поданную Никитиным бумагу, Гусев встал
со стула от удивления и с приметною досадой спросил:
— Кто ж это заплатил за него деньги?
— Я дал слово этого не сказывать, — отвечал Никитин. — Этот человек
желает остаться неизвестным. Внес деньги в ратушу я, по его поручению.
— Видно, у него много лишних денег!
— Сделай милость, пойдем же скорее, Спиридон Степанович, к острогу.
— Мне еще недосуг теперь. Оставь указ у меня. Я его исполню, как
следует, в свое время.
— И тебе не грешно медлить, когда от тебя зависит теперь же
обрадовать несчастного, который так давно томится в остроге!
— Молоденек еще ты меня учить! Я знаю, что делаю!
— Я учить никого не намерен, а скажу только, что если ты не пойдешь
сейчас же со мною, то я с указом побегу прямо к Антону Мануиловичу*, а в
случае нужды к самому царю.
_______________
* Девиер, первый санкт-петербургский генерал-полицеймейстер, зять
князя Меншикова.
Испуганный сею угрозою, староста, ворча что-то сквозь зубы, схватил с
досадою шляпу, надел шубу и пошел с Никитиным к острогу. Вскоре
приблизились они к губернской канцелярии, отыскали смотрителя острога, и
староста, приказав ему освободить Воробьева, не взял, а вырвал из рук
Никитина указ, спрятал в карман и пошел поспешно домой. Если бы все
роптания и разнообразные ругательства, которые он на возвратном пути
произнес вполголоса, каким-нибудь волшебством превращались в цветы, то вся
дорога от губернской канцелярии до жилища старосты была бы усеяна самыми
пестрыми цветами, особенно же увядшими колокольчиками, которые изобразили
бы исчезнувшую надежду на звонкие монеты, обещанные Шубиным старосте за
свадьбу с Мариею. Эта исчезнувшая надежда служила средоточием всех морщин
на гневном и лысом челе старосты и уподоблялась драгоценности, уроненной в
воду и произведшей на ее поверхности множество расходящихся во все стороны
кругов, которые бывают весьма похожи на морщины, происходящие от гнева и
досады.
Не таковы морщины, производимые долговременными горестями и
страданиями. Не скоро они исчезают! Они не переменились на бледном лице
Воробьева, когда он, выйдя из острога, радостно бросился в объятия
Никитина. Долго обнимались они, не говоря ни слова.
— Неужто я на воле? — воскликнул наконец старик. — Разве мой долг
уплачен?
— Весь уплачен!
— Кем? Скажи, ради бога!
— Не знаю. Деньги были присланы ко мне от неизвестного.
Старик поднял руки к небу, и слезы, бежавшие из глаз его,
свидетельствовали, что он молился за своего благотворителя.
Вскоре они подошли к дому, которого так уже давно не видал его
хозяин. Воробьев снова заплакал, увидя свое жилище, как будто при
неожиданном свидании с искренним другом, навсегда разлучившимся. Несмотря
на слабость старика, происходившую и от лет и от страданий в заточении, он
взбежал на крыльцо, как юноша, чем-нибудь восхищенный, и вместе с
Никитиным вошел в комнаты.
Раздалось восклицание: «Батюшка! Любезный батюшка!» — и Мария, вне
себя от восторга, была уже в объятиях своего воспитателя, целовала его
руки и отирала поцелуями слезы умиления, катившиеся по бледным щекам
старика. Он крепко прижимал ее к своему сердцу.
Жених Марии Шубин, бывший также в комнате, едва верил глазам своим.
Вскочив со стула при входе Воробьева в комнату, он с трудом удержался на
ногах и, схватясь одною рукою за спинку стула, другою стиснул свой
подбородок, как будто для того, чтобы удержать голову и не допустить ее
совсем спрятаться между поднявшихся от испуга и удивления плеч. Довольно
долго пробыл он в сем положении, не зная, что ему делать и что говорить.
— Ты можешь. Карп Силыч, — сказал ему Никитин, — теперь же идти в
ратушу и получить свои деньги.
— Сам их возьми! — проворчал Шубин, посмотрев на живописца, как
голодная собака, у которой отняли кость.
— Здравствуй, Карп Силыч! — сказал Воробьев, увидев Шубина, которого
прежде и не заметил. — Много от тебя я горя перенес! Впрочем, не виню
тебя. Ты взыскивал свои деньги. Покойный батюшка твой так бы не поступил,
однако ж. Добрый был человек! Он, верно бы, дал мне время поправиться.
— И я без крайней нужды не стал бы с тебя долга взыскивать. Прости
меня великодушно, Илья Фомич.
— Бог тебя простит! Да скажи, пожалуйста, какими судьбами ты в моем
доме очутился?
— Я... я нареченный жених Марьи Павловны. В будущую среду назначена
свадьба. Мы уж кольцами поменялись. Я не принуждал ее. Присягну в этом.
Спроси ее, если не веришь.
— Как, Машенька? Неужели ты против моей воли...
— Да, батюшка! — прервала Мария. — Для твоего спасения я решилась
собой пожертвовать.
Тронутый старик снова прижал ее к сердцу и продолжал:
— Ты, верно, не захочешь идти к венцу без моего благословения? Вот
жених твой, которого ты любишь, с которым будешь счастлива. Я вас
благословил и теперь снова благословляю. Сюда, Павел Павлыч, пола! Дай
прижать тебя к сердцу. Вот тебе рука моей Машеньки!
— Не позволю этого, не допущу! — закричал Шубин, побледнев от
досады. — На что это похоже! Она мне слово дала! Ее не обвенчают! Я не
допущу!
— Не сердись. Карп Силыч! — сказал спокойно Воробьев. — Не велико
было б счастье твое и Маши, когда бы ее обвенчали с тобой против ее
склонности! Притом, если б ты или я, например... о чем бишь я заговорил?
— Да уж не бывать ей ни за кем другим! — кричал Шубин, выбегая из
комнаты. — Я подам прошение, буду жаловаться! Уж поставлю на своем! Десяти
тысяч не пожалею!
Он вбежал к старосте Гусеву в таком расстроенном виде, как будто бы
спасался от гнавшегося за ним по пятам бешеного волка.
— Что с тобой сделалось? — вскричал староста, поднявшись со стула и
сняв с головы колпак.
— Помоги, Спиридон Степаныч! Две тысячи, три дам, только помоги!
— Да в чем дело?
Карп Силыч объяснился, и началось между ними совещание, как помешать
браку Никитина.
Часто посещая Марию и по праву жениха бродя по всем горницам, Шубин с
удивлением увидел однажды стоявший на прежнем месте черный ящик, отнятый у
них, по его убеждению, злым духом.
Во время совещания он сообщил старосте свое открытие, которое до того
времени хранил в тайне.
— Точно ли ты уверен, что это тот самый ящик? — спросил Гусев.
— Тот самый. Я его осматривал.
— Теперь я понимаю, — продолжал староста, — откуда Никитин взял
деньги на уплату тебе долга. Он закабалил себя лукавому и достал золото,
которого мы искали. Пусть его себя губит! Таковской!
— Да как же он мог достать золото без ящика? Я расспрашивал работницу
Марьи Павловны и узнал, что ящик давно уж у нее стоял на столике, а кто ей
принес — неизвестно. Никитин ни разу у нее не бывал с тех пор, как я
сосватался, и она ни разу с ним не видалась. Работница за нею подглядывала
денно и нощно. Я ей за это двадцать рублей заплатил.
— Что ж! Может быть, ящик пустой, а бумаги у Никитина. Послушай, Карп
Силыч! Точно ли дашь три тысячи, если я улажу твою свадьбу?
— Помоги только! В долгу не останусь.
— По рукам! Я знатно придумал.
Позвав брата своего, Спиридон Степанович поручил ему написать
донесение генерал-полицеймейстеру Девиеру. Когда тот кончил бумагу,
староста прочитал ее вслух. Она содержала в себе следующее:
«Господину
Санкт-Петербургскому генералу-полицеймейстеру
Троицкой площади, что на Санкт-Петербургском острове,
старосты Спиридона Степанова сына Гусева
ДОНОШЕНИЕ
Понеже надлежит мне, старосте, о всяких делах, в коих касательство
есть до важных интересов, так о всяких куриозных необыкновенностях
аккуратно репортовать Ваше Высокоблагоурожденное Генеральство, того для со
всяким поспешением доношение учинить имею без всякого нападка, страсти,
лжи и затевания о нижеследующем. Ведомо мне учинилось, что у здешнего
рядового купца* Илии Воробьева проживает свейского дворянина дочь Марья, у
которой в секретном хранении пребывал некакий ящик черного дерева и
невеликой фигуры. По зрелой рефлексии возымев подозрение в чернокнижестве,
имел я неослабное надзирание и чрез агента моего тот ящик достал для
обследования. В оном объявились две бумаги с чернокнижественною
инструкциею, как золото доставать и некакий чудный камень, силу
медикамента против всякого недуга имеющий, получить. В силу сей инструкции
следовало идти в нощное время на Каменный остров, что в даче господина
канцлера, графа Головкина, отыскать камень с надписанием свейского слова,
такожде яму с чернокнижественным золотом и таковым же камнем. Надлежало
для споможения к таковому делу некоего духа призвать. Не щадя живота
своего в толико интересном обстоятельстве, упросил я брата моего
Александра да купецкого сына Карпа Шубина идти вместе на такой кондиции,
чтобы обследование учинить при них двух свидетелях, как регламенты
повелевают. Пришед к яме, разрыли оную; нечистая же сила помешательство
учинила, отняв у нас ящик и прогнав нас зело ужасным устрашением от ямы
так, что живота едва не лишены были. Ныне же известно учинилось, что
нареченный ящик доставлен обратно нечистою силою той же свейской
дворянской дочери Марье, а полюбовник оной, живописного дела мастер Павел
Никитин, в сильном подозрении обретается в делании воровских денег из
чернокнижественного золота, и в том при расспросе легко уличен быть может.
Во всем оном, как я, староста, так вышеобъявленные два свидетеля под
присягою неложное показание, как надлежит, учинить весьма обязуемся. И о
том о всем репортуя сим доношением, прошу у Вашего Высокоблагоурожденного
Генеральства резолюции о взятье в Синявин баталион**, или хотя в острог
той свейской дворянской дочери и с полюбовником, для обследования, дабы по
суду возможно было указ учинить, кто чему будет достоин».
_______________
* Купцы, торговавшие в Гостином дворе, назывались рядовыми.
** Синявиным баталистом назывались несколько изб на Выборгской
стороне, против нынешних Петровских казарм. В сих избах помещался баталион
Санкт-петербургского гарнизона, состоявший при Петре Великом в ведении
обер-комиссара и директора над городскими строениями Синявина. В одной
избе содержались государственные и другие важные преступники.
Староста подписал бумагу.
— Теперь они все запляшут по нашей дудке! — сказал он, потирая
руки. — Я пугну этим доношением Воробьева и принужу его выдать за тебя его
воспитанницу. Ты ведь согласишься, брат, и ты, Карп Силыч, присягнуть, в
случае нужды, в том, что ящик отняла у нас нечистая сила?
— В правде почему не присягнуть! — отвечал брат.
— Присягну и я, — сказал Шубин, — только боюсь погубить мою невесту.
В бумаге-то много и на ее голову написано!
— Положись уж на меня. Она легко оправдается. Обследование буду
производить я, если дойдет до того. Одного Никитина спутаем. Он уж не
отвертится. Тогда я легко уговорю его принять всю вину на одного себя и
очистить на суде Марью Павловну. Ее освободят, а его казнят. А впрочем,
Воробьев, верно, согласится без всяких хлопот на твою свадьбу.
Шубин бросился целовать старосту, и сей последний к вечеру того же
дня пошел к Воробьеву. Прочитанное донесение сильно испугало его и
смутило, но когда староста объявил условие, на котором он соглашался
замять все это дело, то Воробьев решительно сказал, что он во всем этом
видит одни новые козни, полагается на царское правосудие и слышать ни о
чем не хочет.
В первом пылу досады, происшедшей от обманутого ожидания, Гусев пошел
прямо к генерал-полицеймейстеру и подал ему свое донесение.
Девиер, родом португалец, был мужчина высокого роста и приятной
наружности. Хотя проницательные черные глаза, того же цвета волосы и
смуглый цвет лица обличали в нем уроженца страны южной, но, давно живя в
России, он совершенно обрусел и по языку, и по характеру.
— Что за странность! — воскликнул он, прочитав донесение старосты. —
Неужели ты и два свидетеля утвердите присягою то, что здесь написано?
— Хоть в Троицком соборе, с колокольным звоном!
— Надобно это дело хорошенько исследовать. Или вас обманули, или вы
обманываетесь, или меня обманывают.
— Помилуйте, ваше генеральство! Я, кажется, никогда не подавал
милости вашей необстоятельных доношений. Прикажите произвесть
обследование, так все выйдет наружу.
— Хорошо, я согласен! Отбери допросы и завтра мне обо всем донеси.
Только смотри, чтобы все было сделано согласно с законом и совестью.
Сказав это, Девиер, торопившийся куда-то ехать, вышел.
— Ладно! — ворчал староста, выйдя на улицу и поспешая к своему
дому. — Согласно с законом и совестью! Гм! Благо велел начать
обследование, а уж все будет сделано как следует. Все слажу так, что ни
закону, ни совести не к чему будет придраться!
На другой день утром, взяв с собой четырех десятников, вооруженных
дубинами, пошел он к дому Воробьева. Мария принуждена была отдать ему свой
ящик, хотя со слезами просила не отнимать у нее единственной вещи,
оставшейся после отца.
Гусев вышел уже на крыльцо, в намерении отправиться к Никитину, чтобы
взять его под стражу, и встретил живописца, который спешил к своей
невесте.
— Стой, любезный! — воскликнул староста. — Схватите-ка его, ребята, и
ведите за мной! Хе, хе, хе! Шел к невесте, а очутишься в другом месте!
Мария из окна увидела, как десятники связали жениха ее и потащили
вслед за старостою. Старик Воробьев еще накануне рассказал ей о замыслах
Гусева. Кровь бросилась ей в лицо от негодования.
— Куда ты, куда, Машенька? — закричал Воробьев, видя, что она бежит
из горницы.
— Сейчас возвращусь, батюшка! — отвечала Мария и скрылась.
Зная, что царь после заседания в Сенате (помещавшемся в здании
Коллегий на Троицкой площади) почти каждый день заходил с приближенными
вельможами в австерию, она пошла прямо к сему домику и в ожидании государя
села на деревянную скамью, под высокую сосну, которая росла на лугу
неподалеку от австерии, подле кронверка крепости. На Веселом острове и на
берегу острова Санкт-Петербургского, при заложении города, весь лес был
вырублен, за исключением трех сосен, которые Петр Великий велел оставить
для будущих жителей Петербурга в память того, что там, где видят они
город, был прежде лес. Одна из этих сосен стояла у Соборной церкви, в
крепости, другая на лугу против нынешнего Сытного рынка, а третья, как
сказано выше, близ кронверка.
Взор Марии устремлялся то на Коллегии, то на австерию. Каждый
прохожий высокого роста, появлявшийся на Троицкой площади, возбуждал ее
внимание. С сильным биением сердца ожидала она появление государя.
Наконец, увидев вдали царя, шедшего по площади к австерии с князем
Меншиковым, адмиралом Апраксиным и некоторыми другими вельможами, Мария
быстро пошла ему навстречу.
— Защити, государь, спаси нас! — воскликнула она, бросясь перед
Петром на колена.
— Здесь не место просить меня, душенька! — сказал государь, взяв за
руки Марию и подняв ее с земли. — Поди к моему старому дворцу и там меня
дожидайся. Я сейчас туда буду и расспрошу тебя о твоем деле.
Сказав это, монарх вошел в австерию с вельможами, а Мария тихими
шагами приблизилась к домику Петра Великого. Через несколько времени
явился и царь в сопровождении одного денщика, отпер низкую дверь своего
дворца и, нагнувшись, вошел в домик, дав знак рукою Марии за ним
последовать. Из прихожей вошел он направо в большую комнату, которая
сначала была залою, а потом обращена была в кабинет, когда постоянным
жилищем царя сделался дворец, в Летнем саду находящийся. Для не бывавших в
домике Петра Великого не излишне заметить, что эта зала не отличается
обширностию, хотя она и превосходит величиною обе остальные комнаты этого
единственного в мире дворца. Ширина ее — семь шагов, длина — столько же. И
это небольшое пространство стеснялось еще голландскою печью, нагревавшею
весь дворец. У кого в доме есть зала хотя на один шаг длиннее этой и на
один грош где-нибудь позолочена, тот может смело похвалиться, что дом его
великолепнее царских чертогов. В зале всего три окна; одно обращено на юг,
другое на запад, третье на север: они закрывались на ночь ставнями. Каждое
из них занимает гораздо более пространства в ширину, нежели в вышину. У
южного окна стоял стол с разложенными на нем бумагами, планами, чертежами
и математическими инструментами. Стеклянная чернильница, представлявшая
корабль, блестела посредине стола, только вместо парусов белелось на ней
несколько перьев. В одном углу висел небольшой образ св. апостолов Петра и
Павла, в другом помещался токарный станок. К окну, обращенному на запад,
придвинут был узкий и длинный столик, на котором были расставлены
сделанные из дерева модели кораблей, галер, фрегатов и других судов.
Войдя в сей кабинет, царь снял с себя шубу, повесил ее на гвоздь,
прибитый в углу, и передвинул от стены к столу деревянный стул с резною
высокою спинкой с подушкою из черной кожи. Сев перед столом, подозвал он к
себе Марию, которая свою теплую епанчу положила на пол в прихожей, ибо
денщик сел на скамейку, там стоявшую, и на ней для епанчи нисколько не
осталось места. Ласково расспросив Марию об ее деле, царь продолжал:
— Я вижу, что отец твой верил алхимии и занимался ею. Винить его за
это нельзя, ибо в Швеции, как мне известно, до сих пор многие занимаются
этою наукою. Они нисколько не хотят обманывать других, а сами себя
обманывают. Было время, что в самых просвещенных государствах умнейшие
люди ревностно трудились над алхимическими опытами. Итак, будь спокойна.
За то, что отец твой заблуждался, ты отвечать не будешь. Но скажи, почему
замешался в это Никитин.
Этот вопрос привел Марию в сильное смущение. Потупив прекрасные
глаза, она перебирала рукою свой тафтяный передник и не говорила ни слова.
Щеки ее, раскрасневшиеся от мороза и едва успевшие во время разговора с
царем принять их обыкновенный цвет, снова раскраснелись пуще прежнего, а
так как философы утверждают, что одно и то же действие производится одною
и тою же причиною, то должно согласиться, что мороз и стыд — одно и то же.
Посему, отброся все старые определения стыда, следует его признать
внутренним морозом, умеряющим жар любви и других сильных страстей.
— Что ж ты ничего не отвечаешь? — сказал царь, пристально посмотрев
на Марию.
— Ваше величество! Он... жених мой! — отвечала девушка таким голосом,
как будто бы просила помилования в важном преступлении.
— Жених? Вот что! — продолжал монарх, улыбнувшись. — Поздравляю тебя!
Ай да Никитин! Недаром он живописи учился. В картинах и не в картинах
умеет оценить красоту. Ступай теперь с Богом домой и, повторяю, будь
спокойна. Я поговорю с Девиером о твоем деле и просьбы твоей не забуду.
Мария удалилась, а царь, вынув из кармана книжку, написал: О девице*.
Петр Великий всегда носил с собою небольшую книжку и записывал в ней дела,
обращавшие на себя особенное его внимание, или означал краткими намеками
предначертания, представлявшиеся ему при беспрерывных думах о благе
подданных.
_______________
* Сии слова и ныне можно видеть в одной из тринадцати сохранившихся
записных книжек Петра Великого.
Прошло несколько дней. Никитин не возвращался из острога. С каждым
часом усиливалось беспокойство Марии и старика Воробьева.
— Его царское величество забыл твою просьбу, Машенька! — говорил
последний со вздохом. — Не одно наше дело у него на уме: всего ему, отцу
нашему, не упомнить! Или не наговорили ль ему лиходеи на нас невесть что!
Погубят нас, бессовестные!
— Не беспокойся, любезный батюшка! Невинным нечего бояться! —
возразила Мария, хотя внутренне еще более своего воспитателя опасалась
хитрого старосты.
— Быть худу! Сердце мое чувствует! — продолжал старик. — За себя-то я
не боюсь, за тебя мне страшно, Машенька! Если староста подал начальству
доношение, которое он мне читал, — тебя засудят! Как оправдаешься? Два
свидетеля готовы присягнуть. Павел Павлыч, конечно, станет говорить, что
напугал дураков-то он и ящик тебе достал, да ему не поверят. Скажут, что
из любви он тебя защищает. Притом его и самого обвиняют в чернокнижестве.
Беда, со всех сторон беда! Ох, этот ящик твой! Недаром мне всегда на него
глядеть было страшно! Я бы никак, если бы знать да ведать... о чем бишь я
заговорил?.. Чу! Кто-то подъехал к крыльцу. Взгляни-ка в окно. Ох, мои
батюшки.
Мария не успела еще отдернуть тафтяную занавеску, висевшую на окне,
когда Девиер вошел в комнату.
— Ты ли купец Воробьев? — спросил он.
— Точно так, батюшка! — отвечал старик, низко поклон
...Закладка в соц.сетях
