Жанр: Электронное издание
SOLN
...онисий остаётся. Его фамилия Говинда. Он в
электричке. Голос объявляет - Электропоезд на Шри-Литоберг отправится
со второго пути в пять часов сорок минут. Дионисий хочет выбежать из
вагона и посмотреть название станции, но замечает на платформе арханге-
ла с дубинкой и возвращается на место. Поезд трогается. Говинда едет на
службу - в поте лица зарабатывать свой хлеб.
18
ПИСЬМА С ФРОНТА. ПЕСНЬ ПЯТАЯ.
Привет, Марго!
Чем больше твоих писем y меня скапливается, тем больше я по тебе скучаю.
Мне нравится, как ты рисуешь. А твоей открытушке я радовался, как
маленький. Ты спрашиваешь, каким я стал? Другим.
До свидания!
Дионисий.
МАРГО. ПЕСНЬ, КАЖЕТСЯ, ВТОРАЯ.
Дз, дз-дз-з-з-з !
- Иду-y!
Крык-щщёлк...
- Ой...
- Привет! - Говинда чмокнул её в лобик и прошёл в комнату, - Садись. У
меня есть пятнадцать минут, так что я, пожалуй, попью y тебя чаю. Но
это не главное. Главное - что я по тебе соскучился и жду тебя y себя
вечером, в восемь часов. Хорошо? - Я... - Hy, вот и отлично. Мне три
ложечки. У тебя появился магнитофон? - Да. - Я поставлю Дэд Кэн Данс? -
Ставь, конечно. - Спасибо. - Вот чай... - Спасибо. - Дёня... - Гретхен,
давай послушаем музыку. Мы с тобой ещё наговоримся, o`key? - Она кивну-
ла. Зазвучал танец души. Говинда развалился на диване и прислушался.
Маргарита вдруг резко подпрыгнула на месте и выскочила из комнаты. Че-
рез минуту она вернулась и принесла дротики и мишень. - На. Играй. Пер-
вый дротик воткнулся в стену гораздо выше мишени. - Грета, а чем ты
сейчас занимаешься? - Да, ничем, в-общем... Уборщицей работаю. Один час
в день. Второй дротик вошёл в самый центр мишени. - Рисуешь? - Нет. -
Почему? - Как Моне, я всё-равно не смогу, а иначе - зачем? Третий дро-
тик упал на диван, недолетев до мишени. - Для себя. - А для себя мне не
нужно. Для себя я лучше альбомы посмотрю. Третий дротик подскочил с ди-
вана и воткнулся в мишень в трёх пальцах от второго. - Что же ты дела-
ешь целыми днями? - Гуляю. С собакой. - С этим омерзительным ракшасом?
Маргарита собрала дротики. - Неправда! Мой Мики хороший. Лёгок на поми-
не в комнату ворвался лупоглазый чёрный пекинес с далеко выдающейся
вперёд нижней челюстью. Говинда встал. - Жду тебя в восемь вечера. Се-
годня. Марго вдруг упала на пол и, схватив Говинду за штанину брюк,
захныкала: - Не уходи-и! Говинда ласково поднял её, поцеловал в лоб и
направился к выходу, сопровождаемый вертикально скачущим безумным рак-
шасом. Три дротика одновременно вонзились в едва закрывшуюся за ним
дверь. Говинда вдохнул полной грудью и подумал (может быть, даже про-
изнёс вслух): "Как она хороша!.." - имея в виду то ли Гретхен, то ли
проходящую мимо незнакомку. Потом он взглянул на часы и заторопился до-
мой: оказалось, что уже без четверти восемь и надо успеть переодеться к
приходу гостей. Куда же делось время-то? Пожал плечами.
БХАГАВАД ГИТА. ПЕСНЬ БЛАГАЯ.
И собрались сыновья разных отцов из разных земель в месте под названием
Чертёжное Бюро, задумав напиться. И выпили они бутылку охтинской водки,
и возник меж ними спор. И Говинда увача: Светлое. Мрачный Гольмунд ему
возрази: Нет уж. Тёмное. И Андрэ попытался сказать: Может быть - по до-
мам? Но Александр вдруг вынул из сейфа литровую водку и споры утихли. И
Дхритараштра увача: А что там чертёжка долго торчит на работе? Домой
нам не нуж Домой не хотите? Рюмки едва успели под столешницу спрятать.
Уходим, товарищ полковник, уходим. Hy, до свидания, гвардия... Дёня!
Говинда! Останься. Слушаю Вас ( схватился за pучку, дверную ). Тут, по-
нимаешь, Арджуненко лишнего дябнул. Спит y себя в кабинете, а что - как
проснётся? Вдруг с перепою сломает чего? Ты останься с ним ночью и
присмотри; коль проснётся - займи разговором. Понял Вас. Можешь считать
это какбы нарядом по службе. Я управу закрою снаружи Дежурный? Да Бог с
ним! Управу закрою снаружи. Завтра тебе выходной, Дхритараштра увача.
Дёня увача не стал, а кивнув согласился. Ключ повернулся в замке - вот
же, блин, кали-юга. Пьяного вот охранять, сам нетрезвый, карма их мать,
так увача Говинда, поступь свою направляя к Арджуненко двери. В дверь
кулаком припечатал - аж затряслось всё: Товарищ полковник! Подъём, машу
вать! Нас закрыли, Говинда увача. Открылася дверь, на пороге Арджуненко
в плавках, в погонах, качаясь: Закрыли? И ладно - y меня ещё водки нем-
ного осталось, мы же с тобою в деле военном искусны, мы до утра проси-
дим и выйдем с победой, садись, с нами Бог! Будешь сыр? - Эва. Дык.
Непременно. С трубным звуком Говинда плюхнулся в самое стратегическое
кресло. Арджуненко увача: - Дёня, а кто меня закрыл? Там был Бедросов?
- Бедросов и Дхритараштра. Сказали, что Вы пьяный и если вдруг проснё-
тесь, то раздолбаете управу в пух и прах, меня поставили охрану с обо-
роной исполнять. Арджуненко трясущимися пальцами трясущейся pукою раз-
лил по рюмкам. - Боевого офицера закрыть в управе... - А где Вы воева-
ли, дядь Володь? - Твоё здоровье. Воевал?.. В Афганистане. - Начальни-
ком метеорологии, как здесь? - Нет, убивал. Из вертолёта. Всех. Я гре-
шен. Я убийца. За что я убивал их? Я не знаю. - Да успокойтесь Вы, -
опять налил Говинда, - У Вас ведь был приказ. Вы офицер: Вы делали то,
что должны. Так было надо. - А что теперь с моей душою будет? - С душою
Вашей будет всё в порядке. Вы пейте, пейте. - Пью... Я ж думал, что
сражаюсь за то, чтоб этим, молодым, жилось спокойнее, - они меня теперь
в управе запирают... - Да плюньте Вы... Ваше здоровье... Хм... Куда
сейчас идти? Вам в Гоф? Так поезда уже не ходят. Йок. - Фф... водка то-
же йок. Что будем делать? - Дык y меня ещё поллитра Русской. Мы бум? -
Тащи. Говинда притащил. - Владимир Николаич, Вы зря терзаетесь; я вот
что расскажу... Поскольку человечество воюет, враждуя меж собою, значит
мы, солдаты, должны стрелять в людей, не думая о том, что убиваем вино-
ватых иль невинных, коль есть приказ. Так общество устроено, и ежели
солдат откажется убить врага, возможно тогда кормилицы откажутся кор-
мить младенцев, крестьяне перестанут сеять, священники впадут в разврат
и протестантство, а женщины в bезумье феминизма. Поэтому Вы лучше успо-
койтесь: для воина не выполнить приказ - грех больший, чем убийство.
Ктомуж Вы убивали мусульман, а это даже, может, благо, а не грех... За-
кусывайте, - так сказал Говинда. Полковник же увача: - Два... Нельзя...
- Чего?.. - Говинда огляделся. - Креста. Два. Вместе так. Нельзя. - На
шее-то? -Угу. - И отрубился. Ах, гибнут и традиции, и люди. Говинда вы-
давил останки, выпил их и, оглядев безжизненное тело, молитвенно сложил
ладони и произнёс: - Чей ум остановился, кто в отключке, тот, блин, не-
погрешим, как самый Брахма, и, может быть, уж пребывает в Hём, а я, как
полностью себя осознающий, пойду вздремну, избавясь от страданий. Со
всех сторон тогда стоял двадцатый век - век противозачаточной пилюли.
Сон не шёл. Говинда, лёжа на железных ящиках, составленных в лежанку,
ворочался, кряхтел, pугался про себя, вдруг замирал, закрыв глаза, ста-
раясь дышать ровнее, но - себя не обманешь - не спалось. В первой ком-
нате чертёжки что-то загрохотало. Говинда притих. Привыкшие уже к тем-
ноте глаза узряху Арджуненко, шастающего наощупь по чертёжке и натыкаю-
щегося на различные предметы, ни один из которых явно не был тем, за
чем он пожаловал. Говинда неслышно подобрался вплотную к полковнику и
громко увача тому в самое ухо: - Вы что-то ищете, мон колонель? Грохот
пустых бочек смешался с бранью, вспыхнул свет. Измятая полковничья кур-
тка. - Я помогу Вам подняться. Смущение. Стыд. - Дионисий, y тебя пиво
есть? - Откуда тут пиво, Вы что? - Дионисий... Мне плохо... - Вам проб-
леваться... - Мне пива... Ведь брал же на утро... - Зачем?! У меня хва-
тит сил и с утра за ним сбегать. - Утром будет поздно. Едва поднявшийся
Арджуненко тяжело осел Говинда взял его подмышками мон колонель я отне-
су вас в кабинет но вы не двигаетесь с места двадцать минут и даже
двадцать пять тогда вам будет пиво а иначе вас не пропустят к морю хоть
на вас тельняшка и женщины вам не подарят взгляда и низшие ады разверз-
нут зевы но передумают и только плюнут лавой и будете отверженно кру-
житься язвимый шершнями и мучимый подагрой и девы юные с горящими гла-
зами прекраснолоные как программистка Натка не будут вашими покрывшись
пылью вы вдруг загрустите вдруг как хилый спекулянт из военторга но вы-
ше голову полковник если вы послушаетесь своего сержанта на вас потока-
ми польётся нектар пива... вот так, сложите pучки и тихонько... Говинда
вышел в коридор, достал связку ключей, выбрал ключ от управы, прило ко-
торый был подобран кем-то из старших чертёжников предыдущих поколений и
перешёл к нему вместе с должностью, но - в-отличие от должности - неле-
гально, приложил ухо к двери ( "Не хватало нам только на пожарника нат-
кнуться!"), отомкнул двумя резкими движениями, открыл дверь, чуть при-
подняв её на петлях, чтобы меньше скрипела, таким же образом закрыл,
замкнул и нетвёрдым от выпитого шагом двинулся к выходу из штаба, гото-
вый в любой момент прикинуться призраком сумасшедшего лейтенанта, заст-
реленного караулом семь лет назад, а вот и выход, разбудил часового,
открывай. И не спи: я через семь минут вернусь. На площади, как обычно
по ночам, играет сумасшедший саксофонист. Отрывки его мелодий, доноси-
мые ветром в окна, кажутся совершенно безумными. Сваливая всё на ветер
и стены, спешишь подойти вплотную к этому человеку и понимаешь, что те-
бе показалось: на самом деле эти звуки вообще нельзя назвать мелодией,
- это душераздирающие стоны, это мантры шизоида, это бред кортасаровс-
ких персонажей, застывший в мраморе и рвущийся наружу, а рядом с музы-
кантом ночи, как всегда, вертится Совёнок, маленький мальчишечка, с ог-
ромными, чёрными, как нездешняя южная ночь, глазками, завороженно слу-
шающий музыкального бредмейстера и говорящий редким ночным прохожим ещё
более редкие гадости, гадости, вскрывающие такие бездны вашего собст-
венного сознания, такие доисторические помойки вашего бессознательного,
что внезапное удивление, омерзение или ещё какое-нибудь сильное чувство
- например - невероятный по силе ужас - сразу отбивает всякое любопытс-
тво к странной парочке, и люди спешат скорее скрыться, спрятаться, за-
рыться в вязкий серый пух белой ночи, начинающей казаться какой-то ги-
гантской птицей - эдакой хтонической матерью-берегиней. Только закон-
ченные босоногие хиппушки находят общий язык с маленьким юродивым, чем-
то подкармливают его и слушают подолгу. На ногах они носят браслеты из
бисера или кожи. Дзэн-девочки. Никогда не смеются и не плачут. - Как
тебя зовут? - Стрекоза. - А по-настоящему? - Стрекоза. - Что тебе рас-
сказал этот мальчик? - Он сказал что главное - не быть привязанным - И
что тогда? - Тогда трава зелёная, а снег белый. - Но ведь это сказал не
он. - Но ведь это правда. Они любят на чердаках и лестничных клетках,
подстелив тонкое одеяло, пропахшее марихуаной и пылью, или просто при-
жавшись спиной к стене и обхватив pуками шею случайного, как прихоть
судьбы, партнёра. У них нет Родины и нет имён. - А если я не смогу? -
Что? - Отказаться от привязанностей. - Тогда небо голубое, а камень
мёртвый. Иногда кажется, что когда наступит Конец Света, их это не кос-
нётся, что они так и будут бродить в пустоте, время от времени прижима-
ясь спиной к тем местам в пространстве, где раньше стояли стены, широко
разводя колени и принимая в себя пустоту, как раньше принимали мужчин,
но, проведя с силой ногтями по её животу, видишь красные следы и пони-
маешь, что это не так... Ом намо Калки... А что толку? Сегодня дзэн-де-
вочек нету. Ломается зверь с саксофоном. Совёнок гуляет вокруг. Говинда
секунду смотрел и побежал в круглосуточный шоп: - Восемь пива! - Моло-
дой человек! - восхищённо пробасила баба из-за прилавка, - Вы не оста-
навливаетесь даже ночью!.. Выпив по-дороге две бутылки, вернулся в уп-
раву. Замыкая за собой дверь, представил, как с наружной её стороны
верёвочка утопает в пластилине, который затем формируется в оттиск пе-
чати дежурного, что, уходя, сорвал. Готово. Плюнул на пол. По коридору.
Видеомагнитофон. Арджуненко уснул перед экраном. Влить в него пива?
Спит. Поставил в сейф. Арджуненко упал и обмочился. асурим йоним апанна
мудха джанмани джанмани мам апрапьяйва каунтея тато янтй адхамам гатим
Утром было тяжело вставать.
Казалось - только вечер начинался.
Время текло по усам.
Во рту было гадко.
Ом.
СНЫ КРИШНЫ. ПЕСНЬ ЧЕТВЁРТАЯ.
Спускаясь в метро через эту станцию, младший сержант Говинда обычно
останавливался подле слепого аккордеониста и, прислонясь к холодной ко-
лонне, пять-десять минут слушал. Слепой был виртуозом. Мелкие купюры
быстрым дождиком сыпались в жестяную банку с надписью "КLIM", Говинда
никогда не платил аккордеонисту ( он подавал только православным мона-
хам), но музыку его любил и слегка скучал, если KLIM'а в переходе не
оказывалось. Сегодня был как раз такой день. На обычном месте аккордео-
ниста сидел простой нищий, огненно - рыжий, но в остальном весьма зау-
рядный - грязный-прегрязный и с куском почерневшего уже лейкопластыря
посреди лба. Вместо традиционной шляпы или банки перед ним лежал какой-
то несусветный черепок; нищий бил землю лбом и хрипло тихо рокотал ради
Христа на лечение чего-то. Говинда бросил ему пятидесятирублёвую монет-
ку и побежал уже дальше, но y самого эскалатора вдруг треснул себя ла-
донью по затылку и развернулся кругом. Вновь он подходил к нищему уже с
интересом разглядывая того. - Здравствуй, Рудик! Нищий на секунду уста-
вился в лицо Говинды и продолжил продолжил свои земные поклоны. Говинда
присел на корточки и положил в черепок пятитысячную купюру: - Здравст-
вуй, Рудик! - настойчиво повторил он, - Опять бомжуешь? Нищий закосил
по сторонам и резко скомкал бумажку в карман своего драного сюртука. -
Лучше бы дал пакет анаши. Говинда пожал плечами покачал головой: - Фир-
ма закрыта, все в завязке. Нищий соскрёб с черепа костлявой пятернёй.
Звякнуло. - Хочешь умереть здоровеньким, бодисатва? - Не повторяй чушь,
- лицо Говинды выразило брезгливое недовольство, - Я никогда не был бо-
дисатвой. Рудик пожал плечами: Рудик прохрипел: - Я думал, тебе нравит-
ся: Медников и Алейхем постоянно тебя так называют... - Медников глуп:
он и себя так называет -, а Алейхем - это вообще живой пожилой анекдот,
y которого даже борода не растёт, потому как он всегда свеж и весел...
- Не смейся над юродивыми, - прервал его Рудик, сам, однако, улыбаясь
широким зубатым ртом. Но, подавив улыбку, продолжил: - Уж я-то знаю,
как тебя надо называть: твоё имя Грязь, как бы ты ни старался помереть
чистеньким. Или ты думаешь, что полгода трезвой и здоровой жизни смоют
с тебя всё дерьмо, в котором ты по уши? Говинда нервно передёрнул пле-
чами: - Мне весной приглючило Святого Франциска Асизского. Он вышел из
армейского уазика в сером плаще и сказал: "Не беда, что люди умирают в
грязи - беда, что они умирают не покаявшись." И с ним ещё приглючило
дождь... - Ты витамины кушай. И спи побольше. Тебя глючить не будет, -
с этими С э словами рыжий Рудик упёрся ладонями в поясницу и кряхтя
выпрямился во весь рост, - Пойдём-ка, воздухом подышим. Говинда поднял-
ся вслед за ним: - Что-то ты заскрипел, плясун. Неужто стареешь?.. Hy,
ладно. Не веришь галлюцинациям - слушай сон - нормальный здоровый ноч-
ной сон. А снилось вот что... Будто что-то произошло такое, и меня
срочно отзывают из отпуска, из Говиндагари. Отзывают почему-то по
трёхпрограммному репродуктору. Я полевую форму нацепил, старую, выцвет-
шую, сообразил себе суму заплечную, бобов туда варёных и пукко, что
приобрёл y Шадова. Он? следователь, знаешь?.. У кого-то задержал, а я
сторговал y него. В-общем, даром. Вот. Снаряжённый таким образом иду в
военкомат, чтобы меня доставили оттуда по месту службы. Иду, а военко-
мата нет - воронка. И тянет меня в улочку. Обычная одноэтажная улочка,
но город в том месте вообще уклон даёт, а эта ровная, горизонтальная
такая. Я в неё. Дома, дома... домишки и заборчики. Нюанс: покрашено то,
что обычно не красят годами, а то, что, как правило, каждый год поднов-
ляют, стоит, висит, находится et cetera облупленное, в трещинах, облез-
шее. В одном дворе висит под крыльцом ржавый такой чеканный барельеф
Святого Сергия, и пара жирных немцев (откуда в Гари немцы?) его торгуют
y хозяйки. Я мимо прохожу, скривившись, и улица кончается. Кончается
круглой площадью, а на площади стоит собор. Очень очертаниями Спаса-На-
Крови напоминает, но... Я остановился y крылечка последнего дома и
опустился на землю. Дурно стало. Собор без крестов, весь измалёван гру-
бой малярной краской, кучи нечистот, какой-то мусор и шесть бабищ пред
входом: цыганки и еврейки, причём страшенные и в белых подвенечных
платьях. Я в землю врос. Одна из них орала: "Сколько лет!.. О! Сколько
тысяч лет мы ждали! Вынужденные рожать и вынашивать... Теперь кончено,
хвала отцу рождённого!.." И я вдруг понимаю, что в этом осквернённом
храме одна из этих мерзких тварей родила меченого ребёнка, родила Ан-
тихриста. И я внезапно ослаб. Я полез pукой в свой вещмешом - стараюсь
среди банок и сухарей нащупать нож, а из бабищ одна кричит мне что-то
нагло и надменно и задирает юбку и творит столь отвратительные жесты.
что меня стошнило. Я пукко сжал в pуке, поднялся и, спотыкаясь, двинул-
ся к поруганному храму, а бабы ржали, говоря: "Ты - червь. Тебя разду-
шит." Я спотыкался к храму; говорят, что пукко входит в тело с pукоять-
ю... Я шёл... Вдруг вышел светлый Ангел. Сияющий. Он улыбнулся мне,
стёp кровь с лучащегося клинка, сказал: "Уже не надо," - и я упал без
чувств, счастливый, и проснулся. Последний звуковой эффект сна - Луи
Армстронг, Сент-ЛюиБлюзМарш. Ты понимаешь? Это трубный звук... Рудик
злобно сплюнул пахучий хабарик и заметил с ехидцей: - Ты Мареку и Майке
закажи этот фильмец - пусть сделают кассету - и прокрути Гоше - что он
скажет? Только проси, чтоб честно. - Гоша скажет, что это бред... - То-
то, товарищ сержант... Говинда перебил, схватив Рудика за pуку: - Но
Гоша атеист! Он необъективен! Рудик отвёл pуку Говинды: - Необъективен
ты. А Гоша - здравомыслящий человек, которому скушно от твоих религиоз-
ных бредней. И он не атеист - он даос. От Говинды стали шарахаться про-
хожие, потому что он заходил зигзагами и зажестикулировал столь актив-
но, что принятый в чертёжке со времён старшинства Гольмунда принцип "об
окончании моей свободы y кончика Вашего носа" мог нечаянно нарушиться
самым буквальным образом. - Даос! - почти кричал Говинда, - Да он такой
же даос, как я... как я.. Говинда запнулся. -... как ты христианин! -Я
христианин! - крикнул Говинда, пойдя вдруг спиной вперёд. - А Гоша да-
ос. - спокойно закруглил Рудик и извлёк из кармана очередной хабарик, -
Ладно, слышь, оставим эту тему, а то подерёмся ещё; людей пожалей. Гнев
отхлынул вдруг от лица Говинды, и он снова пошёл спокойно, пристроив-
шись рядом с Рудиком. - Что тебя вообще сюда занесло, Мастер-Ломастер?
Рудик сделал неопределённо-всеохватывающий жест pуками, сопроводив его
выразительным взглядом: - Хочу ещё раз насладиться этим всем, пока ещё
оно не полетело всё в трамтибидох. Чертёжник пожал плечами: - Странные
y тебя способы получения наслаждения. Великий кайф - сидеть на заплё-
ванном полу перехода? Давай лучше... Рудик сверкнул глазами, а его ры-
жая шевелюра зашевелилась: - Легче, парень! Я лучше знаю, что для меня
лучше! Говинда округлил глаза: - Чего ты бесишься? Я только предложить
хотел... Рудик взял Говинду за pуку и остановился: - Дёня, - произнёс
он, глядя прямо в глаза, - Один самоуверенный юноша уже лишился своего
драгоценного тела, попытавшись навязать мне собственную индустрию разв-
лечений, и ты можешь последовать... Говинда крутанул pуку, высвободив
её, сунул в карман и быстро отступил к витрине Дизайн-Клуба. - Только
попробуй, сука, - Голова его хищно наклонилась, - Я ведь ещё не прове-
рял, насколько действительно эта хреновина входит в тело. Резкие пере-
мены настроения стали нормой этого вечера - Рудик вдруг успокоился. -
Считаешь, что уже время? - Как-то робко спросил он, искоса поглядывая
на Говинду, - Тогда лучше просто открой флакон. Говинда выпрямился. -
Нет. Ладно. Бывай. И добавил: - Береги себя, Рудик. - Да уж поберегу...
- Нищий переступил с ноги на ногу, - Ты тово - не спеши. Говинда пос-
мотрел ему в глаза: - Я верю. - Во что? - В то, что придёт Спаситель.
Рудик протянул Говинде pуку: - Спорим? Тот сплюнул сквозь зубы: - А
ведь ради Христа клянчишь, падла... И развернувшись на каблуках быстро
пошёл к Дворцовой набережной, взглянув по-дороге на часы что на фасаде
Дворца: на свои новые "Командирские" смотреть не хотелось, потому что
их циферблат украшала яркокрасная пентаграмма.
ШРИМАД БХАГАВАТАМ. ПЕСНЬ ШЕСТАЯ.
Как я и обещал в одной из предыдущих глав, дедушка умер. Умер, сидя в
кресле перед телевизором. Бабушка заметила не сразу: очередной раз не-
добудившись, чтобы отправить его в постель, махнула pукой и пошла
спать. Только утром, недозвавшись дедушки завтракать, бабушка констати-
ровала смерть и посетовала, что придётся искать нового мужика. Хоронили
дедушку без помпы, без шума, чтобы никто не видел. Укрывшись чёрным
покрывалом ночи, Медников и Говинда опустили покойного в яму стоящего
во дворе туалета, которым давно никто не пользовался. Медников обозвал
эти похороны своеобразной жертвой Тласольтеотль, а Говинда долго думал
- допустимо ли при таком способе погребения читать заупокойную молитву.
В конце концов он решил, что скрр самое время тут скорее самое время
позаботиться о собственной душе, и трижды пробормотал себе под нос
Трисвятое. По-поводу похорон бабушка накормила Медникова и Говинду яиш-
ницей и налила всем по стопке водки. Помянули, и бабушка ушла баиньки,
а квартиранты сбЕгали и продолжили. Под музыку суфиев и курение санда-
ловых палочек поминки плавно перетекли в диспут о хуйово несуразности
"Тибетской книги мёртвых", которую ни Говинда, ни Медников не читали, и
завершились не очень музыкальным исполнением народной песни "Ой, мороз,
мороз..." уже под утро. Очередной, недо Очередной, недоломанный тогда
ещё будильник, который через пару месяцев брыкнется со шкафа, не выдер-
жав пристального внимания со строр стороны хозяйской кошки Дашки, без-
жалостно влил им в уши кислоту своего омерзительного писка в восемь ча-
сов утра. За два часа сна Медников и Говинда, видимо, успели насмот-
реться жутких ночных кошмаров, ибо выражения их лиц в момент пробужде-
ния говорили о готовности убить и растерзать каждого, от кого не удаст-
ся спрятаться или убежать... Хотя нет, только не бежать; двигаться во-
обще лучше поаккуратнее... Грибы... Грибы. - это слово всплыло в их
трескающихся мозгах одновременно: будильник вообще был потревожил их
воскресным утром потому, что они собрались идти за грибами, будь оно
всё всё неладно! На то, чтобы передумать, их не хватило, ибо любая по-
пытка думания вызывала резкую голоб головную боль, которая отдавала
эхом аж в желудок. И взяв y бабушки напрокат корзинку, наши герои дви-
нулись, проклиная всё, на поиски леса, который, если верить свидетельс-
твам очевидцев, был где-то рядом. И, несмотря на усиливающееся сопро-
тивление погоды ( мерзкая морось пронизывала, всё мокло), они-таки об-
наружили лес не позже, чем часа через два. Увидев древесную стену, Мед-
ников извлёк из-за пазухи ужасающих размеров кривой нож с долом и, сос-
троив зверскую гримасу, решительно перешагнул термин. Говинда вздохнул
и, коротенько помечтав о пиве, пледе и панадоле, пошёл следом. - Hy и
где грибы? - вопросил Медников, едва оказавшись в лесу. Говинда тяжело
опустился на пенёк: - Скажи спасибо, что при виде твоего кошмарного ре-
жика деревья не разбежались. Медников ухмыльнулся и двинулся вглубь
леса. Говинде ничего не оставалось, как последовать ему. Морось перешла
в ливень. Грибы не появлялись. - Наверное, дождь не грибной, - предпо-
ложил Говинда и влетел во внезапно ставшего столбом Медникова. Обойдя
столб несколько раз, Говинда осмотрелся и чуть было тоже не остолбенел.
Дело в том, что, хотя бодисатвы и не принадлежали к породе профессио-
нальных грибников, но Говинда всё же видел однажды белые и подберёзови-
ки на танковой директрисе, а Медников, будучи в Гиперборее, даже пару
раз собирал их в тундре. Нынче же эти собратья по несчастью пошли по-
грибы с голодухи и именно расстроенному голодной жизнью сознанию они и
приписали то странное видение, что предстало пред очи их: среди сосен
строяло несколько деревьев непонятной видовой принадлежности, на их
ветвях росли белые грибы. - Сижу я под развесистой клюквой... - пробор-
мотал Медников
...Поділитися у соцмережах
