Жанр: Электронное издание
Fororden4
...оворенностях, о
нашем прошлом...
- Судя по Шлиману, не забудешь. Я проверил. Все, то он говорил и делал там, вполне
совпадает с ведущими чертами его личности здесь. Мотивации, возможно, изменились, но
базовые черты те же.
- Хорошо, скоро я это проверю. Значит, если я уйду ближайшие три дня, должен явиться
по адресу, подкрепить свои силы и ждать тебя? Если запоздаю -; меня будешь ты?
- Примерно так. Уйдешь ты в том, что надето на тебе сейчас, значит, я приготовлю
одежду, еще кое-что, что сможет там пригодиться.
- Хорошо. Теперь иди. Я устал, а нужно еще об очень многом подумать. Спасибо, ты
меня приободрил, теперь умирать будет легче. И вот еще что - положи там на видном месте
книгу. Монтеня. Сколько лет собирался его перечитать и все не получалось...Розенцвейг был
уже на пороге, когда Залкинд его окликнул. Приподнялся на локтях.
- Подожди. А если кто-то там появится раньше меня или позже, но до твоего прихода?
Как себя вести?
- Ну, ты же генерал, неужели не справишься? Построй и начинай муштровать.
Еще один человек, который мог пригодиться Розенцвейгу, находился в коме, и
договориться с ним не было никакой возможности. Но хитроумный разведчик и тут сообразил,
как поступить. Правда, для того, чтобы его план сработал, нужно было сначала самому попасть
в загробную Хайфу.
С третьим разговора не получилось. При первых же словах известный
инженер-радиоэлектронщик и успешный бизнесмен, с которым Розенцвейг имел кое-какие
приватные дела, умирающий от рака в последней стадии, высохший и уже похожий на
египетскую мумию, впал в истерику. Он махал руками, слабыми и бледными, как картофельные
ростки в темноте, тряс головой и бормотал нечто почти нечленораздельное, но явно для
Розенцвейга оскорбительное.
Кое-как Григорий Львович разобрал, что собеседник, принадлежавший к клану
христиан-маронитов, и к религиозным делам всегда остававшийся равнодушным, узнав свой
диагноз и приговор, страстно проводил оставшиеся дни в молитвах и беседах с духовном,
буквально вчера причастился святых тайн. И воспринял визит и предложение генерала как
прямые и очевидные дьявольские козни.
Правой рукой умирающий непрерывно крестился сам, а левой осенял крестом
Розенцвейга. Пришлось ретироваться, тем самым еще более утвердив объект неудачной
вербовки в вере и в догадке о сущности коварного иудея.
Зато полным успехом завершился визит к четвертому, точнее, к четвертой. Мадам Грета
Лурье доходила в тюремной больнице, тоже от запущенного рака. Хорошо и давно знакомая
ему женщина, некогда популярная журналистка левого толка, корреспондентка многих
местных и зарубежных журналов и газет, которую лично Григорий Львович пять лет назад с
превеликим трудом засадил в тюрьму за шпионаж в пользу сразу нескольких арабских
королевств и эмиратов.
Из беседы с тюремным врачом, который по совместительствуподрабатывал на контору
Розенцвейга, Григорий Львович узнал, что пациентка долго лечилась совсем от другого, и лишь
месяц назад ей был поставлен правильный диагноз, "рак позвоночника с обширными
метастазами практически во все жизненно важные органы". Прогноз понятен, срок кончины -
в пределах недели.
- Что самое странное, - откровенничал врач, - она практически живой труп уже...
Розенцвейг подивился, сколь точно, хотя и неумышленно, выразился медик.
- ...сидит исключительно на сердечных средствах и наркотиках, но выглядит вполне
прилично. Отчего мы и не могли так долго сообразить, что с ней. От неврита или
остеохондроза...
- Она свой диагноз знает? - перебил его Розенцвейг.
- Женщина умная, догадывается, раз мы ей промедол и морфий без ограничений даем.
Но разговор на эту тему до сих пор не заводила. Кремень баба. Ты к ней по какому вопросу?
- Естественно, по служебному. Как женщина, она не в моем вкусе... А тебе какая
разница?
- Дело в том, что она недавно подала прошение о замене ей по состоянию здоровья
тюрьмы на домашний арест. Мы дали заключение, что не возражаем. Вот я и подумал, что ты
сам приехал, чтобы сообщить об отказе. Если да, то не нужно. Скажи, что решение
положительное, на днях отпустите... Все равно не доживет, так хоть проведет последние часы в
приятных ожиданиях...
Адлер об этом факте не доложил, очевидно, по его каналам информация еще не прошла.
- Так и сделаем. Оно бы и вправду можно было. Я завтра похлопочу.
- Да смысла нет. Это ей на дому нужно госпитальную палату разворачивать, сиделок и
врача приставлять. Ради пары дней не стоит. Пусть уж у нас ждет и надеется...
Войдя в палату-камеру, Розенцвейг понял, что врач прав. Оборудована она была ничуть не
хуже, чем комната в приличном хосписе, вряд ли дома умирающей будет лучше, да и есть ли он
у нее вообще, свой дом? Семьи и детей Грета не завела, в бесконечных разъездах журналистка
вполне обходилась отелями и многочисленными любовниками, собственная квартира у нее
если и была, так, скорее всего, продана.
Сидеть ей, если б не болезнь, еще долгих семь лет, а откуда взять денег на тюремный
ларек? Все ее банковские счета были арестованы по решению суда.
И выглядела мадам Лурье на самом деле удивительно прилично. Похудела, конечно, но не
катастрофически, как предыдущий клиент, по-прежнему пытается слезть за собой, причесана, в
меру подкрашена. Стол завален книгами и журналами, работает телевизор, показывая вечерние
новости.
Больная полулежала в ортопедическом кресле с электрическим управлением, курила
длинную тонкую сигарету, судя по запаху - с гашишем.
- Какая неожиданная встреча! - воскликнула слабым, но все еще мелодичным голосом
Грета, увидев своего старого врага.
Впрочем, почему врага? Всего лишь более удачливого партнера в рискованной игре.
Ничего личного. Поприветствовала его взмахом руки с зажатой в пальцах сигаретой. Длинный
столбик пепла отломился и упал ей на колени.
- Реб Гирш пришел насладиться окончательной победой? Или остались непроясненные
эпизоды, и он боится, что они уйдут со мной в могилу? Ничего я говорить не стану! Мне это
незачем, а тебе будет прощальный щелчок по носу. А могу и сказать, - вдруг изменила она
настрой, - тоже в качестве прощального подарка. Ты работал со мной честно, все обещания
исполнил. Чего ты хочешь? Номера счетов в швейцарском и московском банках, которые вы не
нашли? Имя настоящего египетского резидента, которое вы из меня так и не вытянули? Они,
трефные свиньи, обещали вытащить меня из тюрьмы в первые три года и заплатить по
миллиону за каждый отсиженный год, а я сижу уже пять... Так здесь и подохну. Хотя с
деньгами не обманули, адвокат на свиданиях регулярно показывает мне баланс. Могла бы
выйти богатой невестой... - Журналистка хрипло расхохоталась, и стало видно, что дозу
наркотика она приняла порядочную, оттого и несет все это, и боли пока не чувствует. - А ты
меня за это отпустишь домой. Зачем вам умирающая старуха? Вреда от меня теперь никакого, а
взамен вы получите в руки настоящую вещь...
- Какая же ты старуха, Грета? Тебе ведь только-только сорок?
- Правильно, сорок. Все ты помнишь, реб Гирш и старухой я точно не буду.
Единственный способ не стариться - умереть молодой. Так говори, отпустишь? Хочешь
курить - кури, я разрешаю. Вот выпить не предложу, нету. Я теперь только так, - она жестом
изобразила укол в вену. - Неплохо, но я бы лучше виски выпила или коньяку...
Розенцвейг знал ее вкусы, попивала она в свое время прилично. Он вытащил из
внутреннего кармана обтянутую кожей фляжку, протянул журналистке.
- Пей. Настоящий армянский "Двин", прямо из России.
Грета схватила фляжку дрожащей рукой, сделала несколько жадных глотков. Рыжая
жидкость из уголков рта пролилась на грудь.
- Видишь? Почти не проходит уже. Спазм пищевода. Но все равно спасибо, пять лет не
пробовала. Нектар! Ты мне оставишь? Я потихонечку буду, через соломинку.
- Какие разговоры, - кивнул Розенцвейг, закуривая. - Отпустить - не проблема.
Утром распоряжусь. Только куда тебя перевозить? Дом у тебя есть? И с таким уходом, как
здесь?
- Нет дома, - пригорюнилась Грета. - Но я скажу адвокату, он снимет виллу на берегу
моря. Буду засыпать под шум волн...
- Пусть снимает. Сразу и переедешь. Но сначала поговорим... Мне твои тайны не очень
и нужны, я за другим пришел. Хотя если скажешь - не откажусь. Пригодится... Я тебя
перевербовать хочу...
Журналистка снова расхохоталась, закашлялась, схватилась за грудь. Долго старалась
отдышаться.
- Перевербовать! Да тебе лечиться нужно не меньше, чем мне. Ты сумасшедший, реб
Гирш? Я хорошо, если месяц проживу... Врачи меня обманывают, но я-то знаю.
- Сколько кто проживет, один Яхве знает. Русские говорят, господь всем дарует жизнь
вечную, но никому не обещает завтрашний день. Так вот, я тебя хочу завербовать как раз для
жизни вечной...
Грета воззрилась на него в немом изумлении, потом выразительно повертела пальцем у
виска.
- Точно, реб Гирш, довела тебя твоя работа. Иди, сдавайся врачам.
- Немного погожу. Лучше выслушай...
Рассказ привел Грету в неописуемый восторг. Она неоднократно перебивала Розенцвейга
вопросами, несмотря на ее состояние, точными и уместными, моментами радостно смеялась и
хлопала в ладоши, что, конечно, вызывалось ее эмоциональной неадекватностью, но разум
оставался ясен. Благодаря наркотикам - даже несколько обострен.
- Вот это будет приключение, так приключение! Достойное завершение журналистской
карьеры! А как это можно описать!
- А кто читать будет? - попытался охладить ее пыл Григорий Львович.
- Придумаем. Куда есть вход, должен быть и выход. В крайнем случае ты вынесешь и
опубликуешь здесь. Тоже эффектно. Конечно, я согласна, не представляю, какой репортер
отказался бы? Признаться, мне в этой тюрьме порядочно надоело... - Она кокетливо
передернула плечами, и непонятно было, какую тюрьму она имеет в виду, реальную или
собственное разваливающееся тело.
- Да еще и интрига интересная намечается, - сразу уловила она суть предполагаемого
противостояния, или, точнее, конфликта интересов участвующих в проекте сторон.
- Слушай, Гирш, а зачем тянуть? Сколько мне еще мучиться? Давай я сегодня и решу
этот вопрос...
- Вот это - лишнее. Потерпи немного, вдруг еще поправишься... - сказал он это чисто
машинально извечной человеческой привычке утешать умирающих. Да и порыв Греты его
несколько даже напугал, как всяческая суицидальная экзальтация.
- Ох, не надо меня смешить! Поправлюсь! Вот кончится действие морфия, и так меня
начнет крутить и грызть изнутри... Чтоб тебе такого никогда не узнать Нечего мне ждать!
Говори, что и как я там должна делать?
Розенцвейг подумал, что и на самом деле, незачем отговаривать. Кто знает, сколько еще
продлятся ее мучения. Вот только...
- Понимаешь, Грета... А вдруг христиане правы, и самоубийцы туда не попадают?
- Куда же еще они могут попасть? Или там есть отдельная территория, концлагерь,
внутренняя тюрьма?
- Не знаю, не проверял. Но если загробный мир оказался правдой, правдой может быть и
многое другое. Так что повторяю - не спеши. А действовать, когда попадешь туда, следует
так...
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Ступив на почву Земли обетованной, Вадим испытал ностальгическое чувство. Все же
приятно вновь очутиться там, где пережил столь много интересного и судьбоносного.
Разумеется, большинство здравомыслящих, "положительных", как принято выражаться, людей
предпочли бы держаться от подобных приключений подальше. Да и всегда так было, лишь
малая часть человечества способна находить радость и удовольствие в событиях, сулящих тягот
и смертельного риска несравненно больше, чем реальной выгоды.
А кроме того, Ляхов смутно подозревал, что влечет его сюда некая надчеловеческая воля,
или эманация души "Вадима второго", нечувствительно присутствующего где-то поблизости,
возможно, в той же самой точке пространства, где находится сейчас и он.
Даже некоторое усилие потребовалось, чтобы отогнать от себя это ощущение.
- Что это вы опять задумчивый такой, а Вадим? - осведомился Розенцвейг, когда они
уже ехали на реквизированной со стоянки у аэропорта машине по длинному проспекту,
Дизенгоф, что ли? Тель-Авив Ляхов знал плохо.
- Как же не быть, Григорий Львович? Призраки прошлого обступают меня со всех
сторон, чертовщина всякая мерещится, только "мальчиков кровавых" в глазах не хватает. А
проще говоря, аура не совсем приятная вокруг будто бы сгущается. Пожалуй, прошлый раз
такого не было...
Они ехали в безумно дорогом штучном "Бентли". Сквозь опущенную стеклянную
перегородку из салона тянуло запахами сафьяновой обивки, мужских духов, сигарного дыма.
Розенцвейг вел машину, Вадим сидел рядом и изучал всякие забавные штучки и
приспособления, которыми изобиловала машина.
Микроавтобус с бойцами двигался следом, бампер в бампер. Замыкал колонну Адлер на
фургоне "Опель Блиц", в который они с Розенцвейгом перегрузили из самолета какие-то
ящики. Якобы с научным оборудованием. Ляхов любопытствовать не стал, какое ему дело.
- Странно, я вот ничего подобного не чувствую. Устали вы, наверное, отчего и
депрессия. Подлечитесь вот...
Розенцвейг указал за спину, в салон.
Вадим, привстав и перегнувшись, откинул крышку встроенного в переборку
холодильника, увидел два ряда аккуратных, по-русски выражаясь, "мерзавчиков" note 62 и
стеклянных фляжек-четвертинок с коньяками, водками и виски разных сортов. Эстету машина
принадлежала.
- А откуда вы знали?
- Хозяина машины знаю. Господин Хальбштаркеп богатейший коммерсант. Сеть
универмагов по всей Европе и Ближнему Востоку. Наверное, скоро прилететь должен,
встречают.
Ляхов, не чинясь, с удовольствием выцедил презентационную стограммовочку
"Курвуазье" прямо из горлышка. Закусить было нечем, да и не требовалось.
- А вы, Львович, что же не поддержали? - спросил он, закуривая хозяйскую сигару из
снабженного гигрометром и термометром пенала.
- Спасибо, не хочется. У меня депрессии нет. Домой приедем, за ужином выпьем. А вот
вы обратили внимание, здесь тоже ни одного некробионта нам не встретилось... А их тут
должно кишмя кишеть. Мы ушли отсюда полгода назад. Прямая экспонента дает порядок
величины, при здешнем населении и стандартной смертности, в полторы-две тысячи минимум.
- А так и раньше было. Сколько мы с вами странствовали, та же картина. И за время
рейда к Бресту едва ли два десятка видели. Причем при не совсем обычных обстоятельствах.
- Я в Москве с Маштаковым эту тему обсуждал. Он высказал почти ту же мысль, к
которой мы с вами пришли, - явление некробиоза может быть связано со скачкообразным
изменением напряженности хронополя при включении-выключении генератора... Вне этой
подпитки они просто не возникают.
- Угу. Аналогично действию дефибриллятора при остановке сердца. А еще мы со
Шлиманом позволил себе вообразить, будто, кроме генератора, некоторую роль играет сам
факт присутствия здесь живых. Совершенно как для образования кефира требуются
кисломолочные бактерии. Плюс к этому, отчего не допустить, что бесцельно бродить по
улицам мертвецам просто нет смысла.
- Или - некому! Знаете, в русском фольклоре существует представление, что душа
остается поблизости бренного праха только до девятого дня, После чего поминальная
процедура отпускает ее на волю... Знать бы куда.
- Чудны дела твои, Господи, - вздохнул Розенцвейг совершенно в русском стиле,
отнюдь не иудейском. Пожевал нижнюю губу. - Впрочем, это не должно помешать... За
последние два месяца генераторы, в связи с давешним рейдом и вообще, включались десятки
раз... Только вчера минимум трижды.
- К чему это вы?
- Да, так... Мысли вслух.
- Темните, Львович, а мы ж вроде партнеры...
- Ничего я не темню. Просто болтать зря не хочется. Скоро сами все увидите, полчаса
осталось, не больше.
- Или сглазить боитесь?
- Я не суеверен, не наша это традиция.
Через двадцать минут приехали в охраняемый поселок, где жил Розенцвейг. Удобное для
размещения место - стены высокие, ворота крепкие, караулка на въезде оборудована всем
необходимым, включая два пулемета с достаточным боезапасом. И еще немаловажно - при
здешнем населении, по преимуществу молодом и здоровом, смертность в поселке практически
отсутствовала, что для душевного здоровья личного состава было фактором немаловажным.
- А что же это господин Адлер, отстал? - спросил, не увидев в хвосте колонны
грузовика.
- Догонит, куда ему деться...
Разместив бойцов и летчиков в соседних коттеджах, поручив Колосову осваивать
территорию, наладить караульную службу, отдых и питание личного состава, Вадим поднялся
на крыльцо дома Розенцвейга. А тут и Адлер подъехал, загнал фургон на стоянку. Вышел,
вытирая руки ветошью.
- Надо же такому... Зацепился колесом за бордюр, а из него арматурина торчала. Порвал
покрышку, пришлось менять.
- Чего ж вы солдатам не посигналили? Они бы могли...
- Да что там, десять минут дела...
Из ближайшего магазинчика возвратился Розенцвейг с грудой пакетов в корзинке,
Перекусили чем бог послал.
- Вот теперь и съездим, проверим, что тут у нас получается, - по-прежнему
конспирируя, предложил Розенцвейг.
- Охрану брать будем или обойдемся? - спросил Ляхов.
- Возьмите пару автоматчиков, просто для порядка. Не думаю, что нам грозит реальная
опасность...
Немножко попетляв по улицам, они выехали к красивому двухэтажному дому,
построенному в каком-то смешанном, готически-мавританском стиле. Дом удобно располагался
на стрелке расходящихся под острым углом улиц, обзор из его окон и балконов с ажурными
железными решетками должен быть хорошим. И вдоль улиц, и в сторону моря.
Что интересно, в полубашенке, венчающей фасад, светились два узких окна.
- Это - что? - осведомился Ляхов, указывая на окна стволом автомата.
Как известно, предметы материальной культуры в боковом времени сохраняли все свои
свойства и качества, а вот ни электроэнергия из главной реальности не поступала, ни проводная
связь не работала. Радиоволны тоже межвременной барьер преодолеть не могли. Во время
прошлого посещения Ляхов с друзьями спасали тем, что на всех военных базах, где они
останавливались, имелись собственные электрогенераторы. А здесь...
- Здесь тоже есть генератор. Когда готовились к войне, я опасался, что она может
затянуться, и с электричеством будут проблемы. Велел закупить и установить на всех наших
объектах. Маленький движок, пятикиловаттный всего, зато и горючего потребляет мало.
Ляхову показалось, что он слышит легкое, похожее на автомобильное, гудение.
- И кто же это пользуется? - произнес Вадим как в пространство. У него мелькнула
мысль, что здесь помещается база Шлимана, с которым Розенцвейг успел наладить контакт
помимо своих российских коллег. А что, с них станется. Отчего не договориться двум евреям за
спиной гоя?
- А вот и посмотрим...
Массивная, резная, тоже под готику дверь была прикрыта, но не заперта.
Розенцвейг с Адлером впереди, Вадим, с автоматом наперевес, просто на всякий случай
- сзади, стали подниматься по застеленной ковровой дорожкой деревянной лестнице,
освещенной тускло светящими бра.
Спутники шли так спокойно и уверенно, что Ляхов предположил было, будто ждет
наверху кто-то из нормальных людей. Просто направил Львович кого-то из своих в разведку, не
поставив о том в известность партнера.
И еще одна мелькнувшая мысль, точнее - ощущение. Будто Розенцвейг - сам уже
некробионт. Но это совершеннейшая ерунда, просто у Вадима в голове чересчур все
перепуталось. Сдвиг фазы. Подсознательная цепочка силлогизмов: Львович у себя дома - он
идет к некробионтам и не боится - а чего ему бояться, он сам такой. Момент логического сбоя
ясен, но только после, а так ощущение было не из приятных. Войдя, Ляхов мгновенно охватил
взглядом помещение оценивая обстановку, готовый к любому повороту событий.
Большая шестиугольная комната, переднюю стену заменяет сплошной трапециевидный
эркер, на боковых стенах - высокие стрельчатые окна, и натуральный, обложенный грубо
тесанным гранитом камин на углу торцовой, справа от двери. Не горит. Темные деревянные
панели на высоту человеческого роста. Тяжелая грубая мебель, на полу ковры. За окнами еще
светло здесь уже сгустился полумрак. Неярко светит настольная лампа. В круге света
выделяются толстая книга и руки читающего ее человека. Остальная фигура кажется почти
сливающимся с фоном уплотнением мрака, детали едва различимы.
Ляхов забросил ремень автомата на плечо, держа его по-прежнему стволом вперед,
прислонился спиной к стене между дверью и камином. Сейчас не его ход, он пока только
наблюдатель. Заинтересованный, но сторонний.
- Здравствуй, Борух, - негромко произнес Розенцвейг, сделав два шага вперед, но
стараясь держаться так, чтобы массивный письменный стол служил надежным барьером между
ними. Адлер, скользнув влево, тоже занял позицию, позволяющую держать обстановку под
контролем.
"Опасаются ребята, хоть и все свои".
- Здравствуй, Гирш. Не обманул меня, спасибо. За книгу - тоже. Читаю второй день.
Совсем иначе воспринимается, чем... раньше. Да ты садись, не бойся. Я в порядке. А это кто с
тобой? Тебя, кажется, я раньше видел, - указал он пальцем на Адлера. - Тебя - нет. -
Палец переместился в направлении Ляхова.
- Наш друг из России, - выделенное интонацией, "наш друг" прозвучало не просто
констатацией, а именно вроде пароля. Как надпись на рукоятке подаренного Розенцвейгом
пистолета. - Полковник Ляхов...
- А-а, как же. Помню. Праведник перед Богом. С него, как я понимаю, все и началось. Я
не в обиде. Не знал что будет дальше, а смерть вы мне облегчили. После разговора с тобой я
испытывал уже не страх и горечь, а нетерпение и любопытство. Совсем разные вещи,
согласитесь. - Речь незнакомца звучала монотонно, будто синтезированная. Немного похоже
на манеру Шлимана вскоре после знакомства. Потом он научился выражаться естественнее.
- Знакомьтесь, генерал Залкинд, Борух, можно - Борис Михайлович, - это относилось
исключительно к Ляхову, потому что Адлер, само собой, не мог не знать старика.
Вадима густеющий полумрак раздражал, и он, не опрашивая разрешения (а чего ради?),
повернул фарфоровую головку выключателя. Впрочем, это только в русском языке -
"выключатель", на всех остальных языках, в том числе и на идиш, - "включатель".
Интересная семантика.
Что за посторонняя ерунда все время лезет в голову?
Яркий свет люстры подтвердил, что генерал Залкинд в самом деле старик, причем
глубокий. И в то же время выглядел он удивительно хорошо. Как бывает с нормальными
покойниками. Перед смертью - смотреть тяжело, а в гробу вдруг на короткие часы будто
вдруг "молодеет", разглаживаются морщины, исчезает печать болезни и страдания. Так и тут.
Это же про себя отметил и Розенцвейг.
Значит, подумал Вадим, Григорий Львович таки сделал то, о чем едва ли не в шутку они
говорили на катере. Начал формировать свою "пятую колонну". Ну-ну.
Он закинул автомат за спину, но на предохранитель не поставил. Мало ли? И "Дезерт" в
расстегнутой кобуре на левом боку придавал уверенности. Вадим сел в кресло наискось от
Залкинда, с видом как можно более безразличным. И не такое, мол, видали.
А. генерал, соскучившись по общению, излагал свою историю. Недолгую, впрочем.
Умер он наутро после визита Розенцвейга. Сравнительно легко. Слабое, еле
сокращавшееся сердце вдруг затрепетало, будто птица, зажатая в кулаке, не на своем обычном
месте, а где-то под горлом. Пальцам рук и ног стало невыносимо холодно, глаза перестали виде
мысль прояснилась, очистившись от эмоций.
И время будто остановилось, продолжая при этом свое течение, но по-другому. Стало
безразмерным всей своей жизни разом он отнюдь не увидел, зато успел повторить про себя все,
услышанное от Розенцвейга, неторопливо и здраво рассчитать предстоящие после смерти
действия. И как только решил, что готов, - умер, не закрывая невидящих глаз.
- Хотя и не стану настаивать, что все было именно так. Возможно, умер раньше, когда
вдруг замигали лампочки на панелях кардиографа и прочих аппаратов, послышался тихий,
тающий звон, и я увидел вбегающую в палату сиделку. В следующее мгновение ее не стало.
Сиделки. В палате все было точно так же, но удивительно пусто и холодно. Я полежал немного,
ожидая, когда вновь появится она или дежурный врач. В это время и успел обо всем подумать.
Никто не приходил, и ничего больше не происходило. Я решил - вот все и случилось.
Собрался с духом и сел. Ничего не болело...
Ляхов подумал, что профессионал и есть профессионал. Как в России говорят: "Помирать
собирайся, а рожь сей".
Поднявшись, Залкинд обошел свою палату, прислушиваясь к ощущениям. Чувствовал он
себя совершенно нормально. По отношению к тому, что было совсем недавно. То есть как
здоровый человек своего возраста, не атлет, конечно, не тридцатилетний офицер коммандос но
все равно намного лучше, чем последние годы.
И, как выздоровевший после тяжелой болезни, ужасно хотел есть. Съел бы все, что
угодно. Даже бачок больничной овсянки. А лучше всего - здоровенный, шкварчащий,
истекающий соком говяжий бифштекс. Даже свиной, чего уж там, не до кашрута...
Описание того, как он бродил по больничным коридорам, добрался до кухни, попытался
что-то съесть и убедился, что содержимое котлов и холодильников - сплошь макеты, опустим.
Все до единой палаты трехэтажного госпиталя тоже были пусты. Он заглянул даже в морг.
И там никого. За последние несколько дней он был первым, покинувшим здесь мир.
Голод крепчал, становясь невыносимым в полном смысле этого слова. А ведь, служа в
спецподразделении, будучи здоровым, крепким мужчиной, совершая физическую работу, какая
и не снилась грузчикам и кузнецам, Борис Михайлович умел обходиться без пищи неделю, не
теряя рассудка и боеспособности.
И тогда он просто пошел по указанному Розенцвейгером адресу. По пустым, знакомым с
детства и одновременно удивительно чужим улицам, шлепая по асфальту больничными
тапочками, совершенно голый, лишь перепоясав чресла простыней. Желая и одновременно
страшась встретить себе подобных. Постепенно осваиваясь со своим новым положением и
состоянием. Это лучше, чем быть смертельно больн
...Закладка в соц.сетях
