Жанр: Электронное издание
Fororden4
...одить приходилось, один раз
даже на сафари в Африку попал. Стрелял с коня в носорога. И по тайге, по лесу умел ходить
беззвучно, не хуже коренного удэгейца или тунгуса, в детстве еще научился. Поэтому
обнаружить позицию бандитов, их не спугнув и самому не подставившись, труда не составит. И
чем ближе он подходил к намеченной точке, тем сильнее крепла в нем уверенность, что не
терракт это настоящий, а довольно грубая инсценировка.
Не мог он поверить, что на такое дело пойдут люди столь непрофессиональные. Ну, если с
бревнами и деревом еще более-менее, под видом лесников, а хоть и браконьеров, без труда
можно с бензопилой за полчаса засаду подготовить, и никаких дополнительных технических
средств не нужно, то все остальное... Сам бы есаул с двумя помощниками намеченый объект за
двадцать секунд скрутил и в лес уволок, машину поджег и в овраг скинул, а для полной
достоверное и трупы подходящие заранее припас бы и в машину положил. Чем обеспечил бы
себе резерв времени чуть до утра.
А вот если князя только попугать решили... Нет, не сходится. Пугали или всерьез
действовали - голова одна, и никто свою голову на плаху не положит, чтобы только из-за
кустов пострелять да поулюлюкать. На самом деле просто сбой у них произошел,
непредвиденый, на самом интересном месте. А вот причина сбоя? Идея самолично, по горячим
следам раскрыть государственное преступление, утереть нос контрразведке, очень грела есаула,
безобразно засидевшегося на канцелярской должности. Да и охоту на вооруженных людей
никак не сравнишь с выслеживанием почти безобидного, если не очень зевать, медведя.
И он пробирался по склону, исполненный азарта, не обращая внимания на грязные колени
бриджей и начинающие промокать тонкие шевровые сапоги со слишком уж скользкими на
сырой траве подошвами. Впереди ему послышались голоса, а ноздри уловили явственный запах
табачного дыма. Неужто в самом деле до сих пор не ушли? Это уж ни в какие ворота... Чистых
десять минут прошло, а погони не наладили, и сами сидят на месте, неизвестно чего
дожидаются.
Есаул прижался к земле и пополз по-пластунски, крепко сжав ремень ружья у передней
антабки.
Осторожно раздвинул ветки у самой земли, справа от большого бугорка, чтобы
приподнятая голова не нарушила общего рельефа. Такие вещи наметанный взгляд отмечает
автоматически.
Вот оно в чем дело!
Хорошо они с князем поработали.
На небольшой полянке, на обратном скате обращенного к дороге откоса четыре человека
копали короткими саперными лопатками могилу еще для троих, рядком сложенных
неподалеку. А восьмой кружил между ними, часто курил в кулак и поторапливал, перемешивая
значащие слова неостроумной руганью, ни к кому специально не обращенной.
- Да сейчас, сейчас, - оговаривался один из налетчиков, умело орудуя лопаткой.
- На полметра глубже дерна прикопать надо, а то собаки разом найдут.
- Да нам что за забота, самим бы ноги унести.
- Ни хрена не понимаешь? Найдут, так и отпечатки снимут, сфотографируют, по всем
учетам прокачают со свежачками-то работать - милое дело. А если глубже зароем, дерном
притрамбуем, побрызгаем вокруг хорошенько, и дождь до утра не кончится - лежать тут
парням до второго пришествия. И нам спокойнее будет.
Стрелять есаул мог сразу, но хотел еще послушать не скажут ли сгоряча чего-то такого,
что потом на самом серьезном допросе не вытянешь. Не потому, что все они сплошь геройски
упертые, а просто следователь знать не будет, о чем следовало бы спросить.
Но бандиты разговорчивостью не отличались. Сама обстановка не слишком располагала.
Страшно все-таки. Тут бы с делом поскорее покончить, и давай бог ноги, Хоть, по расчетам,
часа два верных у них в запасе есть, а все равно бы лучше побыстрее.
И на вид они не представляли собой ничего особенного. Типичные городские охотники,
не из самых богатых. Костюмы зеленые брезентовые, сапоги высокие, шапки с длинными
козырьками по типу егерских. И карабины не боевые, охотничьи штуцеры, но мощные,
нарезные, один - с оптическим прицелом.
Что ж это вы не управились? На полсотни метров плевком в глаз попасть можно, а тут все
же огнестрельное оружие.
Точно растерялись, особенно если действительно князь, или он сам, есаул, в числе первых
начальника снял. Этот-то, с сигаретой, хоть и ругается на остальных, на начальника не тянет.
Все же Миллер решил живьем брать именно вот этого, с лопаткой, что так хорошо
разбирается в криминалистике. Остальные трое совсем какие-то серые.
Только момент выбрать, чтобы расположились бандиты на поляне поудобнее, а то ведь
патроны в магазине опять все картечные, не для ювелирной работы, а перезарядить - не
получится.
Хорошо бы - нужный от могилы отошел, а те - остались, одним бы выстрелом всех
туда же и уложил. Куривший докурил, окурок размял в пальцах, табак рассеял по траве.
- В общем, не проедайтесь тут. Десять минут - и хватит. А я к коням пойду... Но чтоб
аккуратно, ни следа, им пылинки... Все-таки к коням! Есаул был доволен собственной
проницательностью. Но если коней не слышно, они или очень далеко привязаны, или с ними
коновод, а то и два. Вели людей рядом нет, да еще и стрельба, кони пугаются, начинают ржать,
биться, поводья могут порвать и разбежаться.
Обстановка усложняется.
Да какое мне дело, - одернул сам себя Миллер, - мы что, на самом деле штурмгвардия
или спецназ? Учили, что ли, банды в одиночку брать? Одного бы живьем - и порядок. А
коноводы пусть бегут. Хотя - парочку коней тоже б не помешало. С комфортом доехать. Ну,
как пойдет... Интересно, князь до дороги уже добрался?
- Не, а правда, Вань, чего мы тут копать взялись? - бросил еще один могильщик,
вытирая рукавом лоб. - Отвезли б подальше, в какую-нито промоину сбросили, землей
привалили, и лады...- Ага! Полверсты по бурелому на себе тащить трех жмуров, да восемь
винтовок, да припас, на коней вьючить куда как дольше выйдет. Ты копай, копай...
- Да хватит уже копать, глубже колена вырыли...
Больше решив не тянуть и не подвергать себя неоправданному риску - добраться домой
живым очень хотелось всем.
Есаул чуть выдвинул ружье вперед. Целиться по правилам необходимости не было, все
как на ладони.
Бандиты разом выпрямились, готовясь укладывать в могилу трупы, Миллер, как на
стенде, выстрелил два раза на поражение, на уровне груди, третий, вслед уходящему Ивану, под
колени. И все! Четверо легли, кто ничком, кто навзничь пятый тоже упал, но тут же начал
кататься по траве, хватясь руками за лохмотья штанов, быстро набухающим кровью и протяжно
подвывая, не то от боли, не то ужаса
Вот, считай, и все. Есаул наскоро осмотрел убитых - все наповал, никто не встанет и в
спину не выстрелит, перемотал, чем придется, ноги раненого. Даст бог, доживет до врачей, а
там и до допросной камеры. Сам он в разговоры вступать даже и не собирался.
Раненый пленник мало сейчас был для них пригоден, а хоть бы и нет - незачем знать
лишнего, кто там в это дело замешан, какие имена и факты могут всплыть...
Осталось сбегать за конями - полверсты всего, и, погрузив "языка", выбираться к
проезжей дороге. А чтобы от шока не умер - в аптечке "Руссо-Балта" имеются шприц-тюбики
с нужными препаратами.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Времени, как считал Розенцвейг, у него было вполне достаточно. Ему не составило
большого труда выяснить, где сейчас находится Вадим Ляхов и какое задание выполняет.
Замысел с прокладкой прямого коридора до западной границы он считал своевременным
и верным. Отвечающим не только российским, но и израильским интересам, как он их
представлял. Только не совсем понимал зачем туда надо было посылать именно Ляхова.
Никаких специфических проблем, которые невозможно было разрешить без участия Вадима, он
не видел. Очевидно Чекменев оценивал положение с какой-то своей, недоступной Розенцвейгу
точки зрения. Но сейчас его это не волновало.
От генерала он поехал к себе домой, где переоделся и подхватил всегда готовый
"тревожный чемоданчик № 1" набором вещей и документов, достаточным, чтобы комфортно
чувствовать себя в любой точке хотя бы относительно цивилизованного мира. Для поездок в
регионы, уже впавшие в смуту "темных веков", у Григория Львовича имелись другие
комплекты адаптации и выживания.
Оставив автомобиль в подземном гараже, сменив несколько видов транспорта, тщательно
проверяясь по дороге от возможной слежки, он добрался до конспиративной квартиры. Одной
из десятка, нужно заметить, причем половина из них была оборудована с помощью или с
ведома Чекменева, остальные же, скорее всего, были российским и московским спецслужбам
неизвестны.
В многоэтажном доме на Каланчевской площади Розенцвейг снимал квартиру с
индивидуальным лифтом, кабина которого была оснащена камерой слежения, так что
внезапного визита нежданных гостей можно было не опасаться. Кроме того, потайная дверь
вела в соседнюю квартиру, по документам принадлежащую никаким образом не связанному с
ним человеку и выходящую на лестничную площадку другого подъезда.
Разумеется, все эти предосторожности не спасли бы в случае серьезного конфликта с
государственными службами, но, во-первых, Григорий Львович с ними конфликтовать и не
собирался, опасаясь прежде всего конкурентов из других разведок, а во-вторых, его тема
безопасности позволяла, в случае необходимости на какой-то срок выпадать из поля зрения и
самых лучших друзей. Мало ли какие могут возникнуть обстоятельства...
Вот как сейчас, например. В квартире Розенцвейга уже ждали трое сотрудников,
выглядевших людьми самых неприметных на вокзальной площади профессий - городовой,
рассыльный в красной фуражке, водитель муниципального такси. Будучи одетыми в яркую,
бросающуюся в глаза униформу, они в то же время практически не привлекают внимания тех,
кому в данный момент не требуют их специфические услуги. Остаются не более чем
привычным элементом городского ландшафта.
Эти парни, усредненно-славянской наружности, лишенные хоть каких-либо
индивидуальных примет, дело свое знали четко. Они должны были обеспечить выход хозяина
из здания, гарантированно устранить возможность любых, неизбежных в городе случайностей и
сопроводить до трапа самолета, вылетающего с двумя промежуточными посадками в
Лос-Анджелес. Пункт назначения был выбран совершенно случайно, просто ближайший по
времени рейс, на который имелись билеты первого класса. Лететь до конца Григорий Львович
все равно не собирался.
Во Франкфурте господин Кэмпбелл безнадежно потерялся в закоулках терминалов и
галереях магазинов беспошлинной торговли, а в самолет до Иерусалима примерно в то же
время погрузился господин Шапиро. По странному совпадению этим рейсом летели еще три
пассажира с той же фамилией, и при получении багажа в аэропорту имени Жаботинского
возникла даже некоторая путаница, самого Григория Львовича, впрочем, не коснувшаяся,
поскольку кофров и баулов он не вез, за исключением пресловутого чемоданчика. Как бы в
награду за скромность он был выпущен на волю без таможенного досмотра.
Уже без особых предосторожностей, но все же стараясь не привлекать к своей персоне
особого внимания Розенцвейг добрался до коттеджа в охраняемом военной полицией поселке
на окраине Тель-Авива. От момента прощания с Чекменевым в Москве прошло девять часов,
напрямую было бы несколько быстрее, но ненамного.
Ночь Григорий Львович спал нормально, еще немного вздремнул в воздухе, и следующие
двое суток при необходимости мог провести и без сна.
А дел у него было невпроворот.
И дел не совсем обычных с точки зрения нормального человека. Впрочем, кто и когда
считал разведчиков пятого ранга людьми "нормальными"?
Прежде всего он пригласил к себе четверых особо уверенных сотрудников, которым
поручил на время его командировки в Россию присматривать за деятельностью своего
заместителя. Чтобы планируемые тем спецоперации и общее направление политики ведомства
не слишком расходились с оставленными Розенцвейгом инструкциями и перспективным
планом работы.
Каждый вел отдельное направление. Спецификой розданных Розенцвейгом референтур
была крайне высокая автономность, а планы рассчитаны на столь длительную перспективу, что
даже полугодовое отсутствие начальника и специально подобранный, по признаку
старательности и почти полного отсутствия инициативы, заместитель не могли что-либо
серьезно дезорганизовывать.
Выслушав рапорты, а также неофициальную информацию, циркулирующие в стране,
городе и правительстве слухи и сплетни, Григорий Львович приступил к инструктажам, с
каждым смотрящим отдельно.
Двое первых получили указания рутинные, интереса для посторонних не
представляющие. Третьему было поручено расконсервировать одну старую явку в районе
набережной и, более никого не ставя в известность, доставить туда в течение трех суток ряд
предметов, по прилагаемому списку.
После чего, отпустив трех первых клевретовnote 60, с четвертым Розенцвейг приступил к
главному, ради чего да и прилетел со столь многими предосторожностями.
В отличие от друга-коллеги Чекменева, делавщему ставку на "молодых офицеров", лично
им подобранна и выпестованных людей 25-35-летнего возраста, Розенцвейг предпочитал в
своих наиболее важных и ответственных проектах опираться на опытные кадры едва ли не
предпенсионного возраста. Умения, мудрости и связей у них достаточно (в разведке до пенсии
обычно доживают самые сильные и приспособленные к меж- и внутривидовой борьбе), а вот
амбиций гораздо меньше, чем у молодежи.
Да вдобавок на склоне лет и жить хочется куда сильнее, и здравый смысл подсказывает,
что вернее сохранить уже прикопленное к старости, нежели рисковать необходимым в надежде
приобрести излишнее. Если, конечно, речь не идет о совсем уже запредельных суммах и благах.
Вот и оставшийся в кабинете Розенцвейга человек (назовем его хотя бы Соломон
Давидович Адлер, с намеком на недюжинный ум и ровный, спокойный характер) годами
приближался к пятидесяти, имел чин майора, троих детей, приличные счета в надежных
местных и зарубежных банках, а также хороший дом с видом на Средиземное море.
За двадцать лет совместной работы Соломон своего патрона не подводил ни разу, а всяких
увлекательных и масштабных акций они провели немало.
От Кейптауна до Данцига и от Буэнос-Айреса до Калькутты. Как правило, успешных или
весьма успешных, достойно отмеченных командованием. Неудачи же оставались между ними
только как общие неприятные воспоминания.
Григорий Львович сбросил пиджак, развязал галету переобулся в шлепанцы и пригласил
сотрудника в холостяцкую кухню-столовую. Там высокая стойка с вертящимися табуретами
отделяла нишу с электрической плитой холодильником и посудным шкафом от уютного
помещения со столом на шесть персон и массивными дубовыми полукреслами.
Прислуги в доме не было, Розенцвейг рассчитал ее перед длительной отлучкой. А есть
хотелось сильно, в самолете до Франкфурта вообще не кормили, а рюмка виски и бутерброды
на иерусалимском рейсе только разожгли аппетит.
- Давай сначала перекусим, потому что разговор предстоит долгий и трудный. Но
готовить придется самим, Сол, ты что предпочитаешь?
- Мне как-то все равно, Гирш. О кашруте я забыл сразу, как только оставил родные
пенаты, а это было ой как давно. Исходи из настроения и фактических возможностей. Хоть бы
и сало с солеными огурцами, если ты так привык в России.
Сала у Розенцвейга не было, за ним нужно посылать в Хайфу, и вообще в холодильнике
имелся только запас сублимированных продуктов и консервов. Хотя и в большом ассортименте.
Ограничились рижскими шпротами, югославским цыпленком в желе, голландским сыром,
российскими солеными рыжиками и маринованным чесноком. Вместо хлеба пошла хрустящая
картофельная соломка. В качестве аперитива - виски "Джек Дэниэлс" со льдом. Вполне
достаточно для двух ветеранов, привыкших довольствоваться возможным, а чаще -
доступным.
Подзакусили, потом Розенцвейг пригласил гостя в гостиную на втором этаже, открыл
дверь на веранду, с которой видны были ярко освещенные ночные улицы и безконечные
вереницы белых и красных автомобильных огней. Выставил на плетеный ротанговый стол
коробку сигар и несколько банок русского пива "Синебрюхов", Пришло время делового
разговора.
- Начнем издалека. Скажи мне, Сол, пока мы с тобой сегодня общаемся, ты во мне
ничего странного не заметил?
Адлер присмотрелся, будто пытался угадать, о чем речь. Прическу ли начальник поменял,
новые зубы вставил или еще что?
- Ничего, по-моему. Загар вот разве... Морской московский. В Полинезии побывал?
- Я о другом. С психикой как, на твой взгляд? Никаких нарушений? На сумасшедшего не
похож?
- Не пойму я что-то, к чему ты клонишь...
- Совершенно ни к чему. Тебе задан вопрос - не замечаешь ли ты во мне признаков
психических отклонений. В обыкновенном, медицинском смысле. Ты меня знаешь много лет и
со всех сторон, вот и ответь...
Видно было, что Адлер испытывает некоторое затруднение, не умея догадаться, какого
ответа от него ждет шеф и приятель. Что-то он наверняка опять задумал, только вот что? Решил
отвечать как есть. Отклонений не замечаю, но вот то, что этот вопрос вообще возник... Не
лучше ли в таком случае посоветоваться со специалистами?
- Обойдемся без специалистов, - скупо усмехнулся Розенцвейг. - Это я к тому
спросил, чтобы ты позже не задался этим вопросом сам и втайне от меня. А если сейчас я в
твоих глазах выгляжу нормальным, то и к моим словам прошу отнестись так же, как всегда к
ним относился...
Эта преамбула заставила агента насторожиться. Что-то уж слишком необычное придумал
шеф, если ему требуются столь далекие заходы.
- Понимаешь, Сол, просьба у меня будет необычная. Придется в течение завтрашнего
дня собрать информацию обо всех людях, тебе и мне хоть в какой-то мере лично известных,
которые умерли в этом вот районе за последнюю неделю, - он обвел пальцем на кар крут
радиусом около ста километров.
- Не совсем понял, - удивился Адлер. - Лично мне известных за неделю умерло два
человека, такой-то и такой-то. Ты их тоже знал. Можно допустить, что одного-двух
новопреставленных знал только ты, хотя... Страна у нас маленькая. Но это можно выяснить за
пятнадцать минут, по телефону. В чем сложность и необычность?
- Похоже, я неверно сформулировал задачу. Мне нужно, чтобы ты поднял материалы на
всех недавно умерших, и выяснил, кто из них когда-либо попадал в круг интересов нашего
ведомства, прямо или косвенно соприкасался с любым из фигурантов по любому из наших дел
или имел друзей и родственников, попадающих под эти условия...
- Это уже сложнее, хотя и ненамного. А в чем причина такого странного интереса? -
Это я скажу позже. Второе - те же данные мне нужны на всех, кто умрет сегодня ночью,
завтра и послезавтра...
- Откуда же мне знать, кто... - начал Адлер, и тут же осекся. - Понял. В этом же
радиусе? Сделаю. Разумеется, за исключением тех, кто станет жертвой несчастного случая или
скоропостижно...
- Тех учтешь по факту. В общем, ты понял. Вообрази, что ты агент Центра
трансплантации...
- На них я тоже рассчитываю. И все же, шеф! Мы же никогда с тобой не работали
втемную. Если я буду знать, в чем дело, оно веселее пойдет...
- Ты прав, конечно, но дело уж больно необычное. Никогда мы с тобой такими не
занимались. Потому договоримся - ты приносишь мне материалы, я их смотрю, и либо на том
все и заканчивается, а бумаги идут в корзину или в архив, на твое усмотрение, либо мы
начинаем настоящую работу, и тогда уже я рассказываю, в чем тут дело.
В ожидании результатов поиска, проводимого Адлером. Григорий Львович во избежание
недоразумений и обид позвонил своему заместителю, сообщил, что вернулся и попросил
подготовиться к подробному отчету завтра утром, в десять часов, после чего занялся иными
нужными делами.
В архиве военного министерства он легко отыскал личное дело капитана запаса Микаэля
Шлимана стоящее всего из десятка страниц, но давшее ключ к дальнейшим поискам. Тут он не
стал перепоручать работу никому, сам погрузился в отслеживание деталей жизненного и
научного пути своего объекта акции , выбирая, систематизируя и обобщая самые
несущественные, казалось бы, факты и штрихи.
Досье получилось весьма содержательное, живым человеком на его основании
манипулировать было бы достаточно легко. Неизвестно, конечно, сильно ли это поможет в
общении с покойником, но, как известно, "нет бесполезных знаний" и владение любой
информацией полезней, чем ее отсутствие.
К вечеру подоспел и Адлер со своими материалами. Бегло просмотрев список из
полусотни имен, Григорий Львович для дальнейшей разработки выбрал полтора десятка.
- Дела вот этих - на стол. Остальные свободны. - В контексте происходящего
последние слова прозвучали двусмысленно.
Соломон, демонстрируя недюжинный профессионализм, извлек из безобразно пузатого
портфеля стопку досье.
- Я так и понял, что тебя заинтересуют именно они, хотя по-прежнему, убей, не
понимаю, что можно сделать даже с самыми перспективными покойниками...
- Это хорошо, - рассеянно произнес Розенцвеиг, перебирая папки. - Ты не понял,
никто не поймет...
Адлеру, похоже, показалось, что он начинает догадываться. Шеф затевает нечто очень
серьезное, а пока готовит операцию прикрытия .
- Ладно, с этими позже, не убегут. А что у нас с перспективными ?
- По моим сведениям, в достаточно безнадежном состоянии, в больницах нужного
региона находится всего четыре человека, отвечающие системным требованиям
Причем вот он, - Адлер, не называя имени, ткнул пальцем в список, - поступил в
госпиталь вчера утром, с обширным инфарктом, врачи говорят, что проживет силы сутки-двое.
А я и не знал, что у него плохое сердце. Жаль, честно сказать.
Розенцвейгу тоже стало жаль. Он давно знал генерала Залкинда, понаслышке - с детства
(своего), а лично - с весны восьмидесятого. Легендарная фигура. Можно сказать,
родоначальник израильских спецслужб в их современном виде. Бывший начальник армейской
контрразведки, заместитель министра в нескольких кабинетах, депутат кнессета. Прославился
многими подвигами на ниве борьбы с терроризмом. В последние годы перед выходом на
пенсию они с Розенцвейгом взаимодействовали достаточно тесно. И вот сейчас... Прямо
какая-то рука судьбы.
- Что поделаешь, все там будем. Продолжай работать. Отслеживай, может, еще кто
пополнит тот или другой список. Я сейчас съезжу кое-куда, потом поговорим.
Розенцвейг сунул в карман листок с четырьмя фамилиями и быстро, через ступеньку,
сбежал по лестнице к своей машине. Опоздать было бы весьма обидно. Ему пришлось
использовать сначала уговоры, а потом и неприкрытый нажим, пока наконец главный врач
привилегированного военного госпиталя дал согласие на свидание с генералом.
- Только имейте в виду, он действительно очень плох. Сознание ясное, но в остальном...
Не уверен, что доживет до утра, хотя мы делаем все возможное. В любой момент может
наступить фибрилляция - и все.
Врач носил под халатом полковничьи погоны, и Розенцвейг не стал подбирать
деликатных слов.
Если прогноз так очевиден, час или два в ту или другую сторону не имеют
принципиального значения. Мы посылаем под пули совершенно здоровых молодых людей по
гораздо менее важным поводам. Сейчас же идет речь о судьбе государства. Твой пациент
согласится бы, что рискнуть стоит...
- Иди. Я распоряжусь. Но все же постарайся, чтоб больной не слишком возбуждался. Это
в твоих интересах...
Старик выглядел плохо. А ведь всего год назад это был бодрый, сухощавый пожилой
джентльмен. Играл в гольф и даже теннис.
Теперь же, подключенный к капельницам, кислородному шлангу, кардиографу, еще
каким-то медицинским приборам, он был похож на дряхлого грифа.
Сложив на груди большие ладони, слегка повернув голову, смотрел в окно, на
окрашенные заходящим солнцем облака. Возможно, подумал Розенцвейг, это последний закат в
его жизни.
Услышав шаги, перевел глаза на посетителя. Узнал, скривил губы, обозначая улыбку.
- Шолом, - тихо, но отчетливо сказал Залкинд. - Вот уж кого не надеялся увидеть.
Сентиментальность или есть конкретное дело? - Мозг его работал четко, как всегда. - Чем-то
могу помочь напоследок?
- Можешь. Ты поможешь мне, а я тебе, - ровно, как бы не обращая внимания на
обстановку и состояние умирающего, сказал Розенцвейг, присаживаясь на пластиковый стул у
изголовья.
- Буду рад, если смогу. А вот мне уже ничем не поможешь. Обидно. Словно тебя
тридцатилетнего замуровали в глиняном чучеле. Голова работает, все остальное - нет.
- Об этом я и хочу сказать. Врать и утешать не стану. Сам все понимаешь. Но вариант
есть и здесь.
Пристально глядя в живущие собственной жизнь по-прежнему умные, пронзительные
глаза, Розенцвейг подумал, что и вправду похоже, будто молодой человек смотрит сквозь
прорези старческой предсмертной маски.
- История вот какая, - по возможности кратко, но упуская существенных для его
замысла деталей, он рассказал о сути открытия Маштакова и о том, что видел ,ли, посетив тот
мир. О капитане Шлимане, о голоде и, способах его преодоления, о том, что подготовил
явочную квартиру для тех, кто может там оказаться. И о том, что на днях наведается туда сам,
но, правда, пока в своем нынешнем облике. И добавил на всякий случай - " Кисмет алса" note
- Немного раньше я, наверное, назвал бы все это полной чепухой, - ответил Залкинд
после совсем короткого молчания. - Я всегда был рационалистом до мозга костей. Но сейчас
кое на что смотрю иначе. Заодно вижу, что ты не утешать меня пришел красивой сказкой...
- Не сказал бы, что она такая уж красивая...
- Неважно. По сравнению с полным небытием... Да и ты не тот человек, наплевать тебе
на мое предсмертное спокойствие. На похороны, может, и придешь, а чтобы мчаться за тысячи
километров у постели посидеть... Нет, я понимаю, что не ко мне лично ты спешил, искал
любого подходящего, а раз уж так получилось... у меня выбора никакого, понимаю. Если там
встретимся, и все будет так, как ты говоришь, можешь на меня рассчитывать. При условии,
конечно, что моя личность не изменится настолько, что я забуду обо всех дог
...Закладка в соц.сетях
