Жанр: Электронное издание
Fororden3
....
- Вроде "Каскада", что ли? - спросил Уваров с понимающей улыбкой.
"Каскад" - это был легендарный отряд спецопераций Министерства внутренних дел.
- Да нет, чуть-чуть покруче. МВД - это МВД, а мы все-таки Гвардия. Так как?
- Отказываться не приучен... - поручик на секунду замялся. - Но, когда меня
направляли, обещали должность с повышением. Свой срок я уже выходил.
Вполне естественно, каждый нормальный офицер сроки выслуги знает и к любой
задержке относится куда более нервно, чем девушка в иной, впрочем, ситуации.
- А вот об этом можете не беспокоиться. У нас звания идут, как на подводном флоте.
То же и должностей касается.
- Иных вопросов не имею, - с прежним достоинством ответил Уваров и посмотрел на
полковника вопросительно.
- Тогда выйдите через эту дверь, - Стрельников указал на маленькую, незаметную, в
углу кабинета, - там сидит штабс-капитан, он скажет, что дальше делать, И вот еще что. От
выправки своей строевой избавляться начинайте прямо сейчас. В нашей службе такое ни к
чему. Сутулиться научитесь, руками не в такт размахивать, ноги, если придется,
приволакивать. Учить вас и этому будут, как артистов учат, а вы пока сами потихоньку...
Проводив первого волонтера, полковник не спешил приглашать следующего. Закурил,
снова пробежал глазами по листам аттестации Уварова.
Что-то здесь не так. Он мельком слышал от бывшего подчиненного, а потом сразу
начальника, Арсения Неверова, что ведутся кое-какие работы, что, мол, появилась некая
схема, позволяющая выявить в людях сразу все их черты и качества. И что вскорости
внутренней контрразведке и делать будет нечего.
Посмотрел на человека через специальные очки, условно говоря, и сразу все ясно. Кого
на повышение, кого в отставку, а кого в тюрьму, без суда и следствия.
Поскольку говорилось это в соответствующей обстановке, за стаканом пива и как бы в
шутку, Стрельников пропустил идею мимо ушей, усмехнувшись, конечно, и добавив к месту
несколько собственных соображений. А вот, оказалось, и гораздо быстрее, чем предсказано,
что все точно так и есть.
Что ж, проверим это дело на следующих кандидатах, тогда можно будет делать
серьезные выводы.
Он снял трубку внутреннего телефона.
Спросил порученца, что там делает принимаемый на службу поручик Уваров.
- Как положено, сидит и ждет, пока остальные от вас выйдут. Автобус на тринадцать
ноль-ноль заказан.
- А ты его куда расписал?
- Согласно вашему указанию, на пополнение второго отряда. Там еще четыре вакансии.
Остальные пойдут в третий.
- Нет, давай переиграем. Возьми чистый лист, сверху напиши крупно - "Печенег-5".
Ставь - номер первый - прочерк. Номер второй - поручик Уваров. Дальше - посмотрим.
Дело в том, что Стрельников, получив команду генерала, вначале собирался
действовать обычным образом, то есть создавать новые отряды на штатной основе уже
имеющихся.
Распределить новобранцев по первым четырем, по-муштровать их там
недельку-другую, а потом простая арифметика: сложить четыре вместе и поделить на шесть.
И приказ будет выполнен, и, слегка потеряв в численности, отряды сохранят прежнюю
боеспособность.
А теперь у него возникла новая идея.
Раз генерал навязал ему свою новую кадровую политику, так отчего же не испробовать
ее сразу по полной программе на прочность и на излом.
Мол, вы так приказали, я к вашим приказам и офицерским формулярам отнесся с
полным доверием. Если что не так - не взыщите.
Но главное, ему самому эта идея показалась вдруг очень заманчивой. Только надо
настоять, чтобы в ближайшее время прислали ему еще как минимум полторы сотни людей с
такими же пакетами.
И до самого вечера Стрельников увлеченно разбирался с поручиками и подпоручиками,
сопоставляя научные рекомендации с собственными впечатлениями и составляя своего рода
пасьянс в пределах расписания пятого и шестого отрядов.
И совсем бы хорошо закончился этот день, если бы ему перед самым отходом ко сну не
позвонил оперативный дежурный штаба с сообщением, что от "тридцать третьего" абонента
специальной связи поступил сигнал уровня "гроза", то есть положение самое что ни на есть
угрожающее. Тревожная группа в полной готовности, но нужна санкция.
- Ждите, если обстановка еще позволяет. Еду!
Обстановка ждать позволяла. Более того, Стрельников сразу понял, как им повезло.
Если начальником управления он был еще молодым, то оперативником - старым и опытным.
Бубнов, будучи всего-навсего доктором, пусть и военным, и причастным к
деятельности контрразведки, повел себя с первого момента совершенно грамотно. И
тревожный сигнал подал вовремя, и в меру возможности комментировал свои действия,
давая возможность высказаться и налетчикам. То есть все шло, как грамотно
срежиссированный радиоспектакль.
Дежурный, тоже не новичок, сразу же развернул несколько подвижных
радиопеленгаторов и на карте города отслеживал перемещения автомобиля, в котором везли
Максима.
Стрельникову оставалось только отдать команду, и группы захвата тотчас же приступят
к делу. Но вот именно этого делать ему не хотелось. Намечалась неплохая оперативная игра,
в которых он знал толк. Лишь бы доктор продолжал вести себя правильно. Если бы его хоть
на полминуты оставили одного, этого хватило бы, чтобы передать необходимые инструкции
и рекомендации.
Задержать вражеских агентов - не проблема, но потом замучаешься отслеживать их
связи и доказывать конкретную вину. Какие-то показания по горячим следам получить
можно, но вряд ли они выведут на организаторов и заказчиков.
Лучше еще немного подождать, послушать.
Обращаться за санкциями к Чекменеву полковник тоже не хотел. Пока все дело вполне
укладывается в рамки его нынешней компетенции, а что такое, когда простенькой операцией
начинают руководить начальники с большими звездами, он знал не понаслышке. Вот зимой
они с Неверовым провели "Саблю" исключительно под свою ответственность и выиграли
по-крупному. А начни докладывать и согласовывать, неизвестно, чем бы кончилось.
Вернее - давно и хорошо известно.
И сейчас Стрельников чувствовал, что ниточка тянется туда же. Вершки они срубили
под ноль и корешки кое-какие подергали, да не все, не все. Есть такие сорняки, что на
десятки метров распускают под землей свои корни, тонкие и прочные, как стальная
проволока.
- Я сам поеду. Какая бригада ближе всего к объекту?
Не прошло и лишней минуты, как полковник переоделся в специальный рабочий
костюм, напоминающий высотный противоперегрузочный, с мышечными усилителями и
поликарбоновыми вставками, защищающими жизненно важные органы даже от автоматной
пули в упор.
Шлем-сфера оснащен прибором ночного видения, галогеновой фарой, способной своим
лучом при прямом попадании ослепить противника на срок от часа до суток,
ультракоротковолновой связью с остальными членами группы и отдельным приемником,
настроенным на волну переговорника Бубнова.
В завершение экипировки он надел разгрузочный пояс с полным комплектом
бесшумного оружия и боеприпасов, виброножом и сумкой фотоимпульсных гранат.
Попрыгал привычно, проверяя подгонку снаряжения, и ощутил нечто близкое к
простому человеческому счастью. Сколько-то времени ему не нужно думать о высоких
материях, только - о предстоящем деле.
Кто его знает, не в последний ли раз?
При этой мысли Стрельников суеверно сплюнул и проделал остальные необходимые
действия.
"Последний раз" - это не в том совершенно смысле. Просто - вдруг по должности
больше не придется лично возглавлять группы захвата и кайфовать от порции адреналина,
вброшенного в кровь собственным риском, отвагой и умением.
Он устроился на переднем сиденье низкой, плоской, как портсигар, черной
бронемашины. Со стороны она больше всего напоминала спортивное "купе" класса "Гран
туризмо" и при хорошем водителе могла носиться по пустым ночью городским улицам с
двухсоткилометровой скоростью, производя незабываемое впечатление на редких таксистов
и еще более редких пешеходов.
- Вперед! - приказал он водителю. - Но лихачить не нужно. Я этого не люблю.
- Знаем, Виктор Викторович, как же, - с почти неуловимой иронией в голосе ответил
офицер.
Стрельников продолжал с интересом вслушиваться в те слова, что доносились из
переговорника. Все это было крайне интересно и сулило великолепные оперативные
перспективы.
Вот мы сейчас их возьмем, побеседуем наскоро, но по душам, узнаем, кто есть этот
рафинированный джентльмен, а там и до хозяев доберемся.
Но вдруг что-то там изменилось, на той стороне радиоволны.
И Стрельников, отчетливо понимавший границу собственной компетенции, перебросил
тумблер на панели широкополосного передатчика-транслятора.
- Игорь Викторович, объяснять обстановку некогда. Бубнов захвачен и доставлен на
известную мне точку. Работаю по стандарту. Но сейчас там... Одним словом - я вас
переключаю напрямую. Слушайте сами. Примете решение - дайте знать.
Глава 13
Режим жизни и службы на "Сердитом" постепенно обретал черты должного порядка.
На нормальном флоте экипаж стоял ходовые вахты по четыре часа через восемь, и всем
хватало времени и на отдых, и на сон, причем командир всегда уверен, что механизмы
обслуживаются должным образом, штурман ведет прокладку курса, боцман руководит
строевой командой, а кок в положенное время представит на пробу завтрак, обед и ужин.
И служба идет с четкостью и бесшумностью швейцарского хронометра. От подъема
флага до "вечерней зари с церемонией".
Так это ж при экипаже почти в тридцать человек, из которых самый молодой матрос
второй статьи прошел полугодовое обучение специальности в учебном отряде, матрос
первой служит по второму году, а унтера и офицеры имеют подготовку от четырех лет и
выше. А каково, если на борту, кроме тебя, два сухопутных офицера и две дамы, которым
единственно можно доверить работу в камбузе, или на часик поставить к манипуляторам, да
и то в ясную погоду, без предполагаемых изменений курса и под приглядом.
Но как-то приспособились. И вышли на приемлемый режим труда и отдыха.
Для человека, привыкшего учиться всю жизнь то в гимназии, то в Университете, потом
в Академии, каковым Ляхов себя осознавал, не столь уж сложно было освоить азы
штурманского дела, для командира корабля в его положении - самого главного. Остальное
можно и не знать, за двигатели отвечал Тарханов, артиллерия и все прочее - к счастью,
неактуально.
Уже на второй день похода Вадим вполне прилично наловчился вести графическое
счисление координат. Тут ведь главное - внимание и тщательность, что для медика и
будущего разведчика естественно по определению.
На карте с момента выхода из порта требовалось наносить, желательно каждые
полчаса, а при их скорости хода - час, отметки компасного курса и отсчета лага. В точках
поворота наносить надпись дробью, в числителе которой момент времени до минуты, а в
знаменателе - отсчет лага на этот момент. Желательно бы еще указывать угол сноса
течением со знаком "плюс", если оно направлено в левый борт, и "минус" - если в правый.
Но это Вадиму пока что было недоступно, поскольку о течениях в этой части
Средиземного моря он имел крайне приблизительное представление. Равно как недоступно
ему было и счисление аналитическое, основанное на знании алгебраических формул,
учитывающих разности широт и долгот при данных значениях курса судна и пройденного
расстояния.
И уж тем более он не имел возможности уточнять свое местоположение с помощью
радиотехнических и астрономических способов.
Поэтому вел катер практически по прямой, проложенной от Триполи миль на десять
южнее Кипра. Вовремя отметился по пеленгу на его высочайшую вершину, гору Троодос,
внес необходимые поправки и проложил курс прямо на восточную оконечность Крита. До
него почти триста миль, считай, сутки двадцатиузловым ходом, никаких навигационных
опасностей по дороге не обозначено, значит, можно особенно не напрягаться.
Днем и Розенцвейг с Тархановым компасный курс удержат, а ночью он уж сам.
Двадцать не двадцать, а узлов четырнадцать ходу держать можно, чтобы следующим днем
по светлому времени оказаться в виду островов. Пусть даже точно к Криту и не получится
выйти, так можно к Карпатосу и даже к Родосу. Уж в стокилометровый створ он наверняка
попадет. При любой навигационной ошибке, Если какой-нибудь португалец Негоро не
подложит топор под компас .
Португальцев на борту не числилось, а вот с Татьяной наконец появилась возможность
поговорить по душам.
Вадим сдал вахту Тарханову. Значит, четыре часа у него в полном распоряжении.
Розенцвейг отдыхал у себя в кубрике, Майя, с которой все согласовано, чтобы не мешать и
одновременно присматривать за Сергеем, прилегла с книжкой в капитанской каюте. Там ей,
кстати, и полагалось находиться в качестве подвахтенной. Подержать манипуляторы, если
Тарханову потребуется перейти к пульту управления двигателями или просто в гальюн
отлучиться, еще какие-то мелкие поручения выполнить, чаю согреть, например.
Он сказал ей о своем намерении поговорить, наконец, с Татьяной наедине, и она не
стала возражать. Ясность всегда лучше неизвестности.
"Майя - настоящая дочь своего отца", - подумал Вадим.
Даже после того, как ей стало известно о подозрениях в адрес подруги (а две женщины,
оказавшись изолированными в мужском обществе, неминуемо обречены стать подругами,
как бы они ни относились "друг к другу" на воле), ни единым намеком, вопросом, взглядом
не выдала себя. А для женщины это почти непреодолимый искус, девять из десяти либо
начали бы собственное расследование, либо просто в подходящий момент поделились
жгущей язык информацией.
Майя не сделала ни того ни другого. Напротив, в меру сил выполняла поручение
Ляхова - развлекала девушку своей болтовней (весьма квалифицированно), на уровне
приличного психотерапевта старалась перевести ее меланхолию в иную плоскость, личным
примером втягивала в тяжелую физическую работу, благо ее хватало при подготовке к
отплытию.
Что самое интересное - все это имело эффект. Татьяна на самом деле как-то
повеселела, взбодрилась, да еще и вполне комфортные условия военно-морской базы
способствовали нормализации так называемой личной жизни.
Одним словом, с медицинской точки зрения Ляхова, пациентка опасений не внушала.
Что же касается конспирологической - заняться этим самое время.
Честно признаться, Вадим предпочел бы допроса Татьяны (подо что угодно
замаскированного) избежать.
Ну, мало ли что там раньше случилось... Не ту ампулу подала, каким-то странным
образом возобновила старинную связь с Тархановым, покойный капитан учуял исходящую
от нее ауру прикосновенности к загробному миру. Разобраться, так пустяки все это. "По
сравнению с мировой революцией", как писал в своих опусах сбежавший после краха
большевизма в Аргентину вождь Красной армии Л.Д. Троцкий.
Точно так Ляхов и отнесся бы к этой проблеме еще полгода назад. Поскольку всегда
был парнем легкомысленным, исповедовавшим простую истину: "Все на свете тлен, кроме
твоего собственного спокойствия". И все было хорошо, жизнь текла достаточно легко и
приятно. Пока не случилось то, что случилось.
И тут, наверное, Чекменев, гвардейские кадровики, а потом и Максим Бубнов со своим
"верископом" разглядели в нем то, чего сам Ляхов не видел. Хотя, возможно, в глубине
души и подозревал.
И вот случилось, что пришлось ему стать капитаном корабля. Случайно, следует
признать, под давлением товарищей, которые вообразили, что, если он происходит из семьи
моряка (вполне условного, пусть и в адмиральском чине, поскольку отец его был не
флотоводцем, а кораблестроителем) и в молодости занимался яхтенным спортом, значит, и
боевой катер сумеет до родных берегов довести.
Только никто не учел, и сам Вадим в первую очередь, что капитанство - это штука не
простая. Налагающая на человека, данного титула удостоенного, какие-то особенные
свойства и обязанности. Ни про кого ведь больше такого не сказано: "Капитан на борту -
первый после бога".
И ни от кого, при какой бы должности он ни состоял, не требует обычай уходить
последним, а если что - тонуть вместе с кораблем, сохраняя на лице абсолютную
невозмутимость. Как, например, командир "Осляби" капитан первого ранга В.И.Бэр. Во
время Цусимского сражения броненосец стремительно уходил в воду, а он, стоя на мостике и
затягиваясь последней папиросой, кричал спасающимся матросам: "Дальше отплывайте от
борта, дальше, мать вашу, всех ее родственников, двенадцать апостолов и тридцать
великомучеников! Черт возьми, вас затянет водоворотом, бортом накроет, под винты
понесет... Дальше отплывайте!"
В этот момент, перед лицом смерти, он был великолепен. А ведь раньше его никто не
любил - ни офицеры, ни команда.
Вот и его друзья, будучи совершенно сухопутными людьми, просто не могли себе
представить, какую власть, совершенно нечувствительно, заберет человек, умеющий
управлять кораблем. Наверное, читая в детстве книжки про пиратов Сабатини или
Стивенсона, не уловили главной мысли, пусть неакцентируемой, но все равно главной:
самые крутые ребята, с абордажными саблями в обеих руках, имеющие на совести десятки,
если не сотни убийств, до бровей налитые ромом, никогда не позволяли себе поднять хвост
на капитана. Как бы он ни был мерзок и жесток. Вроде того же Волка Ларсена.
Если и случался бунт на борту, так только в случае, если имелся в запасе, на своей
стороне, хоть захудаленький, но штурман. И не иначе.
Так и тут. Друзья, никогда не выходившие в море ни на чем, кроме прогулочного
трамвайчика, час-полтора катающего пассажиров в километре от берега, подсознательно
считали, что Ляхов окажется чем-то вроде автомобильного шофера. Мы, мол, устроимся на
заднем сиденье, а ты баранку крути. При прочих равных.
А так, увы, не бывает.
Спокойное осознание опасности профессии и ответственность за чужие жизни меняет
человека и внутренне, и внешне, хотя он всего-навсего в какой-то момент поднялся на
приподнятую над палубой рубки площадку, положил руки на манипуляторы и спокойно
произнес: "Слушай мою команду".
Из всего вышесказанного, разумеется, не следует, что Ляхов каким-то образом
вообразил себя диктатором или пожелал изъявлять свое нынешнее положение в наглядной
форме. Ни в коем случае. Ему такое и в голову не могло прийти. Просто все, включая
иностранного генерала Розенцвейга, на уровне спинного мозга сообразили, от кого сейчас
зависит их жизнь и благополучие.
Когда скрылись за горизонтом берега Палестины, раскинулось море широко, штатский
народ ощутил некоторую подсознательную дрожь в коленках. Карта, лежавшая в рубке,
вместо привычных пехотному офицеру Тарханову зеленых низин, коричневатых высот,
кругов и овалов горизонталей, всего набора условных знаков, являла взгляду сплошное
бледно-голубое пространство с разбросанными по ее площади циферками глубин. Как тут
можно ориентироваться?
Отчего и Татьяна, девушка крайне независимая, не-вольно привстала из-за
электронного клавесина, на котором пыталась музицировать в кают-компании. Пока Вадим
снимал и вешал на крючок куртку, стягивал тяжелые сапоги, она успела наполнить из
постоянно гревшегося кипятильника массивную фарфоровую кружку, разболтать в ней две
ложки кофе, собрала подходящую закуску.
Ляхов, устроившись в любимом кресле, указал глазами на застекленную стойку бара,
где с края стояла черная витая бутылка крепкого ликера "Селект".
Татьяна поняла, подала и бутылку, и черненую серебряную стопку.
- Спасибо, Таня. Присядь со мной. Разговор есть.
И тут же она напряглась, Вадим это даже не увидел, а почувствовал.
Ничего не сказал, только улыбнулся как можно дружелюбнее.
Девушка подошла и села. Очень грамотно, кстати. В полном соответствии с
психологической теорией, гласящей, что для доверительного разговора люди должны
находиться рядом, но через угол стола. Причем собеседник, считающий себя ниже, садится
слева от доминирующего, пусть и правое место свободно.
Так все и получилось.
После того утреннего разговора на израильской погранзаставе другого случая
пообщаться наедине у них не представилось. Все время на людях, и в основном по делу,
только за общим столом иногда обменивались шутками или не очень много значащими
фразами. Это неявное отчуждение началось, безусловно, после случая с умиравшим
чеченцем, когда Татьяна подала Ляхову неизвестно откуда взявшуюся ампулу со слишком
концентрированным адреналином. В полевых комплектах общего назначения Ляхов никогда
не встречал 1%-ный адреналин. Конечно, можно допустить, что неизвестный врач или
военфельдшер "той" армии положил в сумку коробку с ампулами в каких-то собственных
целях, но очень маловероятно, чтобы именно эта сумка подвернулась под руку в столь
критический, можно сказать, судьбоносный момент.
А что тут судьбоносного, если задуматься? Ну, прожил бы Гериев на полчаса дольше,
что бы он такого уж важного сказал? Насчет покойников успел предостеречь, пусть и не
слишком понятно. Но насторожиться заставил, отчего они и не попались врасплох при
ночном нападении. Спасибо ему...
И не мог Вадим всерьез предположить у обычной девушки такой силы предвидения,
такой быстрой реакции, чтобы в считанные секунды оценить обстановку, принять
единственно верное решение, исходя из имевшихся возможностей.
Разве только - никаких решений она самостоятельно не принимала, действовала в
качестве чьего-то нерассуждающего инструмента.
Ляхов и ей налил до края приличного объема рюмку.
- Пора ведь побеседовать, как ты считаешь? - отпил глоток ликера, посмаковал,
размазывая языком по нёбу. Ощутил, как жгучая сладость проникает в глубь слизистой,
вонзается во вкусовые сосочки.
- О чем? - Татьяна вертела ножку рюмки в пальцах, но к губам не подносила.
- Да мало ли. Я, понимаешь ты, стихийный психолог, да еще человек с богатым от
природы воображением, наблюдаю за тобой с самого начала, присматриваюсь. Как только
Сергей нас познакомил, вашу чертовски романтическую историю изложил. С детства
трогательные мелодрамы обожаю. И ты мне сразу понравилась. Красивая женщина, умная,
да еще и малознакомый мне типаж, я северянин, с кубанскими казачками вблизи не
сталкивался...
Татьяна слушала его внимательно, не пытаясь перебивать, с нейтральным выражением
лица, которое Вадим отметил еще при первой встрече, на веранде в коттедже Тарханова. Ему
тогда же и показалось, что в глубине души ей глубоко безразличны люди, с которыми
приходится общаться.
Вдруг неожиданно ярко вспомнилось ее обнаженное тело, случайно увиденное через
щель в занавеске. Майины прелести по сравнению с ней выглядели попроще. Интересно, а в
постели с Сергеем или с кем-нибудь еще она тоже ухитряется сохранять эту ленивую
невозмутимость? Или превращается в вулкан страстей?
Давным-давно он понял, что сам по себе процесс вызывает у него гораздо меньше
интереса, чем поведение партнерши во время этого процесса. Отчего ему так по душе
пришлась непредсказуемая и раскованная Майя. Но таких подруг, как Татьяна, у него пока
еще не было.
По проблеску в ее серо-зеленых глазах Ляхов понял, что девушка на гормональном
уровне уловила этот посыл.
Пожалуй, пожелай он проявить активность, больших возражений со стороны Татьяны
не последовало бы. С чисто научной точки зрения - интересно. Но не здесь же и не сейчас.
- И сразу у меня возникла целая цепочка вопросов. Дурацких, по преимуществу,
поскольку сам великолепно знаю, что случайности совершенно не рационализируемы и даже
серия невероятных совпадений отнюдь не повышает их общую невероятность... Как,
например, двадцать выпадений подряд одной и той же цифры в рулетке...
- Ты собираешься излагать мне теорию вероятностей или все же сказать нечто
конкретное? - слегка улыбнулась Татьяна. Похоже, она начала успокаиваться, да и мысль о
том, что она сумела вызвать у Ляхова вожделение, способствовала подъему настроения.
- Скажу, не торопись. А ликерчик все же попробуй, зря, что ли, монахи старались? Так
вот. Несмотря на вышесказанное, ваша история не давала мне покоя. Потому что еще до нее
мы с Сергеем проигрывали варианты касающихся нас с ним невероятностей. А тут вдруг -
ты!
- А что - я? Согласна, выйти в Цветник поздним вечером и встретить там господина
Тарханова-Неверова через целых десять лет - удивительно. Но и только. Мы ведь любили
друг друга когда-то, пусть не настолько, чтобы пожениться, но тем не менее. Он -
подходящий мне типаж мужчины, я - девушка его мечты, образца 1995 года. Не буду
жеманничать, тогда у нас все получалось великолепно. Соответственно и на этот раз нас
потянуло... У меня были сложные жизненные обстоятельства, и, увидев Сергея (Арсения), я
подумала, что встреча со столь похожим на старого друга человеком... Нет, даже если не
судьба, то некий знак... Грубо говоря...
Катер вдруг резко рыскнул на курсе, волна гулко ударила в правую скулу, стрелка
креномера метнулась к двадцати градусам. Кофе выплеснулся на стол, Вадим едва успел
поймать чашку, вознамерившуюся изобразить из себя хоккейную шайбу.
Татьяна вскрикнула, Ляхов, не сдержавшись, матернулся.
Сдернул со стены трубку прямой связи.
- На вахте, за компасом следить!
Репетир показывал, что "Сердитый" уклонился от рекомендованного курса на целых
двенадцать градусов к зюйду и, естественно, поймал волну лагом.
- Есть, командир! Зевнул, виноват. - Тарханов не стал оправдываться и ссылаться на
неправильную волну и ветер. Это хорошо. А волнение и вправду резко усилилось. Баллов до
пяти.
Тут и сам Ляхов виноват, не предупредил вахту, что остров Кипр перестал заслонять их
от ветров, стекающих к морю с вершин хребта Тавр. В лоции, кстати, об этом упоминалось.
- Бывает. Возьми сразу двадцать к норду, на волну посматривай. Вразрез иди. Если
ветер будет крепчать - поднимусь на мостик.
- Есть, командир!
- Надо было тебе в морское училище поступать, - без тени лести сказала Татьяна, когда
катер выровнялся на курсе и даже слегка прибавил ход.
- Упаси бог. Для развлечения - хорошо, а всю жизнь так - увольте.
Он допил то, что уцелело в кружке, трубку набивать не стал, взял сигарету из коробки в
центре стола.
- И мне тоже... - на памяти
...Поділитися у соцмережах
