Жанр: Электронное издание
Dyatch21
...ругой юноша - постарше. У него желтоватое изможденное лицо и длинные руки.
Кого-то он мне напоминает; все время, пока парня колотят, понарошку выбивая
пыль, катают по земле, пока Головач втыкает в землю нож, пока парень прыгает, а
три рода кричат что есть мочи "Волк, Волк", я пытаюсь вспомнить, на кого он
похож.
Он подходит ко мне на четвереньках, рыча волком, смотрит снизу вверх. Венок
съехал на правое ухо. Я смотрю на него и, опять-таки неожиданно для себя, выдаю:
- Римус!
И все становится на свои места.
Новые волки - Держись и Римус - празднуют свои имена в кругу друзей и
родственников. Держись - из рода Медведя, Римус - из рода Вепря, а друзья у них
из рода Рогача, так что и друзей, и родственников набирается весь поселок.
Я потихоньку удираю из-за стола. Люди-волки поют боевые песни, танцуют и
борются. Пробираюсь пустыми улицами поселка к своему слишком большому, слишком
холодному дому.
У колодца вижу одинокую застывшую тень. Человек, как и я, не хочет сегодня
праздновать. Делаю шаг навстречу...
Свет звезд ложится на бледное вытянутое лицо. Безымянная сильно исхудала со
времени нашей битвы. Подурнела. Глаза злые и тусклые.
- Погоди, - говорю я, но она уже уходит, неся в каждой руке по ведру. Скрывается
за углом.
Я с горечью понимаю: еще один промах. Нужно было дать ей имя, как и парням -
сегодня! Это было бы против закона трех родов - но зато по закону
справедливости!
Я одна посреди поселка. Заглядываю в колодец и вижу, как отражаются звезды в
темной холодной воде.
Звезды?!
Резко вскидываю голову. Там, на страшной высоте, ползет через небо тускло
освещенный вагончик канатной дороги.
На другой день прошу Ярого взять меня в круг - танцевать Аркан. Ярый удивляется.
Пытается отговорить. Но в конце концов сдается. Становлюсь между Ярым и Носатым
- кряжистым мужчиной лет тридцати. Кладу ладони им на плечи. Их тяжелые топорики
ложатся на меня, пригибая к земле.
Я вовсе не уверена, что смогу выдержать Аркан. Но решаю про себя: пусть это
будет испытание. Пусть сегодня решится, хватит ли у меня сил сделать то, о чем
даже подумать страшно.
Начинается движение. Зарождается ритм. Я вижу кучу хвороста в центре круга и
лица танцующих напротив; они расплываются, размазываются, я их не узнаю. Ритм
все ускоряется и ускоряется, я едва успеваю перебирать ногами, и душа моя,
кажется, покидает тело - центробежной силой ее сносит назад, прочь, но замкнутый
круг не дает уйти, не пускает. Болят мышцы, связки на коленях готовы
разорваться. Я закрываю глаза - но все равно вижу...
Частички материи, несущие энергию. Крупицы. Пылинки. Слипаясь в одно целое,
сжимаясь под страшным давлением, рождают новую сущность. В черной пустоте без
верха и низа возникает пульсирующий комок - он сжимается, сжимается,
разогреваясь все сильнее, он - дикая энергия, точка отсчета, центр Вселенной за
миг до большого взрыва...
Очень длинный миг.
Я проваливаюсь внутрь себя - в темноту. Я вижу высокие горы и темные провалы. На
самой недосягаемой вершине - Солнце запуталось в ветках, горит и не может
подняться. Надо помочь ему... освободить... Я тянусь изо всех сил. Солнце у меня на
ладонях, золотая тарелка, сияющий диск...
Жмурю ослепленные глаза. Что это? Я поймала Солнце?!
Отлетаю назад и падаю на спину. На новорожденную весеннюю траву. А прямо передо
мной - перед лицом - горит высокое пламя. А вокруг звенят сталью, сражаются,
смеются, вытирая первую кровь, мои дети - воины, мужчины, бойцы...
- Это знак, - говорю. - Это знамение.
По ту сторону костра сидит Головач. Смотрит испытующе.
Я лежу, укрывшись в кустах ежевики, на вершине горы. И смотрю на далекий Завод.
Он в дымке. Не туманной, привычной, естественной. Нет: над Заводом клубами висит
желтый дым. Скрывает от моих глаз то, что человеку видеть не полагается. Но
хватает и того, что вижу, чтобы зарычать по-волчьи и вздыбить шерсть на
загривке.
Завод огромен.
Горы вокруг покрыты молодым лесом. В том катаклизме, о котором рассказывал
Головач, старый лес выгорел дотла. На его пепелище вырос новый - рыжеватый.
Ржавый.
Основание Завода залито бетоном - плотная серая шуба. Могильник. Саркофаг. Над
бетонным валом нелепо торчат покореженные черные шпили и еще какие-то
конструкции. Туман мешает рассмотреть их подробно. И туда, в эту жуткую мглу,
уходит ниточка канатной дороги.
Я закрываю глаза. Где сейчас Григорий? Что стало с парнями и девушками,
делившими со мной вагон? Что будет со всеми нами?
Если долго разглядывать завод, человек теряет волю. Хорошо, что я вовремя это
понимаю. Соскальзываю с пригорка. Бесшумно ныряю в чащу.
- Видела? - спрашивает Головач.
Тяжело опускаю голову.
- Тебе не понравилось. - Головач усмехается. - Страшно.
- Страшно, - соглашаюсь я. - Скажи...
- Что?
- Неужели есть сила, способная это... это... разрушить? Одолеть?
- Есть. - Зубы Головача блестят при свете весеннего дня, белые волчьи зубы. -
Это та самая сила, что разрушила его в первый раз. Сила земли и воды, воздуха,
небесного огня. Это стихии, Лана.
Я несколько минут обдумываю его слова.
- Завод разрушит тот, кто заставит стихии служить себе?
Он смеется, приподнимая верхнюю губу.
- Ты это можешь? - спрашиваю с надеждой.
- Я? - удивляется Головач. - Разве это я призвал весну? Растопил лед на
вершинах? Пригнал теплый ветер? Разве я все это сделал?
Я молчу.
- У Завода почти нет уязвимых точек, - говорит Головач, будто раздумывая вслух.
- Но если одновременно дотянуться четырьмя молниями... по уцелевшим четырем
шпилям... то пятая молния может пробить сердцевину и замкнуть цепи. Тогда на
какое-то время накроется основной охранный контур. Включится дополнительный... Но
он нестабилен. И если в этот момент рвануть коммуникации... опрокинуть опоры
вихрем, разнести смерчем... залить сверху водой... ливнем... тогда в него можно будет
войти, Лана, и вонзить клинок в Сердце Завода. Что-то мне подсказывает, что оно
мягкое, его можно проткнуть.
- Откуда ты все знаешь? Ты был на Заводе?
Он мотает головой:
- Оттуда никто не возвращается. Не возвращался до сих пор.
Всю ночь мне снятся кошмары. А утром налетает вихрь.
Невозможно выйти из дома. Ветер гнет деревья к самой земле. Испуганно мечется в
хлевах скотина: кое-где ветром срывает крышу. Мужчины и женщины спешно укрепляют
кровли - под проливным дождем. А мне страшно. Чувствую приближение большой беды.
Еще не знаю, какой, но при одной только мысли о ней волосы становятся дыбом.
К полудню ветер немного стихает. Я выхожу, накинув на голову рогожку, бреду к
главной площади поселка, где висит набат - гулкая труба с языком внутри.
Я бью в набат - в первый раз с тех пор, как стала Царь-матерью. Звук заунывный и
страшный. По всему поселку открываются двери. Ревут младенцы, плачут дети. Люди
сходятся, сбегаются, смотрят со страхом. Дождь бьет их по лицам, по плечам, по
кое-как прикрытым макушкам.
- Он идет, - говорю я хрипло. - Он уже близко.
Слышен только дождь. Даже маленькие дети не плачут. Онемели от ужаса.
- Мы выйдем на него, - говорю я заплетающимся языком. - Все! Все!
Из толпы выскакивает Ярый. Хватает меня за руку. От его прикосновения я будто
просыпаюсь: рвется пелена кошмара. Я понимаю, что не все потеряно. Мы выйдем на
него... и, может быть, одолеем.
На вершине горы мы останавливаемся. Я иду первая, поэтому никто не видит моего
лица... И хорошо. Потому что в этот момент я впервые вижу его.
Это колоссальный черный смерч. Его единственная нога ползет по земле, захватывая
деревья и камни, вырывая с корнем столетние сосны. Его тело упругое, темное, как
свернутая в жгут просмоленная ткань. А голова его упирается в небо. В тучах,
венчающих эту голову, бьет и бьет коленчатая молния.
Неторопливо - и все-таки очень быстро - смерч идет на нас. К поселку.
Никто ничего не говорит. Слова не нужны. Я чувствую в правой руке ладонь Ярого.
В цепь становятся мужчины и самые сильные женщины всего поселка. В эту минуту я
вижу будущее так ясно, как никогда прежде.
Вероятно, кто-то из нас ошибется. Либо смерч окажется сильнее. Тогда - я вижу -
нас одного за другим подхватит ветром и втянет в его тугое черное тело. Не имеет
значения, разожмем ли мы руки. Нас поднимет на страшную высоту и швырнет вниз,
ломая позвоночники, заставляя сломанные ребра ножами протыкать грудную клетку.
А вероятно... Нет. Никто не знает, что случится через несколько минут. Будущее
никогда не показывается целиком.
Человеческая цепь растягивается по пригорку, обходя страшного гостя справа и
слева. Я веду людей с одной стороны, с другой ведет Головач. Наши руки должны
встретиться, прежде чем кого-то зацепит вихрем. Чем кто-то испугается и разожмет
руки. Прежде чем цепь рассыплется...
Я вижу Головача в десяти шагах перед собой. Осталось совсем чуть-чуть. Вот
Головач в пяти шагах. Топорщится борода, горят голубые глазищи. Он протягивает
мне твердую ладонь, тяжелую и жесткую, как волчья лапа...
Я сжимаю его руку. Кольцо замкнулось - огромное человеческое кольцо. И смерч в
центре. Он заворачивается противосолонь - против хода Солнца. Против часовой
стрелки. Люди, держащиеся за руки, секунду стоят неподвижно, а потом трогаются
посолонь. По ходу Солнца. По ходу часовой стрелки.
Не оступиться. Не упасть. Разорвать руки сейчас означает погибнуть и навести
погибель на других. Лапа Головача сжимает мою ладонь до хруста. Но я не чувствую
боли. Черная нога смерча всасывает в себя камни и воду из ручья, мы ступаем по
почти пересохшему руслу. Смерч воет - на одной ноте, низко, от этого звука
стынет кровь.
Идти становится с каждым шагом тяжелее. Как будто идешь сквозь воду. Но это
добрый знак: значит, мы все делаем правильно. Мы поймали его, зацепили и теперь
должны его дикой силе противопоставить свою. Раскрутить. Развернуть жгут в
противоположную сторону. Расслабить. Одолеть.
- Оберег! - рявкает Головач.
- Оберег! Оберег! - выкрикивают голоса в цепи.
- Правая твоя щека - день!
- Левая твоя щека - ночь!
- День, свет твой - к нам! Свет твой - к нам!
- Ночь, тьма твоя - прочь, тьма твоя - прочь!
- Оберег! Оберег!
Теперь мы не идем, с каждым шагом преодолевая сопротивление, - мы бежим.
Несемся, не боясь упасть. Наша общая сила перетекает в круг - и вступает в
борьбу с черным смерчем.
- Оберег!
- День, свет твой - к нам! К нам!
Вой смерча переходит в визг. Тело его напрягается, потом оседает, становится
толще, толще...
Валятся за нашими спинами камни с неба. Льется вода. Смерч оседает, роняя все,
что успел захватить.
- Оберег! - кричит Головач.
Колоссальная масса земли и воды падает, сбивая нас с ног.
Прихожу в себя на куче бурелома. Холодно. Сыро. Кто-то кого-то зовет, кто-то
стонет, стиснув зубы. Я с трудом поднимаю голову.
Там, где был смерч, теперь яма в земле и вывернутые камни. Молодые и старые
деревья лежат вповалку, корнями вверх. Кого-то из наших придавило, кто-то сломал
ногу, но мертвых нет. И смерча нет. Мы одолели.
- Царь-мать! Помоги!
Из бурелома делаем носилки и волокуши - нести раненых в поселок. Пострадавших
набирается целый двор.
Я не умею сращивать кости. Я не умею затягивать раны. Мне на помощь приходят
старухи-целительницы с их травами и заговорами. Они бормочут и помешивают варево
в котлах, а я кладу ладони на мокрые лбы и заговариваю боль, как могу. И раненые
улыбаются.
Овцы рекой вытекают из поселка и льются по дороге наверх, в горы, на пастбище.
Коровы недоверчиво мычат, впервые после зимы покидая хлев.
Горы зеленеют. Зима прошла. Все беды остались позади.
Вместе с овцами уходят мужчины. Устроившись на привычном месте, они добывают
огонь трением двух сухих деревяшек. Чистый огонь. Чистая, дикая энергия. Первая
искра падает на сухой трут. И, прыгая с ветки на ветку, вырастает огонь.
Девушки плетут венки. Дети поют, водя хороводы. Поют, пуская по ручью кусочки
коры с цветными кисточками шерстяных ниток, а иногда с зажженными свечками.
- Потоки-потоки, плывите далеко, несите весну, несите красну!
- Солнышко-солнышко, выгляни в оконышко, на цветочки-веточки, на малые деточки!
Тут они играются, тебя дожидаются!
Песня не стихает с раннего утра и до позднего вечера. И даже по ночам кто-то
поет.
Соловей?
Молодежь играет в гамбу - бегает по лугу змейкой, ухватив друг друга за талии,
ведущий резко изменяет направление, а если кто-то, не удержавшись, вываливается,
пытается достать длинным ивовым прутом.
Мальчишки запускают весенних змеев - красных, зеленых, желтых, с непременным
нарисованным Солнцем. Змеи стоят в небе, как солнечная стая.
По вечерам горят костры. Через них скачут, повизгивая, смеясь, иногда вдвоем,
взявшись за руки, иногда один за другим - веревочкой...
А я целыми днями брожу по лесу, прыгаю с камня на камень. Сижу над рекой, глядя,
как кусочки коры с кистями и свечками плывут мимо бесконечным пестрым караваном.
Слушаю птиц. И пытаюсь ответить себе: чего, ну чего еще мне не хватает?!
Каждую ночь над горами проплывает вагончик канатной дороги. Теперь он почти не
освещен. Я скорее угадываю его, чем вижу.
И где бы я ни была, я чувствую взгляд Завода. Он затаился за горами.
Однажды в горах меня застает гроза. Я вымокаю до нитки. Молнии сверкают без
перерыва, а от грома лопаются уши. Одна молния бьет совсем рядом - я на секунду
слепну. А чуть позже, когда грохот немного отдаляется, подхожу посмотреть
поближе.
Молодая сосна разбита молнией надвое. Черная расщелина дымится. Вытягиваю из-за
пояса топор (Ярый приучил меня везде ходить с топором) и берусь за дело.
- Громовица, - говорит Головач, когда приношу ему обугленную, остро пахнущую
древесину. - Из такой выйдет добрая трембита. Отнеси Ясю, он мастер.
- Гроза родила трембиту. Трембита сможет призвать грозу?
Головач внимательно на меня смотрит.
- Да... Но не вздумай тренироваться. Стихии повинуются человеку только тогда,
когда это вопрос жизни и смерти.
- А барабан, - я касаюсь рукой своего барабана, висящего на шее, - тоже? Он
призывает гром?
- Чем громче, - Головач улыбается, - тем лучше. Чем больше молодых, сильных,
полных энергии людей соберется на земле - тем скорее этот грохот услышит небо...
Ведь подозвать грозу и вихрь - это совсем не то, что подозвать, к примеру,
собаку. Надо очень этого хотеть, Лана... Ты хорошо подумала?
Набат бьет тревожно и надрывно. Люди выбегают из домов - кто в чем.
- Я иду на Завод, - говорю я, когда три рода собираются вокруг. - Все со мной.
Все, кто танцует Аркан. Молодые. Сильные. Я иду на Завод, кто со мной?
Тишина. Я смотрю на Ярого - он в толпе прямо передо мной. Но он молчит и отводит
глаза.
- Кто со мной?!
Тишина. Я слышу, как стучит мое сердце. Неужели никто? Неужели я ошиблась?
- Я, - тихонько говорят у меня за спиной. Я оборачиваюсь...
Круглолицый Держись, которому я сама дала имя, один из лучших танцоров Аркана.
Он вышел наперед и смущенно улыбается. Все три рода смотрят теперь на него.
- Я, - уже громче отзываются из другой группки. Выходит молодой Римус,
сутуловатый, длиннорукий, вечно настороженный. - Я иду.
Обвожу толпу глазами...
- Ты не можешь, - резко говорит женский голос, и наперед выходит Безымянная. -
Пусть я не имею права упрекать Царь-мать... Но и ты не имеешь права вести молодых
на смерть! Если тебе так хочется умереть - иди сама!
Толпа гудит. У меня темнеет перед глазами.
- Мало жизней мы отдали Заводу? - спрашиваю, ни на кого не глядя. - Мало мужчин
и женщин, молодых и сильных, погибло просто так, напрасно, без борьбы? Сколько
раз в горы приходили слуги Завода...
- А тебе хочется, чтобы они пришли сейчас? - Безымянная смотрит мне в глаза. -
Тебе не терпится, чтобы с гор прибежали дурные вести. Тогда ты с полным правом
позовешь нас биться в его стены - ради своей гордыни! А совсем не ради нас!
Она попадает в точку. Последние несколько ночей я, к стыду своему, ждала плохих
вестей. Мне хотелось, чтобы Завод опять кого-то похитил, тогда я с полным правом
позвала бы молодежь на битву.
Безымянная видит, что угадала.
- Посмотрите на нее! - говорит она громко. - Это Царь-мать? Это мать-убийца!
- Замолчи, - гудит голос Головача. - Каждый сам выбирает свою судьбу. Ты выбрала
свою, Безымянная, и быть тебе Безымянной навеки! А я, - он становится рядом со
мной, - иду с Ланой. И сделаю все, чтобы она победила.
Толпа замолкает. Парни и девушки, мужчины и женщины переглядываются.
- Мы позовем грозу, - говорю я уверенно. - Я знаю, как это сделать. Возьмем
самые громкие трембиты и самые сильные барабаны. Я сдвину с места тучи... Мы
разрушим Завод навсегда.
В наступившей тишине мое сердце делает пять ударов. Шесть...
- Я пойду с тобой, - говорит Ясь, мастер из рода Медведя.
- И я, - говорит Носатый.
- И я, - говорит Смерека. С ним рядом тут же становятся все трое его сыновей.
- И я, - добавляет Бондарь.
Вокруг меня встают люди, молодые и постарше, мужчины и женщины. Я ищу глазами
Ярого. Он наверняка где-то здесь. В общем шуме голосов я пропустила минуту,
когда он тоже вызвался идти со мной...
- Выходим завтра на рассвете, - говорю я наконец. И, потянув носом воздух,
добавляю: - Будет ветреный день.
Моя трембита лежит на пестром шерстяном одеяле. Ясь сделал ее из дерева,
меченного молнией - того дерева, которое я сама добыла в лесу. Провожу по
трембите рукой. Древесина кажется теплой.
Рядом лежит мой барабан с полустертым изображением волка. Тот самый, что много
раз спасал мне жизнь. Подарок Римуса всегда приносил мне удачу - пусть принесет
победу.
- Не подведите меня, - говорю я трембите и барабану. - Как крыло служит дикому,
так вы послужите мне. Как корни служат дереву, так и вы послужите мне.
Хочу еще что-то сказать, но слова не приходят. Глубоко вздыхаю, ложусь на
привычную теперь лежанку. И думаю о Яром. Мне хочется, чтобы он пришел сейчас.
Ведь он знает, как важна для меня эта ночь. Мы не успели поговорить на площади.
А мне так нужно, чтобы он взял за руку и сказал: все будет хорошо...
Тишина. Я засыпаю. Мне нужно собраться с силами - ведь завтра главный в моей
жизни день.
Я просыпаюсь, будто от звука трембиты. За окошком еле-еле сереет небо. В доме
пусто. Очаг пустой и темный. Постанывает ветер в трубе. На секунду кажется, что
слышу голос Царь-матери - она стонет и жалуется. И от этих звуков делается не по
себе.
- Нет, - говорю вслух. - Ты меня не запугаешь и не остановишь. Во мне достаточно
силы, чтобы сделать то, о чем ты и подумать боялась - даже ради своих детей!
Ради своих детей, эхом отвечает ветер в трубе. В моих ушах звенит истерический
вопль Безымянной: "Ради своей гордыни! А совсем не ради нас"
Хватит. Я трясу головой, вытряхивая ненужные мысли и звуки. Поднимаюсь и босиком
иду через всю комнату - к трембите на столе. К своему барабану. В полутьме
протягиваю руку, чтобы погладить теплое дерево - Громовицу...
Трембита распадается под моими пальцами. Рассыпается трухой. Я тянусь к барабану
- он оседает, как подтаявший сугроб, и растекается по столу густой вязкой жижей...
Я просыпаюсь. Резко сажусь на кровати. Глубоко дышу - грудь будто сдавило
обручем. Колет в боку.
- Куда ночь, туда и сон, - бормочу сквозь зубы.
Ночь уходит. В комнате сереет рассвет. Моя трембита и барабан лежат на столе -
там, где я их вчера оставила. Отдышавшись, поднимаюсь. Иду через всю комнату.
Останавливаюсь над столом, протягиваю руку, касаюсь теплого дерева...
Трембита распадается надвое - на две длинные половинки. На вспоротой деке
барабана темнеет будто разинутый рот. Изображения волка больше нет - оно
топорщится бесформенными лохмотьями.
Это снова сон? Это явь. Я стою над обломками музыки, над кладбищем своих надежд...
Знамение? Предупреждение от Царь-матери? Знак?
Не знаю, сколько проходит времени. Мои ноги застывают на холодном полу. Потом за
спиной открывается дверь. Я оборачиваюсь. На пороге стоит Ярый.
- Что с тобой? - спрашивает со страхом.
Снаружи светло. Полумрак в комнате поредел настолько, что я могу видеть его
глаза. И вот когда я в них заглядываю, вдруг понимаю все-все. В первую секунду
мне хочется еще раз проснуться, отбросить от себя это понимание.
- Что случилось? - повторяет Ярый. И улыбается краешками губ, будто подбадривая.
Такие мягкие, такие родные губы.
- У тебя ничего не выйдет, - говорю я, перепрыгивая через целую цепь вопросов и
ответов. - Ты погубил мою трембиту, мой барабан и нашу любовь. Но я все равно
поведу людей на Завод. Сегодня.
Никогда в жизни не видела, чтобы люди так бледнели. У него будто выключили всю
краску на лице: погасли красные и желтые прожекторы, остался только синеватый
мертвый отсвет.
- И не пытайся мне врать, - говорю я. - Ты скажешь, что сделал это ради меня... А
я скажу, что ты трус и предатель.
Он отступает:
- Я сделал... ради тебя! Чтобы сохранить твоюжизнь!
Я качаю головой:
- Нет. Ты слишком боишься Завода. Ты даже не решаешься выговорить это слово,
говоришь "То Место". Но ты не хотел признаваться в своей трусости.
- Я не трус! Я голыми руками убил вепря!
- Если бы ты не был трусом, ты бы пошел со мной. Или объяснил, почему не идешь.
Но и то, и другое показалось тебе одинаково страшным.
Он отступает еще. Спиной упирается в закрытую дверь.
- Ты сошла с ума в своей гордыне! Вот оно, пришла беда, которой ждала от тебя
Царь-мать!
- Я Царь-мать, - говорю глухо. - И разговор окончен. Уходи.
Обливаюсь ледяной водой из кадки. Считаю до ста. Прогоняю прочь все посторонние
мысли. Готовлю себя к большому бою.
Долго стою посреди комнаты, покачиваясь, чувствуя, как сила перетекает вперед,
почти касаясь пола невидимым сгустком, как потом перетекает назад, и тяжелым
делается затылок. Вперед-назад; все больше амплитуда. Все упруже горячий
сгусток. Я сильна сегодня. Может быть, сильнее, чем за всю свою жизнь.
На окраине поселка меня ждет моя армия. Людей меньше, чем я ожидала, - меньше,
чем вчера, под набатом, вызывалось идти со мной. Сказалась длинная неспокойная
ночь: кого-то уговорили жены, кого-то матери. Я оглядываю собравшихся. Почти все
они молоды. Все - смелы. Все любят жизнь. Любой из них умеет танцевать Аркан
лучше, чем я.
Так надо, понимаю я. Те, кто дал себя уговорить, оказались бы балластом в
походе. Или хуже - тормозом. Мы поступаем правильно, оставляя нерешительных в
поселке. Головач, стоящий чуть в стороне от остальных, кивает, будто прочитав
мои мысли.
- Где твой барабан? - спрашивает любопытный Держись.
- Он слишком маленький, - отвечаю, стараясь не смотреть на Головача.
- Возьми мой! У меня, кроме барабана, еще змеевик!
И Держись показывает мне длинную деревянную трубку, в которой гулко пересыпается
сухой горох. Нет лучше приманки для дождя, чем хороший змеевик.
- Спасибо, Держись, - говорю я и принимаю его большой, новенький, гулкий
барабан.
Солнце поднимается - красное, в ошметках облаков. Будет ветреный день, как я и
предвидела. С юга приближается масса теплого воздуха, на севере стеной стоит
холодный, и вот когда они столкнутся...
- Идем, - говорю я.
И мы выходим - спокойно и буднично, как на охоту. Спускаемся вниз с холма и
дальше идем вдоль речки. Не смотрим назад, но знаем, что весь поселок провожает
нас взглядами.
К полудню собираются тучи. Чувствую, как они ползут со всех сторон. Стараюсь
дышать глубоко и размеренно: столкновение грозовых фронтов должно произойти
прямо над Заводом. Еще несколько часов пути - и мы увидим склоны, поросшие
ржавым лесом, бетонный саркофаг и покрытые копотью громоотводы над стеной
желтого дыма.
Хорошо, что все мои спутники уже видели Завод - издали. Каждый молодой охотник
рано или поздно приходил сюда, - страшное место тянуло, как магнитом. Каждый
наедине с собой переживал этот страх - первый взгляд на чудовище. И потому
сейчас, когда мы все вместе оказываемся на пригорке, ничего особенного не
происходит. Ну сердце пропустило удар. Ну кто-то резко вдохнул через сомкнутые
зубы. А больше ничего: лица остаются безучастными, кто-то даже улыбается.
- Если молний будет не четыре, а три, - бормочет Головач, - или если они ударят
не сразу, а с перерывом в долю секунды... Четыре вышки оттянут их на себя. А нам
нужна пятая молния - внутрь, в сердцевину. Учти, что защитный контур отключится
ненадолго... То есть войти туда и вырубить Сердце надо будет в течение десяти
минут... Ну пятнадцати. Пока смерч и ливень будут хозяйничать снаружи, ты, Лана,
должна войти внутрь.
- Войду, - говорю я, преодолевая дрожь.
Держись смотрит на меня широко раскрытыми глазами - как на чудо.
- Держись, - говорю я ему и нервно улыбаюсь. - Порядок будет такой: сейчас мы,
все вместе...
Налетает ветер. Развевает мои волосы. Пригибает верхушки леса.
- Мы пойдем к Заводу, одновременно призывая грозу, - заканчиваю я. - Ливень,
вихрь, смерч... Сюда. На него.
Моя армия берет наизготовку барабаны, трембиты, бубны и змеевики, а я вдруг
вспоминаю Ярого. Он мне нужен - здесь и сейчас. Он мне нужен!
И я невольно оборачиваюсь. Всматриваюсь в склон горы напротив. И почти вижу, как
он бежит - сюда, к нам. Быть с нами. В руках у него старая охотничья трещотка...
Если только он сейчас придет, клянусь Волком, никогда не вспомню ему... все
забуду! Только пусть придет!
Шумит ветер. Раскачиваются верхушки. Моя армия смотрит на меня и не может
понять, чего я жду.
Склон, откуда мы явились, пустой.
- Лана, - тихо говорит Головач.
И я понимаю, что Ярый не придет. И что гроза, с помощью которой мы одолеем
Завод, подошла уже так близко, что можно услышать ее запах.
Поудобнее пристраиваю большой барабан Держися. Вытаскиваю из-за пояса обутые
кожей барабанные палочки. Заношу их над декой, на мгновение замираю...
И они опускаются на барабан, будто по своей воле.
Там-м. Там-м. Бум-м. Бу-бум-м.
Началось.
Мой ритм подхватывает десяток барабанов. Гремят змеевики. Ухают, заливаясь,
бубны. И над всем этим ритмичным грохотом взвиваются голоса трембит. Голоса гор,
леса, потоков, круч. Голоса живых деревьев, помеченных молнией.
Тучи сползаютс
...Поділитися у соцмережах
