Жанр: Электронное издание
Dyatch21
..., что я плачу. Но мне все
равно, что они думают.
Под конвоем двух плечистых молчаливых мужчин меня приводят на место поединка. Я
на секунду раскрываю глаза - так широко, как только могу: это огромная
стеклянная линза!
Только ступив на стекло ногой, я понимаю, что это лед. Замерзшее круглое озеро
совершенно прозрачное. Широкое, как небольшая площадь. Очень глубокое. Из-подо
льда на меня глядит рыбина: огромная, с руку величиной, и пучеглазая. А ниже,
под рыбой, я вижу бурые стебли водорослей и обломки скал. В расщелине на далеком
дне белеет волчий скелет.
Лед пружинит под ногами и еле слышно потрескивает. Он очень тонкий. Слишком
тонкий для таких холодов.
Я поднимаю глаза - и впервые вижу свою соперницу.
Она немного моложе меня. Очень юная. Почти обнаженная, несмотря на холод.
Смотрит оценивающе - и совершенно безжалостно.
Вокруг озера кольцом стоят люди-волки в серых, белых, бурых одеяниях из шкур.
Вторым кольцом зрителей стоит заснеженный лес. И третьим кольцом - горы. Все
смотрят на нас с соперницей. Все чего-то ждут.
Появляется Царь-мать, похожая на медведицу в своем темно-буром меховом одеянии.
Ее волосы по-прежнему распущены и почти касаются снега. Она ступает на лед, и я
чувствую, как содрогается его прозрачная линза.
- Сегодня ты получишь имя, - обращается она к моей сопернице. - Но не думай, что
это легкий бой.
Она протягивает ей оружие. Я щурюсь сильнее: белое яйцо размером с голову
младенца утыкано трехгранными шипами с палец толщиной и насажено на длинную
деревянную ручку. Из памяти всплывает слово "булава". Что же, мы будем драться
не на кулаках и даже не ножами, а такими вот... штуками?!
Она каменная? Или стеклянная? Мне ясно представляется, как белая булава,
опустившись на голову, разбивает ее и сама разлетается на куски. Как летят в
разные стороны обломанные шипы - и ошметки мозга...
Мне стоит большого труда отогнать это видение. Я вытираю лицо тыльной стороной
ладони - чтобы проклятые слезы не мешали смотреть.
- Держи. - Царь-мать протягивает мне такую же булаву. Я беру ее в руки; белое
яйцо, утыканное шипами, сверкает на солнце, и я понимаю, что оно ледяное. Булава
высечена изо льда.
- Дерись за свою жизнь, как можешь. - Царь-мать смотрит, пронизывая насквозь, на
дне ее глаз пляшут желтые звездочки. - Только сильные женщины рожают волков.
Возьми.
Судорожно сжимаю булаву в правой руке. В левую мне ложится стальное лезвие на
очень длинной, неудобной ручке. Пока соображаю, что это такое, моя соперница,
получив от Царь-матери такое же оружие, ловко складывает его пополам. Это
складной нож! Вернее, учитывая его размеры, складной меч... Зачем? Что с ним
делать?
Похоже, всего через несколько минут предстоит все узнать. Царь-мать переводит
взгляд с моей соперницы на меня и обратно.
Поднимает руки.
- Бейтесь, пока одна из вас не умрет, - хрипло и гулко говорит Царь-мать. -
Начинайте.
Моя соперница стоит в пяти шагах от меня. На ней короткая меховая безрукавка и
юбка из того же меха - еще короче. Тяжелые сапоги с мягкими голенищами. Тело
блестит, смазанное жиром. Раздуваются ноздри. Горят глаза. Ловлю себя на мысли,
что не хочу ее убивать. Мне хочется обернуться к этим людям и закричать во все
горло: с какой стати? Почему я должна играть в ваши глупые игры? Не собираюсь я
быть ни убийцей, ни мясом!
Я уже открываю рот, чтобы заговорить с соперницей, но замечаю, как расширяются
ее зрачки. Не успев ни о чем подумать, отпрыгиваю в сторону, и там, где
мгновение назад была моя голова, со свистом проносится ледяная булава, усаженная
шипами.
Зрители одобрительно гудят. Не понимаю, чему они радуются.
- Не думай, что это легкий бой, - повторяет Царь-мать, сейчас я ее не вижу. - Не
рассчитывай на простую победу, Безымянная!
Соперница сверкает глазами и роняет себе под ноги складной меч. Лезвие впивается
в лед. Девчонка вскакивает на грубую рукоятку, отталкивается одной ногой - и я
снова едва успеваю шарахнуться с дороги.
Она красуется, скользя по льду на тонком лезвии. Балансирует, разгоняется.
Несется, летит, оставляя на льду белую линию-борозду. Зрители кричат, любуясь и
подбадривая. Это очень красиво - особенно когда она резко разворачивается, и изпод
лезвия летят, искрясь, ледяные брызги.
Теперь она несется прямо на меня. Стальное лезвие меча с шипением режет лед.
Ледяная булава вертится в ее руках, и невозможно предугадать, откуда, в каком
направлении будет нанесен удар...
Да что же я стою?! Неподвижная среди льда, я просто обречена стать добычей!
Я пытаюсь вскочить на свой складной меч, но теряю равновесие и едва не падаю.
Никогда в жизни мне не приходилось кататься на льду. Помогли бы высота и ветер,
но здесь нет ни того, ни другого. Отшвыриваю бесполезный меч и поднимаю булаву.
Лавируя на своем лезвии, соперница несется на меня, я вижу ее глаза. И понимаю:
она не остановится.
Отбегаю в сторону, но она играючи меняет направление и снова несется на меня.
Она быстрее. Она у себя дома.
Затылка будто касается холодное дуновение. Странное чувство. И очень неприятное.
Это предчувствие смерти.
Соперница налетает, как ледяной вихрь. Булава проносится в миллиметре от моей
головы, острый шип задевает кожу, на виске набухает горячая капля. Я не чувствую
боли. Соперница проносится мимо и разворачивается, выбрасывая веер ледяных
брызг. Она разъярена: третья атака должна стать последней.
Я опускаю булаву. Потрескивает лед под ногами. Лавируя, отклоняясь то вправо, то
влево, на меня несется моя смерть - молодая, веселая, полная внутреннего ритма...
Секунды растягиваются. Замирают вовсе. Я ловлю ее ритм, как если бы она была
ладонью, а я - барабанной декой.
Непростой ритм. Движение лезвия, высекающего искры на поворотах. Движение тела
сквозь пространство. Движение булавы. Я стою, вмерзнув в лед, и только чуть
заметно покачиваюсь. Я точно знаю, где окажется моя соперница через долю
секунды. И уж конечно знаю, как она нанесет удар.
Я не спешу.
Когда она подъезжает вплотную, чуть меняет направление, чтобы не споткнуться о
мое тело, и бьет меня булавой в висок, я отклоняюсь на долю миллиметра, хватаю
запястье в железном браслете и дергаю в направлении удара, продолжая ее
движение.
Она падает. Складной меч скользит дальше сам по себе. Моя соперница рывком
высвобождается и тут же вскакивает на ноги. Зрители вокруг озера кричат и
улюлюкают. В глазах у девчонки - кромешная ночь. Теперь она готова не просто
убить меня - размазать по льду.
Булава взвивается в ее руке. Девчонка не успела - или не захотела - поменять
ритм, поэтому я снова ловлю ее: увернувшись, захватив за руку, продолжаю ее
движение. Она теряет равновесие: я могу ударить ее булавой по затылку. Но не
делаю этого.
Она отпрыгивает. Снова принимает боевую стойку. Вокруг нас что-то изменилось - я
не сразу понимаю, что на смену шуму толпы пришла тишина. Люди-волки молчат.
Слышно, как метет по льду поземка.
Соперница наконец-то принимает меня всерьез. Плотно сжимает губы. Едва касаясь
льда тяжелыми подошвами, начинает создавать новый ритм - рваный,
непредсказуемый. Волчий.
Я чувствую, как подрагивает лед. Вся поверхность озера превращается в мембрану.
Она только кажется однородной. У нее есть свои линии натяжения, есть слабые и
сильные места, она прогибается: слишком тонкий лед для таких морозов...
Моя соперница делает шаг вперед, и я вдруг понимаю - не умом, а, скорее,
позвоночником - что она хочет сделать.
И я делаю это на долю секунды раньше. Подключившись к ее ритму, бью ногой в едва
наметившуюся на льду трещину. Трещина вырывается из-под моей подошвы
молниеносно, как змея. Кидается под ноги сопернице - и расползается, превращаясь
в пролом. В полынью.
Девчонка без единого звука уходит под воду.
На берегу тихо.
Время снова замерло. Я вижу, как она выныривает - вся, как в сахаре, в ледяной
крошке. Как цепляется за край тонкого льда, но он крошится под ее руками и
проваливается, не давая опоры. Трещины бегут к моим ногам - я отступаю. Девчонка
смотрит на меня - в ее глазах обида. Как будто я обещала взять ее с собой на
показуху, но обманула и ушла без нее.
Она пытается зацепиться - на этот раз булавой. Но лед очень гладкий. Шипы
скребут по нему, не оставляя даже царапин.
Краска, залившая лицо моей соперницы во время поединка, сменяется бледностью, а
потом синевой. Люди-волки молчат. Никто из них не сходит с места: поединок
продолжается...
Она пытается выбраться на лед спиной. Ее меховая одежда намокла. Тяжелые сапоги
напитались водой и тянут вниз - туда, где коротает вечность белый скелет волка.
Мои башмаки заливает водой.
Я отступаю еще. Потом ложусь на живот, распластавшись, как паук на стекле, и
ползу к полынье, выставив перед собой булаву.
Наши булавы цепляются друг за друга. Потянув на себя деревянную рукоятку, я
чувствую, какая она тяжелая. Как будто там, с другого конца, за булаву держится
сама смерть.
Я отползаю - лед залит водой. Он страшно, немыслимо скользкий. Я цепляюсь за
него ногтями, коленями, носками ботинок. Медленно, по сантиметру, оскальзываясь
и возвращаясь назад, я вытаскиваю ее, эту девчонку, из ледяной полыньи. А вокруг
тишина: зрители замерли. Поединок продолжается.
Наконец она поднимается на четвереньки, бросает булаву и ползет уже сама - к
берегу. Мимо меня, не глядя. В ее волосах лед. Бока тяжело вздымаются. Синяя
кожа покрылась пупырышками.
Я поднимаюсь на ноги. Мне тоже холодно. Одежда намокла.
Обвожу взглядом людей-волков...
Они смотрят со страхом. Как будто не верят себе. Как будто у меня две головы, и
они только сейчас это заметили.
Потом наперед выходит Царь-мать. У нее темное, почти черное лицо, а глаза
полыхают желтым. Я пугаюсь, встретив ее взгляд.
- Ты посмеялась над нами, - говорит она скрежещущим, страшным голосом. - Ты за
это поплатишься.
Ярый приносит мне чугунок с кашей и молча смотрит, как я ем.
- Слушай, - я вытираю губы, - ну хоть ты объясни мне...
Он качает головой, морщась, будто от боли:
- Зачем? Ты честно победила. Ты сейчас была бы волчицей и выбирала, кого из трех
родов взять себе в мужья...
- А почему сейчас я не могу...
- Потому что ты нарушила закон! Ты опозорила все три рода! Тебе же ясно сказано:
бейтесь, пока одна из вас не умрет! Зачем ты вытащила Безымянную?
- Затем, что она человек! - рявкаю я. - Она мне ничего плохого не сделала...
Кроме того, что хотела меня убить и чуть не убила, добавляю про себя и
огорчаюсь.
- Это же традиция... - Ярый вздыхает. - Это же закон, которому много веков! Нашим
женщинам запрещено выходить замуж, пока они не убьют врага... или, по крайней
мере, не проявят себя в испытании.
- Разве я враг?
Он раздраженно машет рукой:
- Ты сама себе враг. Если бы ты честно победила в поединке - даже Царь-мать не
смогла бы пойти против традиции. Ты была бы одной из нас. А теперь Царь-мать
вызвала Охотницу с гор, и завтра тебя убьет Охотница. На глазах у трех родов.
Я стискиваю зубы. Царь-мать нравится мне все меньше и меньше.
- Кто такая Охотница?
- Увидишь.
- Что, опять будет поединок?
- А как иначе можно восстановить гордость трех родов?
Я пожимаю плечами. Меньше всего на свете мне хотелось бы посягать на волчью
гордость.
- Ты так сражалась, - говорит Ярый совсем другим тоном. - Ты... как ты смогла?
Безымянная - лучшая ученица Царь-матери. Была.
- Ее что, убили?!
- Нет... только теперь она никогда не выйдет замуж и никого не родит. И имени ей
не положено. Все три рода будут звать ее "Безымянная", каждый раз напоминая ей о
позоре.
Я берусь за голову. Если нравы и обычаи диких казались мне странными, но
симпатичными - повадки людей-волков не нравятся совсем.
- Почему вы все так слушаетесь Царь-матери?
Ярый оглядывается на дверь.
- Потому что мать - голова рода. Царь-мать - голова всему. Только мать может
судить своих детей. Учить их. Награждать их. Наказывать. Решать, кому жить, а
кому не стоит.
- Мать не может быть жестокой!
- А где тут жестокость? Получить имя - это испытание, которое удается не всем.
Если бы каждый, кто рожден, получал имя, три рода ослабели и выродились бы через
несколько поколений.
- У вас выживают только самые сильные, да? А как же самые умные? Самые добрые?
Самые красивые, в конце концов?!
- Ты не понимаешь! Получить имя - не значит быть самым сильным. Получить имя -
значит быть готовым умереть за три рода. Умереть, а не принять милость от врага!
- Значит, Безымянная должна была гордо тонуть?
- Да. Она ушла бы побежденной, но не опозоренной.
Я берусь за голову. Логика в его словах есть, но принять ее, как ни стараюсь, не
могу.
- Царь-мать десять лет опекает наши три рода, - говорит Ярый тоном ниже. - За
это время родилось много здоровых и красивых детей. Охотники реже гибнут в лесу:
она почти всегда знает наперед, что будет. Она умеет лечить смертельные раны.
Она знает, кого к какой работе приспособить. И она... она мать моей матери.
- Значит, она твоя бабушка? - удивляюсь я.
Ярый хмурится. Он не знает такого слова.
- Слушай, - говорю я, подумав. - А ты... ты сам как получил свое имя? Какого врага
ты убил?
- Мужчинам не обязательно убивать врагов, - говорит он с достоинством. - Мужчины
совершают подвиги на охоте.
- И ты...
- Я убил вепря.
- А что это такое?
- Дикий кабан с клыками.
- И как ты его убил?
- Без оружия, - говорит он, высоко подняв голову. - Голыми руками.
- Как?!
- Я его задушил, - скромно признается Ярый.
И выставляет перед собой ладони. Крепкие ладони с длинными красивыми пальцами.
- Ну, молодец, - бормочу я.
Всей жизни моей осталось несколько часов, но я не могу не восхищаться Ярым. И не
удивляться ему.
На следующий день солнца нет. И это замечательно: я могу смотреть по сторонам,
не щурясь и не обливаясь слезами.
Поселок людей-волков залит туманом по самые крыши. Не видно гор. Я вспоминаю
наши прогулки по верхушкам башен - тогда тоже был туман, и ничего не видно было
дальше вытянутой руки...
Меня ведут вверх и вверх по вытоптанной в снегу тропинке. Туман редеет. Я
оглядываюсь - мы поднялись над слоем тумана, он лежит неподвижно, как тихая
вода, из которой торчат верхушки гор, лесистых и лысых.
Мы приходим к обрыву. Там уже стоит Царь-мать - мрачнее тучи. Волосы,
рассыпанные по плечам, кое-где спутались.
- Ты проиграла свой поединок, - говорит она, глядя мимо меня.
- Почему? Я выиграла!
- Ты проиграла. - Ее глаза делаются тусклыми, желтые искорки почти гаснут. - Ты
недостойна поединка, поэтому тебя просто убьют - как скот. Ступай по мосту, и
будь забыта.
Я смотрю туда, куда указывает ее черный палец. Рядом с обрывом - скала,
крохотный островок среди тумана. На верхушку скалы ведет веревочный мостик,
такой хлипкий, что смотреть страшно. Мост, по всему видно, долго не провисит:
ветер играет обрывком веревки где-то на его середине. За мостом, на скале,
смутно маячит человеческая фигура.
- Это Охотница? - спрашиваю я.
Царь-мать кивает.
- Почему вы так хотите меня убить? - спрашиваю я после секундной паузы.
Ее тусклые глаза на мгновение оживают.
- Потому что у тебя на лбу написана беда для трех родов, - говорит она медленно.
И, подняв голову к небу, ни с того ни с сего добавляет: - А завтра будет большой
снег.
Я ожидаю увидеть все что угодно, но когда Охотница, поднявшись с камня,
поворачивается ко мне лицом, - невольно отступаю и чуть не падаю в пропасть.
Охотница выше меня на три головы. В плечах - половина моего роста. Черные волосы
связаны в грубую косу. Глаза круглые, без ресниц и без бровей. Сколько не
всматриваюсь, не могу заметить в них ни мысли, ни жалости.
Нос сломан, распластан по лицу, широкие ноздри кажутся двумя черными дырами.
Когда Охотница, как скалящийся волк, поднимает верхнюю губу, я вижу, что у нее
недостает зубов. А те, которые остались, почти полностью черные.
У нее руки чуть ли не до колен. В правой - топор. Она смотрит на меня, и под
этим взглядом я обмираю. Охотница делает шаг, намереваясь подойти и убить меня,
как скот.
В последнюю секунду я, опомнившись, бросаюсь наутек.
Каменистый верх чуть шире лестничной площадки: далеко не убежишь. Пропасти с
четырех сторон. Туман колышется рядом, из него поднимаются, как статуи,
бесформенные белые фигуры. Я оборачиваюсь. Охотница заносит топор, и моего
затылка снова касается еле заметное, ледяное, цепенящее дыхание...
Я отпрыгиваю назад. Заснеженный камень под ногами качается, я срываюсь. Пытаюсь
удержаться, но сползаю на животе все ниже и ниже. Ноги не находят опоры. В
последний момент цепляюсь за край скалы и повисаю на руках.
Высоко надо мной стоит Охотница. Смотрит сверху вниз. Я вспоминаю Григория, как
он втащил меня на подножку вагона...
А потом вспоминаю того паренька, что на показухе в Оверграунде выиграл гонки по
отвесной стене. Как его звали?
Его звали Держись.
Прижимаясь к почти отвесной стене, следуя от опоры к опоре, пытаюсь обогнуть
скалу. Цепляюсь за камни, за корни. Ледышки хрустят под пальцами. Охотница
следует за мной - иногда я вижу над собой ее сапоги, на голову мне осыпается
снег. Сквозь ветер и шорох снега слышу ее дыхание...
И успеваю угадать удар.
Там, где только что была моя правая рука, опускается топор. Летит каменная
крошка. Мгновение - топор опускается там, где только что была моя левая рука. Я
срываюсь еще раз, пролетаю несколько метров и из последних сил хватаюсь за ветку
чахлой, дохленькой сосны, неизвестно как выросшей в расщелине скалы.
Сосенка трещит. Я болтаюсь над пропастью. И, совершенно неожиданно,
приободряюсь.
Сейчас все на моей стороне: высота, ветер, который крепнет с каждой секундой. И
даже эта сосна, боровшаяся за жизнь не год и не два, теперь на моей стороне.
Подтянувшись, я добираюсь до ее ствола (сейчас он торчит из скалы
горизонтально). Устраиваюсь удобнее. Сажусь верхом.
Охотница смотрит на меня с каменного верха. В ее круглых глазах нет ни
раздражения, ни злобы, ни ярости. Она привыкла убивать спокойно. Даже строптивую
дичь. Она не вступает в поединок, она не меряется силой - она просто убивает.
Я вижу, как она взглядом измеряет расстояние до корня сосны, вцепившегося в
расщелину. Ложится на живот, придерживаясь за выступающий камень, свешивается
вниз. Бьет топором по сосне - и одним ударом перерубает ствол почти до половины.
Но, прежде чем сосна с треском ломается, я успеваю вскочить на ствол ногами. И
успеваю пробежать по стволу, как по тонкому карнизу. Шаг, другой, третий... Ветер
помогает мне. Я с разгону наступаю на голову Охотницы, все еще склонившейся над
сосной, и выпрыгиваю на каменный верх. И почти одновременно сосна летит в
пропасть.
Охотница вскакивает. В ее глазах впервые появляются искры: дичь, которая посмела
наступить ей на голову, перестает быть дичью. Она становится врагом.
Я готова пожалеть о том, что сделала.
Охотница идет на меня, в ее движении нет ритма. Вообще. Она не размахивает
топором: топор - продолжение ее тела. Она движется быстрее, чем в моем
представлении может двигаться человек. Это не женщина - это комбайн для
убийства; это по-настоящему страшно.
Я поворачиваюсь и бегу обратно, к веревочному мосту.
Охотница настигает - рывком, на половине моста. Свистит в воздухе топор. Я не
пытаюсь уйти из-под удара. Не думая, не оценивая, а только повинуясь интуиции,
продолжаю удар своим движением - и прыгаю с моста.
Мы летим.
По инерции Охотница бросается за мной, слишком поздно понимая свою ошибку. Долю
секунды мы висим в воздухе без опоры - и я, и она. Но она тяжелее. И еще: она
никогда не жила в Оверграунде.
Полы моей куртки напрягаются, как крылья. Ветер делается опорой - на долю
мгновения. Этого достаточно, чтобы долететь, дотянуться - и уцепиться за край
веревки, свисающей с моста.
А Охотница, перекувыркнувшись в воздухе, летит вниз за своим топором. На ее лице
- удивление. Минутой спустя слышу, как далеко внизу бьется о камни ее большое
тело.
Я выхожу навстречу Царь-матери. Глядя на меня, она стареет на глазах.
- Хватит, - говорю я и не узнаю своего голоса. - Ты два раза пыталась убить
меня, и у тебя ничего не вышло. Не знаю, чего тебе от меня надо, но больше я в
твои игры не играю. Я ухожу!
Поворачиваюсь и иду прочь - в горы.
Далеко мне уйти не удается. Двое мужчин догоняют меня, валят на снег и
заворачивают руки за спину.
А на следующий день ничего не происходит, потому что с самого утра валит
хлопьями снег, да такой, что ни зги не видно. И я, лежа под шкурой и слушая, как
ноют синяки и царапины, все время вспоминаю ее слова: "У тебя на лбу написана
беда для наших трех родов. А завтра будет большой снег".
Приходит Ярый, приносит еду. Садится на лавку. Молчит.
- Уходи, - говорю я ему. - Не желаю тебя видеть.
- Почему? - удивляется он.
- Потому что все вы, мужчины-волки, - бабы на самом деле. Меня два раза чуть не
убили - ни за что ни про что! А ты мне кашу носишь и вздыхаешь.
Он смотрит на меня так долго и укоризненно, что я отвожу глаза.
- Царь-мать заперлась в своем доме, никого не впускает, - говорит Ярый. - Гадает
о твоей судьбе. И о судьбе трех родов.
- Если она такая провидица, твоя Царь-мать, почему она не знала наперед, что я
одолею Безымянную? Что Охотница не убьет меня?
- Потому что будущее никогда не открывается полностью. Оно показывается по
кусочкам... То, что ты победила Охотницу, - это знак. Никто в трех родах не мог
победить Охотницу. Ни мужчины, ни женщины. В тебе есть особая сила. Или особая
удача.
- Если бы у меня была удача, я бы сейчас не здесь сидела. Я была бы в городе,
среди друзей...
Я замолкаю. Впервые думаю о том, что было бы, останься я в Оверграунде навсегда.
Неба хватит на всех... но я не умею жить в облаках. А значит, вся моя жизнь была
бы - старые башни, обрушившиеся перекрытия, сорванные крыши. Чужие гнезда. Может
быть, я свила бы свое и водила детей на пятьдесят шестой этаж - смотреть
энергетическое шоу...
И самые живые краски открывались бы им на искусственном экране, состоящем из
пикселей. Ничего ярче в их жизни бы не было и быть не могло.
- Ты о чем задумалась? - спрашивает Ярый.
- Нет во мне никакой особой силы, - говорю медленно. - Я просто хотела попасть
на Завод. Только не в качестве топлива.
Ярый мигает. И вчера, и позавчера я пыталась выяснить, что он знает о Заводе. Но
всякий раз, как я произносила это слово, он замолкал, и глаза его делались
непроницаемые.
А сейчас он смотрит на меня внимательно, и я понимаю: он вот-вот заговорит.
Наконец-то. И оказываюсь права.
- Объясни мне, - начинает Ярый, - как можно стремиться... в То Место? Зачем?
- У нас в городе есть легенда, что Завод - это центр маленькой страны, где живут
счастливые люди.
- Живут? Счастливые?!
И Ярый выкладывает мне всю правду, которую я так хотела - и боялась - услышать.
На Заводе вообще нет людей. Там только железные автоматы. А управляет ими
чудовище, которого никто никогда не видел. Его зовут Сердце Завода - это могучее
и совершенно безжалостное сердце.
- Сердце - часть Завода? Или это другое существо?
- Откуда я знаю? - Ярый стискивает пальцы. - То Место... Рассмотреть его нельзя,
он все время в дыму, в тумане. И хорошо, что нельзя рассмотреть! Я однажды
глянул... Просто так, издали... - Ярый сжимает зубы, одолевая внезапную дрожь. - Это
нечеловеческое место. Там вокруг проклячтые земли, такие, знаешь, где пропадают
и звери, и люди. Пошел - и пропал. Жуткое место. Туда ведет Небесная Нитка...
- Канатная дорога.
- Ну да. Но оттуда никто не возвращается. Никогда.
- Погоди... Откуда ты знаешь? Он устало мотает головой.
- Иногда ему не хватает тех, кого привозит Небесная Нитка. Тогда он отправляет
своих чудовищ в горы. Иногда они деревянные или каменные, иногда в человеческом
обличье, но без глаз. Они нападают на тех, кто живет вдали от поселка: пастухов,
лесорубов. Захватывают живьем и тащат в То Место. Единственная, кто смогла
отбиться от них, до сих пор была Охотница.
Несколько минут перевариваю услышанное. Проклятая Царь-мать! Тут такое творится
- а она хочет меня убить! Мне бы поговорить с Охотницей, может, она рассказала
бы что-то очень важное...
А теперь я никогда не поговорю с ней.
Снег идет и идет. Ярый приносит дров со двора. Это куски настоящего дерева,
припорошенные снегом. Ярый бросает их в огонь. Они дымятся и шипят.
Я думаю: как далеко остался город. Здесь, в заснеженных горах, странно
представить людей, каждую полночь надевающих энергоманжеты. Если бы горожан,
всех до единого, выпустить в эти горы, что бы с ними сталось?
Они бы умерли. От голода, холода, от волков. Но прежде - от нежелания жить.
Я открываю рот, чтобы спросить у Ярого, согласился бы он жить в городе или нет.
Но в этот момент дверь приоткрывается, впуская поток холодного воздуха.
Ярый оборачивается - и чуть не роняет из рук полено.
В комнату, пригнувшись, входит старик с очень большой головой. У него
крючковатый нос, седая - или заснеженная? - борода и светло-голубые глазищи.
Я обмираю: где-то я его видела. Только не могу понять где. Неужели в городе?!
- Идем со мной, - говорит он мне, не обращая внимания на Ярого. - Есть разговор.
Старик ведет меня в сторону от поселка, в бурелом. Снег валит и засыпает
тропинки, я проваливаюсь по колено. А старик идет по верхушкам сугробов - его
широкие, обмотанные шкурами ступни почти не оставляют следов.
Перед нами открывается узкая нора в снегу. Старик, не оглядываясь, ныряет внутрь
- он уверен, что я за ним последую. Ну, а мне ничего не остается, как согнуться
и влезть в снежный тоннель следом.
Никогда бы не подумала, что это вход в человеческое жилье. Тоннель все темнее и
темнее. Потом впереди загорается огонек. Спустя секунду к запаху земли, мороза и
снега примешивается совсем неожиданный запах сухой травы.
В городе очень мало травы. Но иногда зеленый кустик вырастает в щели асфальта,
на крыше невысокого дома. В детстве мы разминали травинки между пальцами и
нюхали. Иногда жевали. Иногда высушивали и клали под стекло...
- Входи.
Раскрывается дверь. Стряхи
...Закладка в соц.сетях
