Жанр: Электронное издание
Dyatch21
...ы к стене, полицейские слышат мой
крик и поворачивают в мою сторону лучи фонариков...
- Тихо, - говорит у меня над ухом скрипучий голос. - За мной.
Я видела этого человека раньше. Это один из кротов, что предлагал мне помощь в
клубе у Бана. Теперь он молча протягивает ночные очки.
Он двигается, как вода, непринужденно просачиваясь в любые щели. Я - за ним,
чуть медленнее, но все-таки пробираясь в узкой щели между двумя бетонными
блоками. Вспоминается та труба, в которой я застряла на Заводе. Алекс сказал бы
клаустрофобия...
Воспоминание об Алексе подстегивает.
Полиция остается далеко позади. Крот доползает до пролома в бетонном покрытии и
спрыгивает вниз. И я за ним.
Здесь можно выпрямиться в полный рост. Это огромный, давно заброшенный, темный и
сырой коридор. Может быть, это один из пневмотоннелей, в котором гонялся еще
Хозяин Завода?
- Что тебе нужно, Лана? - спрашивает крот. Здесь, в темноте, его глаза широко
открыты. И на нем нет очков.
Я тяжело дышу. Из расцарапанной щеки капельками скатывается кровь. Вечернее
платье разодрано в клочья.
- Что тебе нужно? - спрашивает он еще раз. - Помнишь, мы говорили тебе: все, что
ни попросишь, сделаем для тебя?
- Пожалуйста, - говорю я умоляюще. - Дайте мне во что-нибудь переодеться.
Весь город под землей пронизан тоннелями. Вдоль тоннелей тянутся трубы, большей
частью мертвые, пустые. Я сижу у одной из таких труб, в руках два старинных
гаечных ключа. Я играю на трубе.
Труба дрожит, вибрирует. Вибрация передается моим рукам. Никогда в жизни, ни у
кого на свете не было такого инструмента. Выбиваю ритм, он растекается по
тоннелям от трубы к трубе. Проникает в отверстия, куда не пробраться человеку. В
глубину и вширь. Где-то осыпаются с труб чешуйки ржавчины. Где-то сыпется песок,
капает вода. Я играю.
В подземный зал, куда крот привел меня, стягиваются люди. Кого-то из них я
видела раньше. Кого-то вижу впервые. Все они знают мое имя.
- Лана пришла к нам за помощью, - говорит Бан, хозяин "Бан-кротства". - Говори,
Лана.
- Мне нужно отбить моих друзей, - говорю я. - Они в СИНТ.
- Где?
- В том месте, откуда отправляют топливо на Завод... Там полно полиции. Там все
контролеры города. Я не знаю, что делать!
Они переглядываются. Они тоже не знают, что делать, но в этот момент у входа
начинается сутолока. Расталкивая кротов, ко мне прорывается человек в
разорванной на плече рубашке.
- Римус! - Я не верю своим глазам. - Ты уцелел! Они тебя не забрали!
Он обнимает меня. И мне, впервые за долгое время, делается спокойно.
До рассвета несколько часов. Синтетики спят без задних ног, утомленные фальшивым
"Праздником Энергии".
Мы с Римусом пробираемся на Сломанную Башню. Тот самый небоскреб, который
обрушился много лет назад, от которого остался пень. То самое место, где впервые
почувствовала себя дикой. Где когда-то был клуб "Сорванная крыша", разоренный
полицией.
Прожекторы разбиты все до единого, и ветер унес осколки. Ударная установка
разобрана, стойка барменов опрокинута, вместо насестов болтаются оборванные
цепи. Зато в центре площадки по-прежнему стоит огромный барабан. Верхняя дека
занесена пылью и мелким летучим хламом.
- Помнишь, я говорил тебе, что раздал свои барабаны синтетикам? Барабаны, бубны,
все, что звенело и гремело, все, что у меня было?
Я молчу.
- Пробуй. - Он протягивает барабанные палочки. - Если у тебя не выйдет, не
выйдет ни у кого.
Я касаюсь верхней деки тяжелой барабанной палочкой. Барабан гудит.
- Римус, - спрашиваю я. - А... зачем? Чем они нам помогут?
- Бей, - говорит Римус.
Я задерживаю дыхание - и бью изо всей силы.
Взлетает пыль. Подпрыгивают песчинки. Подпрыгивают крошки и ссохшиеся комья
картона. Взлетают, зависая над декой, капельки воды, хотят опуститься и не
могут, подброшенные новой взрывной волной. Еще, еще, еще; я мерно колочу,
понемногу заражаясь спокойной уверенностью барабана, который повидал всякое, и
многое еще пе-ре-жи-вет...
Римус кладет мне руку на плечо. Я замираю, а барабан все еще гудит, и сквозь это
гудение я слышу ответный барабанный бой.
Первый барабан отзывается совсем неподалеку - где-то на крышах пятиэтажек. Он
звонкий, высокий и дерзкий, как голос храброго подростка. Ему отзывается другой,
басовитый, и третий, глуховатый, и ритм - мой ритм летит от одного к другому,
как отражение. Как отблеск огня. Как приказ.
По всему городу. На юге, на юго-востоке, на западе. На севере. Барабаны
перекликаются, изменяя, развивая, перебрасывая друг другу один и тот же ритм -
мой ритм.
- Это мои барабаны. - Римус улыбается в полутьме. - Вот видишь, я был прав. Они
нам еще пригодятся.
Синтетики выходят на улицу. Как после энергетического часа. Только нет эйфории:
лица бледные, настороженные, почти не видно улыбок. Я присматриваюсь и узнаю
бледную девушку с косичками, другую, черноволосую, узнаю молодых синтетиков,
которые совсем недавно отважились отказаться от манжеты. Кто-то на один день.
Кто-то навсегда. Среди знакомых лиц мелькают незнакомые: застывшие,
встревоженные.
- Тащите все железное, что может звучать и греметь, - говорю я. - В горах так
призывают гром. А нам очень нужна гроза. Сегодня. Сейчас.
Они переглядываются. Не понимают. Многие вообще не знают, что такое гроза.
- Надо отвлечь полицию, - объясняет Римус. - Надо, чтобы поднялась тревога.
Чтобы они не знали, что делать и куда бежать, а мы в это время...
- Римус, - я стискиваю его руку, - спасибо. Но в СИНТ я пойду одна.
Мы почти деремся. Мы почти разругались навеки. Он хочет идти со мной, время
утекает, а я не могу, не могу объяснить ему, что это мое, только мое дело!
Римус сотрясает кулаком. Я ловлю его на особо темпераментном жесте и, продлевая
его движение, бросаю через себя, стараясь не больно уронить на асфальт.
Он молча поднимается. И долго не говорит ни слова.
- Ладно, - сообщает наконец, не разжимая зубов. - Тогда так... Я сделаю так, что
СИНТ в эти часы вообще опустеет.
Светает. У меня в запасе остается час, не больше. В городе царит предрассветная
тишина...
И тишина вдруг взрывается.
Они пришли. Их больше, чем я могла ожидать. Они несут с собой железные баки и
крышки кастрюль, листы жести и цепи, наконечники шлангов и обрезки труб. В
центре колонны едет Римус на веломобиле, и вся машина увешана большими и малыми
колоколами. Римус вертит педали, я иду рядом и бью во все колокола, а вокруг
творится невообразимое.
Ревут сирены с динамическим приводом. Грохочут жестяные банки, полные камней.
Грохочут бочки, грохают цепи, бьет железный прут по обломку железной решетки - и
вот из этого адского шума мало-помалу вырастает ритм.
"Мы идем" - слышится в этом ритме. И у меня по коже ползут мурашки.
- Мы идем!
- Жить своим ритмом! - кричит Римус в динамо-мегафон.
- Жить сво-им рит-мом! Жить сво-им рит-мом! - подхватывают люди вокруг.
Содрогаются стены домов. Летят разбитые стекла, не выдержавшие нагрузки. Город
раздирается между восторгом и паникой. За окнами мечутся лица. На подоконниках
подпрыгивают стаканы. Падают и бьются, добавляя звона в музыку нашего шествия. Я
выбиваю синкопы по колоколам, вплетаясь в общий ритм особенным узором.
Получается красиво, хотя слышу это, наверное, я одна.
- Давай! Вперед! Иди вперед к вершине!
- Я - не синтетик! - кричит в мегафон Римуса девушка, на секунду вскочившая на
подножку веломобиля.
Римус широко разевает рот, чтобы сохранить барабанные перепонки.
- Я - не син-те-тик! - выкрикиваю я вместе со всеми, как клятву.
Римус еще что-то хочет сказать, но в мегафоне кончился заряд. Римус на минуту
выпускает руль, левой рукой дергает за шнур - раскручивается динамка, мегафон
заряжается снова.
- Дикая энергия! - кричит Римус. - Хей-го! Хей-го! Если ты с нами, ты дикий!
- Хей-го! - вторит толпа. - Ты дикий!
И этот крик подхватывает небо над нашими головами. Тревожно и радостно воют
сирены мегафонов. Справа и слева, с крыш невысоких зданий к нам планируют,
спускаются по тросам, зависают над головами толпы уцелевшие дикие.
Им надоело ютиться по подвалам, притворяться синтетиками, прятаться и дрожать.
Они вытащили из тайников свои крылья, мегафоны, фонари, они кричат и
переговариваются на птичьем языке, они вливаются в наше шествие: идут по крышам,
по отвесным стенам, выстукивая ритм железными прутьями по решеткам балконов, по
крыльям ветряков, по стеклу и по жести.
Мне кажется, что я вижу, как бьют прямые лучи света из ревущих, поющих
мегафонов. И одновременно ощущаю, как содрогается земля под ногами и булыжники
мостовой начинают подпрыгивать в своих гнездах. Во мне оживает ужас предков:
землетрясение! Но в ту же секунду я вижу, как сдвигается крышка канализационного
люка и оттуда до пояса вылезает крот - худой, сутулый, в темных очках, с
огромным гаечным ключом в мосластой сильной руке.
Не слышно, что он кричит. Я читаю, как Лешка, по губам: мы с вами. Мы с вами. Мы
с вами.
И наше шествие продолжается: по улице идет, грохоча, колонна взбунтовавшихся
синтетиков, по крышам и стенам несутся дикие, по подземным галереям пробираются,
сотрясая землю, кроты.
Я колочу по колоколам, вливаясь в ритм, растворяясь в нем, - и вдруг понимаю,
что из похода-гремелки наше шествие превратилось в нечто большее. Ритм,
родившийся в толпе, обрел собственную жизнь. И не мы ведем ритм - ритм ведет
нас. Это мощный, веселый и безжалостный поводырь. Мы создаем ритмы, ритмы
создают нас, человеческая река течет по улице, над улицей, под улицей, с каждым
шагом становится больше, принимая в себя ручейки из соседних улиц и переулков,
производя новую, тугую энергию, заражая своей силой и слабых, и отчаявшихся, и
тех, чьи испуганные лица белеют за стеклами...
Я снова чувствую себя пикселем. На короткий миг.
Римус протягивает мне мегафон, я кричу:
- Освободи! Освободись! Будь свободным и добрым, как Солнце!
- Свободным! Как Солнце! - подхватывает толпа. - Хей-го! Хей-го!
- Ты сможешь! Ты сможешь! Энергия внутри тебя!
- Энергия внутри тебя!
Улица заканчивается. Ритм заливает теперь площадь, небо над площадью и фасады
домов вокруг. Толпа идет, ритм раскачивается над нашими головами, как тяжелый,
обитый сталью таран...
И навстречу ему выползает, неуклюже ворочаясь в русле улицы напротив, другой
таран. Это полицейские - они в броне, у них щиты и дубинки, они колотят металлом
о пластик и металлом о металл. Чужой ритм, уверенный и мощный, схлестывается с
ритмом нашей колонны.
Удар.
Хочется присесть, зажав ладонями уши. На секунду меня охватывает страх, что вот
сейчас из столкновения ритмов родится ватная убивающая тишина...
Тишины нет. Это мои уши, пораженные ударом, на секунду отказали. А ритмы
сшибаются, пытаясь одолеть друг друга, сломать, заглушить.
- Свободным! Как Солнце!
- Повинуйся.
- Энергия внутри тебя!
- По-ви-нуй-ся.
Наш ритм живой и гибкий, в этом его сила. Ритм полицейской колонны не меняется,
он устойчивый и монотонный - в этом его сила. Я вижу, как колонны замерли: между
передними рядами пустое пространство - десять шагов. Барабанщики на железных
баках и медных тазах - против барабанщиков на железных и пластиковых щитах. От
страшной звуковой атаки подпрыгивают, кажется, камни мостовой...
Нет, не кажется. Кроты бьют снизу в чугунные крышки канализационных люков, и
люки подпрыгивают. И камни танцуют. Дикие, захватившие все крыши вокруг площади,
танцуют и прыгают на кровельной жести, и каждый их прыжок оборачивается раскатом
грома. Я вижу, как синтетики во главе колонны ставят на землю свои бочки и тоже,
по примеру диких, вскакивают на них ногами... Гремят, пытаясь подавить, одолеть,
захлестнуть полицейских своей энергией, подчинить собственному ритму...
Римус оборачивается ко мне.
- Давай! - читаю я по губам. - Делай свое дело, а мы с ребятами - свое!
Он прав.
С трудом выбираюсь из гремящей толпы. Сворачиваю на соседнюю улицу, бегу вдоль
железной ограды. Направо. Налево. Еще раз налево. Через арку - дальше.
Противостояние на площади продолжается - его не надо видеть, оно раскатывается
над крышами громче грозы. Я инстинктивно открываю рот: сберечь бы барабанные
перепонки!
Сворачиваю в неприметный переулок. Стоп, здесь. Эти двери указал мне Максим. Эти
вечно закрытые железные ворота.
Обычно перед ними усиленная охрана. Сейчас на посту тревожно переминаются двое.
Ритмы, схлестнувшиеся на площади, долетают сюда обрывками, сводя с ума, как рев
надвигающегося цунами. Стражи нервничают: один притоптывает, неосознанно
повторяя ритм полицейской колонны, другой, сам того не замечая, сжимает и
разжимает пальцы в перчатке и то и дело назойливо спрашивает товарища:
- Что там такое? Ты что-то можешь понять?
У обоих тяжелые разрядники через плечо. Не полицейские. Больше и тяжелее.
Подхожу не таясь. Один выпучивает глаза. Другой хватается за разрядник:
- Кто такая?
- Лана, - говорю я.
- Лана?!
Они оба - рабы маршевого ритма. Я двигаюсь в ритме вкрадчивого танца. Любой из
них больше и тяжелее меня почти в два раза. Но моя цель - не драться с ними, а,
подстраиваясь, использовать их силу...
Разрядник бьет ярко-белой дугой. Ныряю под нее, танцуя, увлекая за собой, пока
не оказываюсь между полицейскими. Хозяин Завода сбил бы противников в прыжке, но
у меня нету ни его силы, ни веса, поэтому подставляю одного под разрядник
второго.
Они почти успевают среагировать. Почти. Один уворачивается, другой убирает палец
со спускового крючка, но выстрел уже совершен, и заряд слишком сильный. Задев
даже краешком, оглушает.
Второго бью по разряднику - снизу. Выстрел уходит в светлеющее небо. Продолжая
свой танец, припадаю к земле и подсекаю его ноги в тяжелых ботинках.
Он ухитряется не упасть. Преследуя меня, будто атакующую осу, поворачивается
всем телом. Продолжая его движение, резко дергаю в сторону ствол разрядника - и
наконец-то добиваюсь своего. Противник падает.
Я прыгаю сверху. Ствол разрядника утыкается лежащему в подбородок.
- Мне не нужно, чтобы ты умер, - говорю я ему на ухо. - Покажи дорогу.
- Куда? - хрипит он. Я читаю, как Лешка, по губам: с площади несется
исступленный грохот, заглушающий все на свете.
- К отгрузочной станции.
- Не знаю, о чем ты, - говорит он.
Врет.
У меня в руках два мощных разрядника, готовых к бою. Пленный охранник ведет меня
глухими задворками СИНТа. Встречным полицейским велю бросать оружие и ложиться
на пол. Странно, они слушаются: видно, рев и грохот на площади произвели сильное
впечатление.
Натыкаюсь на испуганных музыкантов, тех самых, чьи мертвые мелодии развлекали
гостей на сегодняшнем празднике. Музыканты забились в угол и не пытаются
сопротивляться. Велю парню с барабаном идти со мной. Он страшно трусит, но под
дулом разрядника не решается спорить.
Потом я вдруг узнаю это место. Здесь Стефан-Ловец провожал нас, оболваненных, в
счастливую новую жизнь. На Завод. На стене сохранился рекламный плакат:
"Агентство "Загорье" - реальное счастье уже завтра. Хорошая работа за горами и
десять энергопакетов в неделю". Здесь же яркая картинка: девушка с юношей,
обнявшись, ступают на подножку вагона канатной дороги...
Перевожу рычажок разрядника на минимум и стреляю в спину пленному охраннику. Он
теряет сознание и падает без единого звука. Парень с барабаном кричит, как заяц.
Отбираю у барабанщика инструмент и велю убираться подобру-поздорову. Парень
исчезает, как роса.
Дальше иду очень тихо. Вслушиваюсь. Как я и думала, ритм-таран на площади
оттянул на себя почти все полицейские силы. Может быть, отправку топлива
задержали? Или, наоборот, решили отправить раньше?!
Я ускоряю шаг. Они же все здесь зависят от бесперебойной работы Завода. Не
отправить вовремя топливо - значит потерять должность, а может, и голову...
Я слышу голоса. Прижимаюсь к стене. В дверном проеме - тени; один из голосов
принадлежит Стефану-Ловцу.
- Они не проснутся до завтрашнего утра. Просто проследи, чтобы они не
задохнулись собственными соплями... И перед разгрузкой выйди на связь с
ним,объясни ситуацию.
- Вы мне гарантируете мои пакеты? - дребезжащим голоском спрашивает женщина. -
Завтра мне надо пять...
- Гарантия бывает только на кладбище, - говорит Стефан, и я слышу, как он
усмехается. - Это очень ценный груз, чрезвычайно ценный, повышенной
энергоемкости. Если ты справишься, можешь рассчитывать и на шесть.
- Я справлюсь!
- Не думаю, - говорю я и останавливаюсь в дверном проеме.
Передо мной - посадочная станция. Я отлично ее помню. Здесь нам выдавали пайки
на дорогу и матрасы, чтобы спать. В полной готовности стоит вагон канатки, тот
самый, на котором ехала я. У двери в кабину - Стефан и щуплая женщина-погонщик в
сером поношенном платье.
Расстояние между нами - всего несколько шагов. Рычажки обоих разрядников
повернуты на максимум. Я не смогу промахнуться, даже если захочу. И Стефан это
понимает.
- Здравствуй, Лана, - говорит он ровно, чуть прищурившись. - Я знал, что ты
придешь.
И в этот момент я чувствую ледяное дыхание в затылок. Дыхание смерти.
Не мысль, не предчувствие, даже не интуиция - чутье дикого зверя заставляет
метнуться в сторону, и страшный удар, который должен был раскроить мне череп,
проходит вскользь. И все равно я падаю, почти теряя сознание.
- Прыткая стерва, - говорит Стефан. - Добей ее.
Я перекатываюсь, и приклад разрядника выбивает искры в том месте, где только что
была моя голова. Перекатываюсь еще раз: мой противник не дает себе труда сменить
ритм.
- Пуск машина! - кричит Стефан, и я слышу скрип каретки на крыше вагона. - Да
пристрели ты ее наконец!
Снова холод в затылке. Я тянусь к одному разряднику - Стефан пытается наступить
мне на руку, но я, обманув его, подхватываю с пола другой. Стреляю почти вслепую
- с пола, вверх. И одновременно стреляет мой убийца. Наверное, прежде никому в
голову не приходило выстрелить из двух разрядников - одновременно - друг другу в
упор. Белые разряды сталкиваются. Гремит взрыв. Моего противника отшвыривает
далеко назад и прикладывает о стену. Стефана взрывной волной сбивает с ног. Меня
осыпает горячими искрами и волочит спиной по бетону, но сознания я не теряю и с
ритма не сбиваюсь.
Вагон уже отходит от платформы; еще раз перекатившись, вскакиваю на ноги.
Подхватываю упавший барабан и, прихватив разрядник, перепрыгиваю на подножку.
Женщина-погонщица смотрит на меня. Губы трясутся.
- Выходи, - говорю я. - Пристрелю.
Она выскакивает на платформу в последний момент. Мои враги тяжело ворочаются,
приходя в себя. Вагон отъезжает, платформа затягивается туманом. Я стою, подняв
разрядник, на случай, если кто-то захочет выстрелить мне вслед...
Вижу, как Стефан с трудом поднимается. Издевательски машет мне рукой.
Они все здесь. Лежат, завернутые в матрасы, как в коконы. Лица желтые. Мне
становится страшно.
- Алекс, просыпайся!
Никакой реакции. Глаза закатились под лоб.
- Мавр! Маврикий-Стах!
Он спит. Спит Перепелка, спят мальчик и девочка. Спит Лешка, запрокинув большую
круглую голову. Спит Лифтер.
Перебираюсь в кабину, но там, конечно, нет никаких рычагов, никакой возможности
управлять вагоном. Через люк в потолке выбираюсь на крышу. Город ползет назад.
Над крышами раскатывается грохот. Я почти вижу, как вооруженная ритмом колонна
наконец-то налетает - лоб в лоб - на вооруженных щитами и дубинками полицейских...
Тянется железный трос. Вертятся колеса в каретке. Хоть бы никого не убили, думаю
я, глядя на удаляющийся город. Хоть бы никого не оштрафовали сегодня ночью.
"Пощади их", - сказал Хозяин Завода. Разве он, мотор и сердце колоссальной
фабрики-бойни, имеет право говорить о пощаде?!
Мне надо верить в Римуса. Верить, что все будет хорошо.
Вагончик катит, облепленный туманом, как ватой. Катит на Завод. При мысли об
этом меня начинает тошнить - от ужаса. Требуется огромное усилие воли, чтобы
взять себя в руки. Я тяжело спрыгиваю в люк.
Все повторяется. Дежа вю, как сказал бы Алекс. Я в вагоне, несущем меня к
Заводу, вокруг спящие люди, и я не знаю, не знаю, как спасти их - и себя!
Я сажусь, скрестив ноги, у изголовья Алекса. Кладу перед собой барабан. Он
примитивный, новенький, совсем не похож на тот, с изображением волка... Но зачемто
я его захватила. Могла бы взять второй разрядник, а прихватила барабан!
Начинаю выстукивать. Ладонями. Не думая, только слушая.
Я подняла людей, бросила в прорыв ради того, чтобы спасти друзей. Но не спасла,
а сама угодила в ту же западню... Что с Максимом, бывшим полицейским? Его
оштрафуют, считай, убьют? А его отца? А десятки и сотни синтетиков, которых,
может, и не поймают сегодня днем, но зато ночью жестоко накажут? Они ведь на
веревочке - каждый. Достаточно просто не выдать пакет... Человек, как ни в чем не
бывало, заходит в сеть, смотрит раздел статистики... А напротив его имени -
сообщение о штрафе на неделю вперед!
Не отчаиваться, говорит барабан. Не терять мужества. Не отчаиваться!
Барабан говорит? Или я говорю с собой? Он вовсе не такой примитивный, этот
барабан. Он глубоко и чисто звучит под моими ладонями. Я вспоминаю плес Молний,
праздник весны. Я вспоминаю Ярого. Я вспоминаю весенний рассвет в горах, крик
петуха и песню соловья...
И когда я вспоминаю праздник имяположения - Алекс, лежащий рядом, вдруг
содрогается и открывает глаза.
Тяжелее всех просыпается Лешка. Он ведь не слышит. Приходится подносить барабан
к самой его щеке - чтобы он кожей сильнее чувствовал вибрацию.
Наконец и Лешка приходит в себя. Целый час после этого мы сидим, ничего не делая
и ни о чем не говоря, взявшись за руки. Странно, но мы счастливы.
Потом оцепенение спадает. В кабине погонщика находим паек на двое суток и, что
важнее всего, бутыль с водой. Даем напиться прежде всего детям.
Внизу по-прежнему туман. Удобно расположившись на матрасах, мы беседуем -
спокойно и с удовольствием, как когда-то в гнезде Перепелки.
- Нас взяли, как идиотов, - сетует Мавр. Видно, что эта мысль ранит его больнее
всего. - Как слепых, беспомощных...
- Брось, - мягко говорит Перепелка. - Когда-то это должно было разрешиться.
Неужели ты собирался весь остаток жизни прожить под землей?
- Смотря какой он, этот остаток, - бурчит Лифтер. - День, год...
Лешка играет моим барабаном. Улыбается.
- Ну и что теперь? - резонно спрашивает Алекс. И сам себе отвечает: - А ничего.
Вломим ему из разрядника. Мало не покажется.
Я качаю головой:
- Покажется. Вагон подходит к тоннелю, там транспортер... и некуда деваться. Слуги
Завода умеют воевать с людьми. А их, автоматов, на Заводе сотни.
- А этот твой... Хозяин? Сердце Завода?
- Он никогда не смотрит на топливо, - тихо говорю я. - Для него это не люди. Ему
так проще.
Мавр фыркает. Перепелка вздыхает. Вагон катит и катит по тросу, чуть
покачивается на ветру. День в самом разгаре. До гор еще далеко. Дети Перепелки
смотрят в окно - мутное, забранное решеткой. Кажется, дневной свет сам по себе
доставляет им удовольствие.
- Если бы мы могли спрыгнуть, - говорю я, - мы бы ушли к трем родам. Но мне
просто повезло тогда, и ведь сейчас не зима... Что ты хочешь сказать, Лифтер?
Лифтер, лукаво усмехнувшись, распахивает куртку. Со внутренней стороны к ней
пристегнут толстый моток прочнейшей дикой веревки.
Ночью мы сидим на крыше, свесив ноги, и любуемся горами. Туман разошелся. Небо в
звездах. Внизу проплывают едва различимые горные хребты, иногда в свете звезд
вспыхивают блюдечками озера. Запах леса явственно долетает сюда, и его не в
состоянии перебить даже вонь машинного масла, которым смазаны блоки.
- Я счастлива, - тихо говорит Перепелка.
Мавр обнимает ее за плечи.
Алекс неожиданно обнимает меня.
- Спасибо, Лана, - говорит мне на самое ухо.
- Да за что?! Ведь я...
- Молчи. Молчи. Там будет видно.
Уж не знаю как, но я ухитряюсь прозевать момент высадки. То ли канатка движется
на этот раз быстрее, то ли разница между длинной зимней ночью и не очень длинной
осенней сбила меня с толку. Когда вагон вдруг вздрагивает на знакомой опоре, я
спохватываюсь, смотрю вперед... И понимаю, что огни, которые я принимала за низкие
звезды, на самом деле - прожекторы Завода.
- Вниз! - кричу я. - Скорее!
Лифтер привязывает веревку к поручню. Я вытаскиваю из внутреннего кармана ночные
очки, подарок кротов. Оба стекла треснули. Ну да мне не привыкать.
Под нами лес. Невысокий, ржавый, но все-таки лес, а не поле. Это сильно
затрудняет спуск, но ровное пространство начинается слишком близко от Завода, в
невозможной близости.
- Алекс, - говорю я, - давай, ты первый. Возьми разрядник.
Он не возражает. Кажется, он привык к тому, что я командую. Он повисает на тросе
и соскальзывает в темноту. Я слежу за ним; Алекс теряется в бурой кроне, и
веревка ослабевает.
- Пошли, - говорю сквозь зубы. - Один за другим.
Мавр берет на плечи дочь. Мальчик заявляет, что спустится сам. Я хочу одернуть
его, заорать, что не время выламываться и демонстрировать самостоятельность, но
встречаюсь с ним взглядом. И отступаю.
- Если мама разрешит, - говорю деревянным голосом.
- Разрешаю, - глухо говорит Перепелка. - Постарайся не удариться о ветку... Иди.
И мальчишка спускается, ловко, как настоящий дикий, пока не исчезает в кронах.
Перепелка спускается сразу за ним.
Потом Лешка.
- Я последний, - говорит Лифтер.
Молча мотаю головой. Огни Завода уже совсем близко.
- Лана, - говорит он укоризненно.
- Спускайся!
Он несколько секунд смотрит мне в глаза. Потом спускается по веревке. Я остаюсь
в вагоне одна.
Уже виден приемный тоннель. Что скажет Хозяин, когда увидит, что вместо единиц
энергии Заводу досталась на этот раз пустая оболочка?
Вспоминаю, как помахал мне рукой на прощание Стефан-Ловец. Криво усмехаюсь - и,
ухватившись за веревку, ныряю в темноту.
Мы находим друг друга не сразу. Когда наконец собираемся вместе, солнце стоит
уже довольно высоко. Все в царапинах, у Алекса подбит глаз, у Лешки ссадина на
щеке, но серьезно никто не пострадал. Мальчишка, сын Перепелки, улыбается до
ушей, его сестра смотрит вокруг
...Поділитися у соцмережах
