Жанр: Электронное издание
Dyatch21
...ддается. Я обламываю ногти. Колесо со слизнями вертится все быстрее,
грохочет все громче, каждую минуту может войти Хозяин... Рычаг натужно щелкает.
Колесо опускается, совмещаются зубчатые шестеренки, натягивается цепь. Дрезина
трогается.
Несколько минут стою, глядя, как удаляется насыпь. Как все дальше от меня
убегают железные ворота завода. Грохот колес отражается от глинистых стенок
тоннеля. Улитки, как безумные, рвутся на сушу, на скользкую стенку. Блестят
ртутные шарики у них на подошвах. Колесо поворачивается, слизней снова накрывает
волной, и они снова рвутся на сушу, и дрезина катится...
Когда свет в начале тоннеля окончательно гаснет, впервые смотрю вперед. В ночных
очках все красновато-бурое. Я вижу стенки тоннеля и рельсы, уводящие вперед.
Иногда тоннель поворачивает. Тогда колесо с улитками накреняется, а я, чтобы не
упасть, хватаюсь за низкие поручни.
Чем дольше смотрю вперед, тем яснее представляется, что меня проглотила огромная
змея. И вот я скольжу по ее пищеводу. Корни деревьев, иногда проступающие на
стенах, кажутся ребрами. Я отворачиваюсь. Сажусь на вытертую кожаную подушку -
спиной по ходу движения. Снимаю ночные очки.
Пахнет влагой и плесенью. На мне мокрая одежда - я мерзну. Обхватываю плечи
руками. Ну вот. Все у меня получилось. Теперь осталось чуть-чуть.
Слизни несутся по стеклянным стенкам, мерцают шариками на подошвах, жаждут
продолжения рода. И я несусь сквозь темноту подземного хода. Что ждет меня в
городе?
Так, скорчившись в попытке сохранить тепло, я задремываю. Просыпаюсь от щелчка и
одновременно - рывка. Судорожно хватаюсь за поручень.
Дрезина свернула.
Что это так щелкнуло под колесами? Была там стрелка, развилка пути - или мне
приснилось? Может быть, просто камень упал на рельсы?
Развилка.
Я вижу развилку, говорил Головач. Кто был мудрее - он, во всем искавший
вероятности, или Царь-мать, всегда видевшая один-единственный путь и
единственную цель? Головач мертв. Но ведь и Царь-мать мертва. Кто мне теперь
скажет?
Я засыпаю. Я страшно устала - за ночь на ветке ни разу не сомкнула глаз. Меня
знобит. У меня все болит...
Дрезина катится и катится. Сколько ей еще катиться? Вагончик канатной дороги
ползет почти сутки. Но ведь он идет не по прямой и медленнее...
Я сплю, держась за поручень. Мне снится молодая женщина. Она ведет меня за руку.
Я маленькая. Я тоже была ребенком; плохо, что я смутно помню то время. Только
обрывками. И уж, конечно, мне никогда не снились родители.
Я хочу увидеть лицо этой женщины. Но оно слишком высоко. Ее все время что-то
отвлекает: она то отворачивается, разглядывая витрины, то встречает знакомого и
долго говорит с ним, а я поднимаюсь на цыпочки и все пытаюсь увидеть ее лицо.
Наконец, потеряв терпение, зову, топаю ногой, требую: мама!
Дрезина дергается, я хватаюсь за поручень и просыпаюсь. Еще одна развилка? Или
это часть сна? Вон как разогнались слизни, ветер свистит в ушах, и куртка почти
высохла.
Впереди показывается свет. Я подскакиваю на ноги: сколько же я проспала?!
Дрезина, сбавляя ход, выкатывается к земляной насыпи. Налетает на буферы - я
чуть не падаю. Щелкает рычаг - стеклянное колесо автоматически поднимается,
слизни все еще бегут, но сцепления с ходовой частью нет.
Я прыгаю с дрезины. Вижу открытые ворота. Вижу человека с фонарем в руке. Кто
это? Кто меня встречает?
- Накаталась? - спрашивает знакомый голос. Хозяин светит мне в лицо фонарем.
- Ты считаешь меня идиотом, Лана? Ты думаешь, я показал тебе это место, чтобы ты
без труда сбежала? Там лабиринт! Ловушка для дурочек!
Я бью его в лицо. Пытаюсь ударить. Он легко блокирует мой удар и, чуть не сломав
мне руку, отшвыривает назад. Я едва удерживаюсь на ногах.
- Тебе мало тех людей, которых уже закопали под стенами? Ты приведешь других?
Перед глазами на секунду делается светло-светло. Я отлетаю, бьюсь затылком о
стену. Теплая кровь из носа заливает подбородок и губы. И только тогда понимаю,
что он меня ударил.
Я сползаю по стене. Падаю. Я одолела Царь-мать, но он слишком силен. И сила его
иная.
Он идет ко мне. Я вижу, как мягко ступают по перемешанному с глиной гравию его
тяжелые ботинки. Хочу закрыть глаза, но заставляю себя смотреть.
Он наклоняется. Берет меня за ворот. Подтягивает повыше... и вдруг поднимает на
руки.
Железные двери закрываются за его спиной. Я снова на Заводе. Снова
отвратительный запах желтого тумана. Снова ненавистный ритм, гудение и гул - на
грани слышимости.
Хозяин Завода несет меня, не говоря ни слова. Несет так осторожно, будто я его
главное сокровище.
Он отпаивает меня солоноватой водой и рассказывает, как в юности гонялся в
пневмотоннелях. Оказывается, много лет назад в городе была система
пневматических перевозок: по узким тоннелям, проложенным над землей и под
землей, переправляли грузы при помощи воздуха под давлением. Отчаянные ребята
летали в этих потоках на самодельных крыльях и воздушных досках - как я понимаю,
именно там, в пневмотоннелях, родилось искусство полета, которым овладели потом
дикие обитатели башен.
И Хозяин, который еще не стал тогда Сердцем Завода, летал вместе с ними.
Это было опасно - гораздо опаснее, чем даже нынешние полеты диких. Пневмонавты -
а среди них немало было и девчонок - нередко калечились и даже гибли, у них
рвались барабанные перепонки и шла носом кровь. И все равно они гонялись -
летали в узких темных тоннелях, всего на мгновение опережая груду каких-нибудь
летящих мешков или ящиков, всегда на спор, на выигрыш, и победителем становился
тот, кто дошел до финиша первым, без потерь и травм.
Хозяин рассказывает мне все это подробно - как делались крылья, как обтачивались
воздушные доски, как это все работало, - и я прекрасно понимаю, что он не врет.
Он действительно там был и выжил. И летал, вероятно, одним из первых.
Я лежу и слушаю. Ни о чем не спрашиваю. Я не могу говорить: у меня сильный жар,
голова свинцовая, из глаз текут слезы - не потому, что я плачу. А просто
слезятся глаза. Воспалились все мои раны и царапины, он обрабатывает их мазью.
Поит меня и кормит из ложечки. Носит на руках в отхожее место. У меня нет сил
сопротивляться. Да и что бы я делала без него?
- Экран, в принципе, не должен был тебя выдержать. Просто ты поймала ветер. Это
очень трудно.
Сейчас он спросит, кто меня научил. Я не скажу - даже под пыткой.
Но он не спрашивает. Он рассказывает, все тем же ровным голосом, что самым
трудным в искусстве пневмонавтики был не старт, а финиш. И долго рассказывает о
девушке, которая так форсила перед ним, что шла иногда на совершенно сумасшедший
риск.
- Она погибла? - хриплю я.
- Нет, что ты! Она потом... у нее был муж. Кажется, она родила ребенка. Девочку.
Он замолкает.
Его ладонь лежит на моем лбу. Я не могу ее сбросить. От этого прикосновения
утихает боль.
- Ты помнишь своих родителей?
Примерно о том же спрашивал Римус. Старый Римус, из магазина барабанов.
- Помнишь?
- Смутно.
- Мне почему-то кажется, что та девушка... стала потом твоей матерью. Ты на нее
похожа.
- Правда?
- Ну да. Я заметил это сразу, когда увидел тебя там, на этой свалке... рядом с
дилерами. Ненавижу этих тварей.
- А ваша жена, - мне тяжело говорить, - она... не гонялась в пневмотоннелях?
- Нет. Она была синтетик из синтетиков... Тихая. Робкая. Та девушка в тоннеле
была, как трава, пробивающаяся сквозь асфальт. А другая, моя жена, - как цветок
на открытой земле.
Я молчу.
Он обнимает меня. Прижимает к себе. Я слышу его сердце.
- Знаешь... когда гонишься в пневмотоннеле, очень важно, какую песню поешь про
себя. Все, в конце концов, зависит не столько от скорости реакции или от умения.
И умелые, бывало, разбивались в лепешку вместе со своей реакцией. А вот важно
правильно выбрать песню. Веришь?
Я думаю. Головач пел про себя, когда сражался или охотился. И Царь-мать, помоему,
тоже.
- У меня была очень простая песня, - говорит Хозяин. - Но она никогда не
подводила.
Я не спешу освобождаться из его рук. Может, потому, что слишком ослабела. А
может, потому, что просто не хочу.
Хозяин не то поет, не то говорит нараспев:
- Жил-был парень, звали его Ветер, он девчонкам головы кружил. Раз-два-три,
славно жить на свете, если ты лапки не сложил. Три-два-раз, лапки не сложил... Ну
и так далее. - Он обрывает песню, будто смутившись.
Песня странная и немножко смешная. Никогда раньше ее не слышала, но запоминаю
сразу же. "...Лапки не сложил... Три-два-раз, лапки не сложил..." Ловлю себя на том,
что повторяю слова - одними губами.
Хозяин чуть разжимает руки. Смотрит на меня сверху вниз.
- Лана, не оставляй меня, - говорит очень тихо. - Ты последняя радость в моей
длинной, нехорошей жизни. Не беги от меня. Пожалуйста.
Мне снится, что я лечу в плотном потоке воздуха вдоль подземного тоннеля. На
стенах горят ярко-желтые лампы, сливаются в движении, превращаясь в две нитки
света справа и слева. На виражах доска-крыло чиркает по стенам, выбивая искры.
Это похоже на наши гонки с Ярым по замерзшей реке, но страшнее.
Я знаю, что опережаю соперника на несколько долей секунды, он дышит мне в
затылок, и, когда пролетаем мимо очередной лампы, вижу его тень на стене.
- Не догонишь!
Я знаю, кто это. Но не позволю ему еще раз поймать меня. Пусть сколько угодно
поет свою песню.
- Жил-был парень, звали его Ветер...
Я ловлю воздушный поток, пытаюсь сделаться частью его, частью этого ветра,
пройти к финишу кратчайшим путем. Иногда поток взмывает под потолок, иногда
опускается до самого бетонного пола, но если я коснусь его, мгновенно потеряю
скорость. Я лечу, ошалев от полета, от мелькания огней, я свободна...
И, не вписавшись в поворот, врезаюсь в стену.
Просыпаюсь, обливаясь холодным потом. Вокруг бетон, железо, запертые двери.
Я в тюрьме.
Вагон канатной дороги приближается ко входу на транспортер. Я вижу его крышу -
далеко внизу.
Вагон входит в тоннель. У меня шесть минут - пока погонщик выведет смену, пока
принимающая автоматика сопоставит зеленые столбики графика с другими,
присланными с СИНТа при загрузке. Погрузили столько-то людей - выгрузили
столько-то единиц топлива общей емкостью такой-то, столько-то процентов загрузки
распадателя. Если цифры совпадут, погонщик уедет обратно с переносным
аккумулятором, заряженным на несколько доз. Если не совпадут - уедет без
аккумулятора. Но в любом случае у меня осталось пять с половиной минут до
отправления вагончика.
Бросаю вниз веревку. Она летит, раскручиваясь в полете, конец повисает, чутьчуть
не достав до входа в тоннель. Я очень долго высчитывала длину этой веревки
- совсем не надо, чтобы погонщик ее увидел. Осталось четыре минуты. Я осторожно
сползаю с узкого карниза, где просидела несколько часов, и, перебирая руками,
отталкиваясь ногами от стены, начинаю спуск.
Я почти полностью восстановила силы после болезни. Почти. Секунды бегут, я
опускаюсь все ниже метр за метром. На веревке завязаны узелки, по ним отсчитываю
расстояние. Стараюсь дышать потише, но сердце колотится и грудь ходит ходуном.
Добравшись до последнего узелка, самого большого, я останавливаюсь. Вишу на
отвесной стене Завода, прямо над входом в тоннель, в метре подо мной тускло
поблескивает железный трос канатки. Гудит транспортер - вообще-то, он работает
почти бесшумно, но за много дней, проведенных на Заводе, я научилась различать
его звук среди множества посторонних шумов. До отправления вагончика остались
считанные секунды, смена сейчас ступит на ленту последнего конвейера... Успеваю
услышать слабый девичий голосок:
- А куда теперь?
- На ленту, - говорит мягкий, почти ласковый голос, это, конечно, погонщик. -
Тут движущаяся дорога, она отвезет вас, куда надо.
- А куда?
- Увидишь! Прости, мне надо уезжать, тут все по часам, ты понимаешь...
Последние его слова сливаются со стуком двери в кабину. Пот ручейками течет по
спине. Простите, ребята, сегодня я не смогу вас спасти. Простите!
Трос содрогается. Из тоннеля показывается крыша вагона. Замешкавшись, пропускаю
нужную секунду, и вот уже выезжает каретка - если я прыгну сейчас, меня намотает
на блок. Только и остается, что переждать еще секунду и тогда уже...
Транспортер работает. Стена Завода содрогается едва ощутимо - распадатель
готовится к запуску. Когда каретка отъезжает, выпускаю веревку и мягко спрыгиваю
на крышу в нескольких сантиметрах правее троса.
Как ни стараюсь, толчок все-таки есть. Вагон качнулся. Мог ли погонщик этого не
заметить? Сейчас он закричит: "Стоп, машина! Проверьте крышу"
Блок скрипит. Я падаю на крышу прямо под тросом - лицом вниз, ногами к Заводу.
Наверное, погонщик там, в кабине, вопросительно смотрит в потолок. Догадается ли
поднять люк, заглянуть на крышу и проверить?
Скрип обрывается. Каретка входит в рабочий ритм, блоки катятся по тросу, как
перевернутые колеса по опрокинутым рельсам. Вагон покачивается. Погонщик молчит.
Я лежу, стремясь сделаться плоской, как ткань. С каждой секундой Завод все
дальше.
В последние дни я нарушила нашу с Хозяином традицию: встречать смену вместе. Он
знает, что теперь, когда прибывает вагончик из города, я прячусь в темных
коридорах, забиваюсь далеко-далеко. Вот пусть поищет меня: в обычных тайных
убежищах, в подземном тоннеле, на площадке громоотвода. А вагон тем временем
уедет уже далеко...
Чуть поворачиваю голову.
В горах осень. Я вижу синие, зеленые, закатно-розовые горные гряды. Вижу
огромный мир таким, каким его видят самые смелые птицы.
Вижу гроздья проводов справа от канатной дороги - по ним идет энергия в город. И
справа, и слева от линии передач желтеют и краснеют склоны, покрытые
кустарником. Я пробыла на Заводе долго, очень долго.
Я вырвалась!
Солнце садится. Еще теплое. Крыша вагона почти горячая - он ведь был в пути весь
день, хорошо нагрелся и не успел остыть за шесть минут в тоннеле. От каретки
несет машинным маслом. А снизу поднимается запах гор, леса, листвы и хвои.
Почему люди не могут жить в мире и покое, как эти горы? Все на свете - энергия.
Дрова, сгорая, отдают энергию Солнца, которую копили всю жизнь. Люди живут,
греясь у огня, питаясь свежей дичью или бесплатной вермишелью, но энергию
черпают из совсем других, иногда случайных, иногда странных источников; примерно
так говорил Хозяин. Я даже не спросила, как его зовут. Ведь у него наверняка
есть имя. Он не назвал мне его, а я не догадалась спросить.
Слышу, как ходит по кабине погонщик. Теплая крыша вагона остывает с каждой
минутой, но я все равно чувствую себя, как на сковородке. В любую минуту он
может поднять люк и увидеть меня.
Оглядываюсь на Завод: в закатном свете видны только очертания, страшные
очертания бетонного саркофага. Пора перебираться пониже.
Я готовила свой побег много дней и ночей. Я следила за вагончиками. Я знаю, что
всего их два, и ходят они по очереди. На один когда-то погрузили меня. Другой -
вот этот, и отличается от первого прежде всего тем, что на днище у него есть две
большие железные скобы.
На них-то я и рассчитываю.
Конечно, нелегко будет провести весь путь, сидя на железной скобе под вагоном.
Но если мне доводилось ночевать на деревьях - неужели я не смогу выдержать сутки
на скобе? Сейчас не зима. Сейчас почти лето, хоть ночи и прохладные. У меня с
собой ремни и карабины - я пристегнусь и смогу, наверное, даже спать. А главное
- там, внизу, меня никто не найдет. Даже если погонщик станет специально
обыскивать вагон - под днище ему не заглянуть никогда, да и кому придет в голову
заглядывать под днище?!
Я представляю погонщика, как он изо всех сил просовывает голову в дыру вагонного
сортира - только так возможно проверить дно. Улыбаюсь. Пусть бы застрял так,
головой в дыре. Пусть бы ехал так всю дорогу...
Вагон проходит первую опору. Раскачивается. Этого мне и надо - поднимаюсь на
четвереньки и, затаив дыхание, пробираюсь к задней стенке вагона: там нет окна,
вернее, оно замазано краской. А железная сетка есть. Она скрежещет, когда я
повисаю на ней. Я замираю. По счастью, блоки тоже разражаются скрипом, я,
стиснув зубы, спускаюсь все ниже, ищу опору для ног - знаю, здесь есть что-то
вроде ступеньки сзади... Вот она... Перевожу дыхание. Теперь осталось совсем чутьчуть:
ухватиться за ступеньку руками. Повиснуть над пропастью. И осторожненько
перебраться на первую скобу...
Я вишу, как на турнике. Подо мной гора - сосны зеленые, высоченные, значит,
миновали рыжий лес вокруг Завода. Я вижу каждую верхушку. Если присмотреться,
разгляжу и белку на вершине, и сойку, и...
А скобы нет.
Я протерла бы глаза, если бы руки не были заняты. Нет скобы! Для того, чтобы
осмотреть вагон снизу, мне приходилось пробираться в грязные, залитые туманом
тоннели, сбивать куски растрескавшегося бетона с древних окон в железной
оплетке, пробираться в узенькие щели - ради того, чтобы взглянуть снизу вверх на
канатку...
Скобы были. Их, наверное, сбило, когда вагон неловко приземлился на станции
назначения, на СИНТе. От первой остались пенечки-штыри. А вторая, дальняя, так
погнулась, что на ней можно только висеть. Но и это не имеет значения: без
первой скобы до второй все равно не добраться...
Я чуть было не разжимаю пальцы. Ладони горят - на них едва успела нарасти
нежная, без мозолей, кожа.
Опора осталась далеко позади. Что теперь?
Беру себя в руки - в прямом и переносном смысле. Подтягиваюсь снова. Становлюсь
на ступеньку коленом. Хватаюсь за нижний край железной сетки. Ехать на крыше,
конечно, удобнее...
Может, погонщик не станет туда заглядывать? Может, сейчас он подзарядится,
порадуется жизни с полчасика - да и ляжет спать?
Темнеет.
В полутьме снова взбираюсь на крышу и ложусь как можно дальше от люка. Над
горами поднимается туман. Раз или два вижу огонек. Может быть, там сидят
пастухи, варят вечернюю кашу. А может, танцуют Аркан...
Резкий звук вплетается в мерный скрип каретки. И почти сразу я слышу испуганный
голос погонщика:
- Да?
Ответный голос искажен переговорным устройством. Но я все равно его узнаю. И
плотнее вжимаюсь в крышу.
- Нет, - говорит погонщик, голос его немного охрип. - Здесь никого нет. То есть
я, конечно, посмотрю... Но ведь их приняли по счету!
Снова слушает голос в переговорном устройстве.
- Да, - говорит совсем уже хрипло. - Конечно. Сейчас проверю крышу.
Я отползаю назад. Цепляюсь за железную сетку - она грохочет, но я не обращаю
внимания. Спускаюсь ниже, повисаю на руках... Это все, что я могу сделать. Ночь,
темно, я болтаюсь между небом и землей, если он не присмотрится, он меня не
увидит!
Воет ветер в ушах. Сквозь этот звук я слышу, как открывается люк. Потом
появляется свет - луч фонарика-эспандера.
- Здесь никого нет, - говорит погонщик в переговорное устройство. - Повторяю, на
крыше никого нет...
Останавливается прямо надо мной. И, видимо для очистки совести, светит вниз. Луч
фонаря заливает меня полностью. Синий круг с белой спиралью в центре - отпечаток
света в полуослепших глазах. Лица погонщика не разглядеть. И без того понятно,
что он смотрит прямо на меня.
Ну что, разжимать пальцы?!
- Никого нет, - повторяет погонщик после длинной, длинной паузы. - Пусто.
Часть четвертая
Мы прибываем в город утром следующего дня. Над городом туман - не желтый, как на
Заводе, а обыкновенный серо-бурый смог, какой часто бывает в городе. Я не очень
люблю его, но сегодня он мне на руку. Выбрав момент, спрыгиваю на крышу какогото
здания (вагончик опустился так низко, что лететь приходится метра три, от
силы пять).
Приземляюсь относительно мягко. Сижу, жду, пока пройдет боль в отбитых ступнях.
И ошалело думаю: вот и все.
Я так и не узнала, как зовут этого погонщика и кто он такой. Всю дорогу я лежала
на крыше, а он сидел в кабине, не говоря ни слова. И только когда вплотную
приблизились к городу, еле слышно стукнул в потолок, давая знать, что пора
эвакуироваться...
Я никогда не узнаю, кто он и что за судьба привела его на службу Заводу. Я не
узнаю даже, сколько он проживет после нашей встречи. Но я буду помнить его
всегда.
Я поднимаюсь. Глубоко вдыхаю промозглый туман. Я в городе. Я дома.
Первое, на что обращаю внимание, - на улицах очень много патрулей.
Энергополицейские, в полном боевом обмундировании, ходят по двое-четверо, время
от времени останавливая кого-то из прохожих и требуя предъявить гражданский код.
А мой код давно аннулирован, поэтому ни в коем случае нельзя им попадаться. Я
иду, независимо поглядывая по сторонам, но при виде патруля сразу же ныряю в
подворотню. Мой путь до района небоскребов, и без того неблизкий, занимает,
таким образом, почти весь день.
Башни возвышаются над городом, верхушки утопают в тумане. При виде их я начинаю
волноваться. Все, случившееся в последние сутки, не укладывается в голове. Вчера
в это время я висела на стене, ожидая отправления вагона, а сегодня - уже скоро
- увижу своих. Диких. Алекса, Мавра, Перепелку. Лешку. Всех.
Только сейчас понимаю, до чего устала. Присаживаюсь на край тротуара. Тут же
подкатывает автоматический уличный разносчик, сгружает в протянутую ладонь
упаковку энерджи-дринка. Делаю большой глоток; разносчик катит дальше: низкая
тележка на трех пластиковых гусеницах, один подслеповатый сенсор и разъем для
маршрутной карты. Пирамида картонных банок с питьем опасно кренится вправо.
Вокруг снуют прохожие. Обыкновенные люди. То и дело одергиваю себя - хочется
жадно всматриваться в лица, о чем-то спрашивать, привлекать внимание. Я
соскучилась по ним. Меня прямо-таки распирает от знания, которое я им принесла.
Которое, может быть, изменит их жизнь. Но вряд ли сделает счастливыми...
Бросаю упаковку от дринка в круглую пасть мусороприемника. Налетает ветер,
подхватывает мятый кусок картона, подбрасывает вверх и тащит по тротуару.
- Нарушение общественного порядка!
Едва удерживаюсь, чтобы не вздрогнуть. Полицейских четверо - в шлемах, со
щитами, в полной амуниции. Один - со множеством нашивок на рукаве, вероятно,
старший.
- Ты почему бросаешь мусор мимо урны?
- Это ветер, - говорю я. - Я сейчас подберу.
И наклоняюсь, чтобы поднять картонку, но он наступает на упаковку ногой.
- Почему не на работе?
- Я работаю пикселем, - говорю я первое, что приходит в голову. - Еще не время.
- Пикселем? - Он поднимает брови. - Предъяви гражданский код.
- Сейчас, - говорю я. Делаю вид, что лезу за пазуху. Ныряю под его локоть и
сломя голову кидаюсь бежать.
- Стой!
Спиной почуяв опасность, резко кидаюсь влево. Мимо правого плеча проносится... я
не успеваю понять, что это. Сгусток ветра? Выстрел из разрядника? Да как они
смеют стрелять по мирным горожанам?!
Дорогу перегораживает велорикша. Я перескакиваю через коляску и кидаюсь за угол
направо. Налево. Снова налево. Справа заманчиво темнеет подворотня.
Поднимаю голову. Гладкая стена без окон, в щелях кое-где мох и бледно-серая
трава...
Полицейские появляются через двадцать секунд. Разумеется, кидаются в подворотню.
Грохот шагов стихает.
Тогда я потихоньку слезаю со стены и что есть силы бегу в противоположную
сторону.
По ступеням башни гуляет ветер. Заносит следы мелким песком. После тридцать
пятого я специально разыскиваю сторожки на старых местах и срываю их все до
единой. Пусть они выйдут ко мне навстречу. Пусть они удивятся!
Но никто не выходит.
Я поднимаюсь все быстрее. Начинаю задыхаться. Все-таки проклятая болезнь здорово
меня подкосила... Выбираюсь на сто первый. Отсюда легко можно подняться в гнездо с
помощью Лифтера...
Заглядываю в пролом лифтовой шахты. Оттуда несет холодом, пахнет нечистотами.
Мне становится страшно.
- Мавр!
Эхо подхватывает крик, и он начинает прыгать от этажа к этажу.
- Алекс! Перепелка!
- Кого ты ищешь? - мягко спрашивает чужой голос.
Я резко оборачиваюсь.
На лестнице, перекрывая путь вниз, стоит человек в щегольском черном костюме.
Нижняя часть лица завязана платком. В руках - маленький плоский чемоданчик.
- Зачем ты забралась так высоко? - Его глаза улыбаются. - Тебе надоело жить,
девочка? Решила полетать с башни?
Молча смотрю на него. Это жизнеед. По легенде - тот, кто питается непрожитыми
жизнями самоубийц. В реальности - пособник дилеров, выжимающий остатки энергии
из синтетиков, решивших покончить с собой.
Он глядит на меня очень внимательно. Глаза его делаются серьезными. Очевидно,
прежние жертвы вели себя иначе. И уж во всяком случае - иначе смотрели.
- Я знаю одного человека, - говорю я. - Он таких, как ты, размазывает по стенке.
Как клопов.
- Познакомишь? - В его голосе звучит злая насмешка.
- Нет, - говорю с сожалением. - Он далеко отсюда. Но я могу передать тебе от
него привет.
- Попробуй, - говорит он. - Маленькая храбрая пичужка залетела так высоко, и...
Я стою несколькими ступеньками выше. Он статичен и не ожидает нападения. Те
несколько уроков, которые в свое время преподал мне Головач, приходятся как
нельзя кстати.
Подпрыгиваю и бью его ногами в лицо. Он, не ожидавший удара, валится на спину. Я
приземляюсь ему на грудь. Срываю платок с лица.
У него обыкновенный рот. Никакой дыры, в которую, по легенде, видно череп
изнутри. Губы в крови. Он сбрасывает меня. Я отлетаю - и сразу же поднимаюсь на
ноги.
Мы кружим по лестничной площадке. У него рваный, непредсказуемый, очень
неприятный ритм. Он разворачивается так, что за моей спиной оказывается оконный
проем.
- Потерял из-за тебя порцию, - бормочет жизнеед. - Придется выкинуть целенькой,
как есть...
И бросается на меня, собираясь столкнуть в окно. Я ловлю его движение и,
продлевая начатую врагом траекторию, перебрасываю черное тело через низкий
подоконник. Он орет, пытаясь уцепиться за воздух. И через долю секунды
скрывается в тумане.
После сотого этажа начинает попадаться мусор из разоренного гнезда: битая
посуда, комки одежды. Обломки мебели.
Внутренний вход в гнездо Перепелки - люк - распахнут настежь.
Я вхожу.
Все окна разбиты. Следы погрома занесены пылью. Ржавые катушки, сгнившие тросы,
сломанные крылья. Продавленный диван опрокинут. Жестяной бак лежит на бок
...Поділитися у соцмережах
