Жанр: Электронное издание
Shurik
...совсем не это думаю. Другое. Не работу, а занятие. Я уверен, что ты могла бы
писать рецензии - ты всегда так интересно говоришь о театре, о музыке. Ты столько всего
знаешь... Могла бы преподавать... Не знаю чего, но многое могла бы... Бабушка всегда это
говорила, что ты свой талант загубила, но ведь не поздно что-то ещё делать...
Вера поджала губы:
- Какой талант, Шурик? Я видела настоящих актрис, знала Алису Коонен, Бабанову...
Кажется, никто и никогда не относился с таким уважением к её творческой личности,
как Шурик. Это было приятно.
глава 33
Времени для какого бы то ни было настроения - хорошего, плохого, грустного - у Али
совершенно не было. Уж слишком она была занята. Однако незадолго до Нового года
пришло полуофициальное письмо из Акмолинска, с завода. Заведующая лабораторией
поздравляла её от имени бывших сослуживцев с наступающим Новым годом, писала, что на
её место взяли двух лаборантов, и справляются они вдвоём хуже, чем она одна. Это была
приятная часть письма. Далее она писала, что вся лаборатория ждёт её возвращения
настоящим специалистом, и особенно было бы хорошо, если бы она освоила как следует
методы качественного и количественного анализа продуктов крекинга нефти, потому что это
будет её основное направление работы. И ещё: к лету, когда у неё будет производственная
практика, завод сделает запрос, чтоб на летние месяцы она приехала поработать дома, а в
отделе кадров уже подтвердили, что и дорогу оплатят, и за время практики будут ей давать
зарплату.
Вот тут-то у Али и возникло настроение. Плохое. И даже очень плохое. Уже привыкнув
к мысли, что навсегда останется в Москве после окончания Менделеевки, поняла она, какой
трудной задачей будет избежать Акмолинска, приписанной к которому она оказалась на всю
жизнь.
Единственным выходом было только замужество, и единственным кандидатом был
Шурик, уже занятый, хотя и фиктивно. Ей казалось почему-то, что, сделав такую услугу
Стовбе, с которой особенно и не дружил, на ней-то он уж непременно должен жениться. И
притом не фиктивно. Она загибала про себя пальцы: уже шесть раз они были любовники. А
это не раз, не два, серьёзно всё-таки. Правда, Шурик как-то сам не проявлял к ней интереса.
Но он был сильно занят: и мама больная, и учёба-работа - времени же на всё не хватает, -
убеждала она сама себя.
Сдаваться она не собиралась, и Новый год представлялся ей подходящим временем для
очередного наступления.
С середины декабря она несколько раз заходила на Новолесную, как бы мимо пробегая,
но Шурика дома застать ей не удавалось. Вера Александровна поила её чаем с молоком,
была рассеянно-приветлива, но ничего извлечь из этого было невозможно. Ей хотелось быть
приглашённой в дом, на встречу Нового года, как в прошлом году, - в памяти её как-то
совершенно растворилось, что и в прошлом году никто её не приглашал.
Наконец, вызвонив Шурика, сказала, что надо срочно поговорить. Шурик, не испытав
даже малейшего любопытства, побежал в Менделеевку в одиннадцатом часу вечера, и
пробежка эта даже доставила ему удовольствие, как и вид главного входа, вестибюля - у
него было чувство отпущенного арестанта, попавшего на бывшую каторгу уже свободным
человеком.
Аля в своей неизменной синей кофте, с начёсанным большим пуком на голове
встретила его на лестнице. Взяла под руку. Шурик огляделся - странно: ни одного знакомого
лица, а ведь год здесь проучился...
Пошли в курилку, под лестницу. Аля достала из сумки пачку сигарет "Фемина".
- О, ты куришь? - удивился Шурик.
- Так, балуюсь, - ответила Аля, играя сигаретой с золотым ободочком.
Шурику всегда было немного неловко в её присутствии.
- Ну, что? - спросил он.
- Насчёт Нового года хотела с тобой посоветоваться, - более ловкого хода она не
придумала, как ни тужилась. - Может, я пирог спеку или салат накрошу?
Он смотрел на неё в недоумением, решив, что она хочет пригласить его в общежитие.
- Да я дома, с мамой, как всегда. И никуда не собираюсь...
Это была правда, но не вся. Он собирался после часу ночи, выпив с мамой по бокалу
ритуального шампанского, пойти к Гии Кикнадзе, к которому должны были придти бывшие
одноклассники.
- Так и я хочу к вам придти, только надо же приготовить что-нибудь...
- Ладно, я у мамы спрошу...- неопределённо отозвался Шурик.
Аля пустила струю дыма из открытого рта. Сказать было нечего, но что-то надо было...
- От Стовбы ничего не слышно?
- Не-а.
- А я письмо получила.
- Ну и что?
- Ничего особенного. Пишет, что после академического вернётся, а дочку скорей всего
у мамы оставит.
- Ну и правильно, - одобрил Шурик.
- А Калинкина с Демченко женятся, слышал?
- А Калинкина, это кто?
- Из Днепропетровска, волейболистка. Стриженая такая...
- Не помню. Да и откуда я могу слышать, если я никого из той группы, кроме тебя,
вообще не видел? Только с Женькой иногда по телефону...
- А у Женьки у самого роман! - с отчаянием почти крикнула Аля. И больше сказать
совсем было нечего. Шурик не проявил ни малейшего интереса к новостям курса.
- Ой, забыла сказать! Израйлевича помнишь? Так у него был сердечный приступ, его
увезли в больницу, и он зимнюю сессию принимать не будет, а потом вообще, может, на
пенсию уйдёт!
Шурик хорошо помнил этого математического маньяка, даже в сон к нему
проломившегося. Из-за него-то он и сбежал из Менделеевки: осенняя переэкзаменовка по
математике всё дело решила...
- Так ему и надо, - буркнул Шурик. - А что ты мне сказать-то хотела? Срочное? -
уточнил Шурик тему встречи.
- А про Новый год, Шурик, чтоб договориться...- растерялась Аля.
- А-а, понял, - сказал он неопределённо. - И всё?
- Ну да. Надо же заранее...
Шурик галантно проводил Алю до "Новослободской" и побежал домой, забыв
немедленно и о ней самой, и об её малоинтересных новостях. И забыл настолько прочно, что
вспомнил об этом разговоре только в двенадцатом часу тридцать первого декабря, когда
вдвоём с Верой они сидели в бабушкиной комнате, при зажжённой ёлке, и было всё точно
так, как собирались они сделать ещё в прошлом году: бабушкино кресло, и её шаль на
спинке кресла внакидку, и полумрак, и музыка, и новогодние подарки под ёлкой...
- Кто бы это мог быть? - посмотрела Вера Александровна на Шурика с беспокойством,
когда раздался звонок в дверь.
- О Господи! Это Аля Тогусова!
- Ну вот, опять, - горестно склонила голову Вера Александровна, вздохнула, - Зачем
же ты её пригласил?
- Мам! И не думал даже! Как тебе такое в голову пришло?
Они молча сидели за столом перед тремя приборами. Один - бабушкин. Звонок робко
тренькнул ещё раз. Вера Александровна постучала хрупкими пальцами по столу:
- Знаешь, как бабушка говорила в таких случаях? Гость от Бога...
Шурик встал и пошёл открывать. Он был зол - и на себя, и на Алю. Она стояла в дверях
с салатом и пирогом. И смотрела на него с умоляющей и бесстыдной улыбкой. И ему стало
её ужасно жалко.
Новый год был испорчен, и он ещё не знал, до какой степени.
Стол был красиво украшен, но скуден. Алин пирог сверху пересушен, а внутри
недопечён. Шурик съел два куска, но этого не заметил, Вера Александровна тоже, поскольку
и не попробовала. К инструменту Вера даже не подошла, и Шурик страдал, глядя на её
замкнутое лицо. Прошлогодняя нелепость - Фаина Ивановна с её шумным вмешательством -
была хотя бы театральна. Да и самой Але было не по себе: она получила то, чего добивалась
- сидела с Шуриком и его матерью за новогодним столом, но никакого торжества при этом
не испытывала. В этой композиции третий был явно лишним. В двенадцать часов чокнулись.
Потом Шурик принёс чай и четыре пирожных, за которыми ездил утром на Арбат. Через
пятнадцать минут Вера встала и, сославшись на головную боль, ушла спать.
Шурик отнёс на кухню посуду и сложил её в раковину. Бессловесная Аля сразу же её
вымыла. Как моют химическую - полное удаление жира и двадцатикратное ополаскивание,
чтобы не стекали капли.
- Я провожу тебя до метро. Ещё работает, - предложил Шурик.
Она посмотрела на него как наказанный ребёнок, с отчаянием:
- И всё?
Шурику хотелось поскорее от неё отделаться и бежать к Гии:
- А что ещё? Ну хочешь ещё чаю?
И тогда она встала в угол за кухонной дверью, закрыла лицо руками и горько
заплакала. Сначала тихо, потом сильней. Плечи её тоже как-то от мелких вздрагиваний перешли
к более крупным, раздалось захлебывающееся клокотание и странный стук, который
Шурика даже удивил: она слегка билась головой о дверной косяк.
- Ты что, Аль, ты что? - Шурик взял её за плечи, хотел повернуть к себе лицом, но тело
её оказалось как дерево, вросшее в пол. Не оторвёшь.
Хриплые ритмичные звуки, частые, на выдохе, вырывались из неё.
"Как будто порванную камеру накачивают", - подумал Шурик.
Он просунул руку между нею и дверью, но качание её не прекратилось. Только звуки
стали громче. Тогда Шурик испугался, что услышит мама. Он был уверен, что она не спит, а
лежит у себя в комнате, с книгой и с яблоком... Слегка напрягшись и удивляясь
сопротивлению её хрупкого тела, он оторвал Алю от пола, отнёс к себе в комнату и закрыл
ногой дверь. Хотел положить её на кушетку, но она вцепилась в него замороженными
руками и всё дёргала головой и плечами. Когда же ему удалось её уложить, он в ужасе от неё
отшатнулся: глаза были закачены под верхние веки, рот криво сведен судорогой, руки
подергивались, и она была явно без сознания...
"Скорую", "скорую"! - кинулся было к телефону и остановился с трубкой в руке:
Веруся перепугается... Бросил трубку, налил воды в чайную чашку и вернулся к Але. Она
всё ещё подергивала сжатыми кривыми кулачками, но уже не издавала велосипедных звуков.
Он приподнял голову, попытался напоить, но губы были плотно сжаты. Он поставил чашку,
сел у неё в ногах. Заметил, что и ноги её подрагивают в том же ритме. Юбочка была жалко
задрана, тонкие ноги угадывались под розовым трико избыточного размера. Шурик запер
дверь, снял с неё трико и начал производить оздоровительную процедуру. Других средств в
его арсенале не было, но это, единственное ему доступное, подействовало.
Через полчаса она совершенно пришла в себя. Помнила, что вымыла посуду, а потом
оказалась на Шуриковой кушетке, с чувством глубокого удовлетворения отметив про себя
"седьмой раз!". А потом он, застёгивая брюки, галантно поинтересовался, как она себя
чувствует. Чувствовала она себя странно: голова была гулкая и тяжёлая. Решила, что это от
шампанского.
Метро уже не ходило. Шурик отвёз Алю в общежитие на такси, поцеловал в щеку и на
той же машине отправился к Гии, счастливый тем, что всё обошлось, и он свалил с плеч это
неприятное приключение.
У Гии веселье было в полном разгаре. Родители уехали в Тбилиси, оставив на него
квартиру и старшую сестру, маленького роста толстушку с монгольской внешностью и
неразборчивой речью. Обычно они брали её с собой, но в этот раз не смогли: она была
простужена, а простуды, было известно, грозили ей опасными последствиями. Кроме
бывших одноклассников Гия пригласил несколько сокурсниц из института, так что девочек,
как это часто бывало, оказалось с большим избытком, и танцы носили скорее групповой
характер. Шурик сразу оказался в середине этой танцевальной кутерьмы и отплясывал
рок-н-ролл, или то, что он так именовал, с большим воодушевлением, прерываясь
исключительно ради выпивки, которой было море разливанное. Он пил, плясал и чувствовал,
что именно это необходимо ему для избавления от незнакомого прежде чувства жути,
осевшего на такой глубине души, о существовании которой он и не догадывался. Как будто в
собственном, известном до последнего кирпича доме обнаружился ещё и таинственный
подвал...
Грузинский коньяк, привезённый в цистернах из Тбилиси в Москву для местного
разлива, частично расходился по московским грузинам, друзьям начальника московского
коньячного предприятия. Двадцатилитровая канистра дареного напитка стояла в кухне. Он
был не особенно плох, хотя до хорошего ему было далеко, но количество его настолько
превосходило качество, что качество совершенно не имело значения. Это был тот самый
коньяк, которым угощала Шурика Валерия Адамовна, из того же самого источника, из тех
же самых рук. Но Шурик пил коньяк стаканами, а не рюмками, наполненными на одну треть,
пытаясь поскорее избавиться от навязчивого воспоминания - Аля с закатившимися под лоб
глазами и судорожными биениями скрюченных лапок.
Через час он достиг зенита опьянения, и минут сорок пребывал в том счастливом
состоянии, ради которого миллионы людей вот уже тысячи лет вливают в себя "огненную
воду", сжигающую омрачённое бесчисленными провалами прошлое и пугающее будущее.
Счастливое, но краткое состояние, из которого Шурику запомнилась толстенькая Гиина
сестра с сияющим плоским личиком, прыгающая вокруг его ног не в такт музыке, высокая
длинноволосая девушка в синем с надкусанным пирожком, который она засовывала Шурику
в рот, одноклассница Наташа Островская, располневшая, с обручальным кольцом,
настойчиво предъявляемым Шурику, и снова низенькая толстушка, всё тянувшая его куда-то
за руку.
Ещё он помнил, что блевал в уборной и радовался, что попадает ровно в середину
унитаза, нисколько не промахиваясь. С этого момента начиная, он уже не помнил ничего до
тех пор, пока не проснулся на узкой кровати в незнакомой комнате. Это была детская, судя
по количеству мягких игрушек. Ноги его были чем-то придавлены - сестрой Гии, спавшей на
его ногах с большим плюшевым медведем в обнимку.
Он осторожно выпростал ноги из-под трогательной парочки. Толстушка открыла глаза,
неопределённо улыбнулась и снова заснула. Смутное подозрение закралось на мгновение, но
Шурик его без всякого усилия тут же отогнал. Встал на ноги. Кружилась голова. Хотелось
пить. Почему-то сильно болели ноги. Он вышел на кухню. Свинство вокруг творилось
беспредельное: липкий пол, битая посуда, окурки и объедки... В большой комнате на ковре,
укрывшись пальто и нелепо белоснежным пододеяльником, спало неопределённое
количество гостей.
Шурик подхватил свою куртку, которая удачно лежала посреди прихожей, и смылся.
Надо было поскорее домой, к маме.
Аля была довольна своими новогодними достижениями. Она выспалась - одна во всей
комнате. Соседки разъехались по домам. Голова болеть перестала.
Шурик у Али не появлялся. Сначала она звонила ему, один раз позвала его в театр,
другой раз попросила перевезти холодильник в общежитие: одна сотрудница кафедры отдала
ей свой старый. Шурик приехал, помог. А потом сразу заторопился... Аля переживала:
любовный роман не получался. Но началась сессия, она собиралась позвонить, но боялась
всё окончательно испортить.
Потом её взяли работать в приёмную комиссию. Она уже сама принимала документы у
приезжающих абитуриентов, смотрела на них опытным глазом, выписывала направления в
общежитие и вспоминала себя, - как она с жутким чемоданом, с натёртыми до крови ногами
притащилась сюда два года тому назад, и испытывала гордость, потому что сейчас от того
места и времени была она, как небо от земли.
Институтская столовая летом не работала, и Аля ходила в булочную и покупала там на
всю приёмную комиссию бублики. Однажды она перебегала дорогу на красный свет, и её
сбила машина. Как это произошло, она совершенно не помнила, - когда пришла в себя,
вокруг неё собрался народ. Водитель, который сбил её, ещё и врезался во встречную
машину.
Все кости были целы, но бок болел, и левая нога ободрана. Два милиционера
составляли протокол. Она была потерпевшая, но и нарушившая. "Скорую помощь" Аля
просила не вызывать, сказала, что ничего страшного. Один милиционер, белёсый,
щупленький, к ней наклонился и тихо сказал:
- Для тебя лучше, если "Скорая" приедет.
Но Аля боялась, что её надолго заберут в больницу, и она потеряет работу. Она и
сказала милиционеру, что работает секретарём в приёмной комиссии, и никак не может
время на больницу терять. Милиционера белёсого звали Николай Иванович Крутиков, он
отвёз её на милицейской машине в общежитие. Был он старшина, но не участковый, как она
подумала, а из ОРУДа.
Потом при ближайшем знакомстве он ей объяснил, почему это гораздо лучше. Николай
Крутиков тоже был приезжий, но не из дальних места, а из области, и жил в милицейском
общежитии. После армии он пошёл в московскую милицию и считал, что ему повезло. Ему
должны были скоро дать комнату, а если бы был женат, то и однокомнатную квартиру.
Получилось не так скоро. Квартиру им дали только через два года. Год они ходили в
кино, но Аля ему ничего такого не позволяла: она теперь была умная. Зато когда
поженились, он полюбил её по-настоящему, как тот Энрике Ленку Стовбу. Они год снимали
угол неподалеку, в Пыховом переулке, потом переехали за Савёловский вокзал, в
однокомнатную квартиру. Всё было так удачно, что лучше и не придумаешь: когда пришла
пора возвращаться в Акмолинск, она была уже и замужем, и прописана, и беременна, и
поступала в аспирантуру.
В Акмолинск Аля попала только один раз - на похороны матери. А Шурика и не
вспоминала - чего вспоминать о неудачах?! От всей этой истории остался только английский
чай. Аля купила молочник, пьет чай с молоком, а печенье из пачки перекладывает в вазочку.
Дочку свою, когда подрастёт, собирается отдавать в музыкальную школу. Хорошая девочка!
Летний сезон прошёл у Веры Александровны очень удачно. Дачу сняли у той же
хозяйки, Ольги Ивановны Власочкиной, в доме, где проводили всё лета с самого Шурикова
рождения, с небольшим пропуском. Заняли они теперь не прежнее помещение - две
парадные комнаты с верандой, а часть дачи более скромную, глядящую на зады участка, -
одну комнату с террасой и отдельной кухней. Новое помещение было хоть и меньше, но
удобнее. Накануне переезда Шурик перетащил из сарая, где семья хранила дачные вещи,
главным образом, мебель, перевезённую сюда со времён великого переселения с
Камергерского переулка. Удивительное дело, каким образом образовался при переезде из
одной разгороженной комнаты в трёхкомнатную квартиру этот мебельный излишек из
нескольких венских стульев, пары этажерок, раскладного стола, утратившего своё
гостеприимное качество... Дважды сосланное имущество, сохранённое дачной хозяйкой в
целости, расставлено было теперь на новом месте и напомнило Шурику и Вере о Елизавете
Ивановне: эти вещи ещё не знали о её смерти, её стул с вышитыми на спинке чехла кляксами
васильков как будто ожидал её. Однако теперь, по прошествии двух лет, чувство потери
несколько выцвело, как и васильки...
Сидела теперь на этом стуле Ирина Владимировна, давняя подруга Веры, состоявшая с
ней в отдалённом родстве. Дочь купца, всю жизнь скрывающая происхождение, одинокая
Ирина осела вдали от родного Саратова в подмосковном Малоярославце, работала, как и
Шурик, в библиотеке, и теперь, выйдя на пенсию, с радостью приняла предложение Веры
пожить с ней на даче. Вера, ещё со времён её артистической молодости, представлялась
Ирине существом высшим, и никакие жизненные неуспехи подруги не смогли поколебать в
ней глубокое, с оттенком личной униженности, почтение.
Шурик тоже обрадовался: присутствие компаньонки рядом с матерью было большим
облегчением - ежедневные поездки в набитой электричке отнимали много времени, и он мог
теперь благодаря Ирине Владимировне не каждый день ночевать на даче. Приезжал он через
день, иногда и через два на третий, с продуктами. Ирина, прожившая всю жизнь если не в
нищете, то в большой скудости, увлечённо занималась богатой стряпней: продуктов было
вдосталь, даже с избытком, и она пекла, варила и тушила с большим размахом, совершенно в
стиле Елизаветы Ивановны. Вера Александровна, привыкшая есть мало и рассеянно, с
трудом отрывала Ирину Владимировну от кухни, чтобы погулять, пройтись до озера, до
берёзовой рощи... Обычно та отказывалась, и Вера совершала одинокие прогулки,
занималась дыхательной гимнастикой на укромной поляне, чередуя длинные вдохи, наполняющие
до самого дна лёгкие, с короткими энергичными выдохами и ощущая приливы
здоровья, особенно в повреждённую операцией шею. Ирина тем временем исступлённо
тёрла, замешивала и взбивала. Зато к приезду Шурика она накрывала на стол заранее, тёплый
пирог отмякал под двумя полотенцами, в глубоком подполе на льду застывал холодец,
компот настаивался под плотно закрытой крышкой.
Шурик приезжал в сумерки, умывался у рукомойника и вытаскивал из сарая старый
дорожный велосипед, подаренный бабушкой к тринадцатилетию: ему всё хотелось сгонять
на озеро, искупаться. Он подкачивал змеистые шины, протирал детской пижамой, давно
пущенной на тряпки, мутные крылья и предвкушал бодрую тряску по корням,
пересекающим рыжую тропу, и весёлое ускорение, когда тропа уклонялась под горку, и
тугое прикосновение натянутого воздуха, бьющего в лоб... Но Ирина чуть ли не униженно
просила его сначала пообедать, потому что всё тёплое, остывает, и он поддавался на
уговоры, садился за стол. Она замирала за его спиной с выражением курицы, собирающейся
склевать зерно, неожиданно и стремительно совала ему то редиску, то солонку, то ещё кусок
пирога, и он объедался, как голодный кот, и едва не засыпал за столом.
- Спасибо, Тетирочка, - бормотал Шурик и, испытывая чувство вины перед
велосипедом, отводил его невыгулянным обратно в сарай, целовал старушек и падал на
бугристый диван, засыпая на лету.
Ирина разводила в тазике тёплую воду, долго мыла посуду, издавая тихое бормотание.
Болтливость её была робкой: не привыкшая в своём одиночестве к собеседникам, она вела
себе под нос нескончаемый монолог.
Так, едва раскрыв глаза, она начинала утреннюю песню, что Погода хорошая, молоко
чудесное, кофе убежал, тряпочка куда-то запропала, чашка не очень хорошо вымыта, и какой
милый узор на блюдечке. К вечеру речь её от усталости замедлялась, но она всё говорила,
говорила - о том, что солнце село, и стемнело, и сырость идёт от земли, а табак под окном
пахнет, пахнет... И, спохватываясь, спрашивала: не правда ли, Верочка? В собеседнике она
давно не нуждалась, отклика не требовала.
Вера была вполне довольна компаньонкой. Хотя Ирина была её моложе на два года, в
быту всё расставилось обычным для Верочки образом: как будто Елизавета Ивановна
прислала ей на время свою заместительницу - готовить, убирать комнаты, заботиться...
Только пообщаться с Шуриком было невозможно: объевшийся Шурик так молниеносно
засыпал, что не удавалось Вере обсудить с ним богатые культурные новости, которых было
множество в тот год: перевели Скотта Фицджеральда, Роберт Стуруа поставил "Кавказский
меловой круг", должен был приехать в Москву знаменитый кукольный театр из Милана...
Ирина Владимировна, хоть и была библиотечным работником, но, оглушённая временным
изобилием продуктов питания, никак не могла соответствовать культурным интересам
родственницы.
Наутро Шурик вскакивал по будильнику, съедал трёхступенчатый завтрак,
изготовленный неутомимой Ириной, и, не тревожа материнского сна, бежал на электричку.
Вечером ждала его Валерия в пролетающих через спину и грудь аистах, и он исполнял своё
обещание - честно, трудолюбиво, добросовестно, как учила его бабушка относиться ко всем
своим обязанностям.
К этому времени Валерия призналась ему, что никогда бы не позволила себе романа с
мальчиком, если бы не давняя её мечта родить ребёнка. Шурик смутился: один ребёнок за
ним уже числился.
- Это мой последний шанс. Неужели ты откажешь мне в том, чего сама природа
хочет? - горячо шептала Валерия. И Шурик не отказывал в том, чего хотела природа.
Всё лето он трудился на благо природы, не покладая рук, и в конце августа Валерия
сказала ему, что труды его увенчались успехом - она беременна. Когда врач из женской
консультации подтвердила шестинедельную беременность, Валерия вспомнила о своём
обете и решила на этот раз сохранить верность слову, данному Господу. Она проплакала
ночь: благодарность, горечь полного отказа от мужской любви, - как тогда представлялось, -
мечта о девочке и страх за ребёнка, вынашивание которого было ей запрещено всеми без
исключения врачами... Считалось, что при её заболевании беременность и роды совершенно
противопоказаны. Всё это смешалось в слезоточивую смесь. Но слёзы эти были скорее
счастливыми...
После окончания дачного сезона Валерия объявила Шурику, что встречаться они
больше не будут и подарила ему на память гравюру из отцовской коллекции - "Возвращение
блудного сына" работы Дюрера. Намека Шурик не понял, принял и отказ, и подарок со
смирением и без большого огорчения. Домой его Валерия больше не приглашала.
На работе свою начальницу он видел довольно редко: она большую часть времени
проводила в своём кабинете, а Шурик сидел теперь в каталоге... Когда они сталкивались в
коридоре, Валерия Адамовна многозначительно сияла ему синими глазами и улыбалась
беглой улыбкой, как будто и не было ничего между ними. А он испытывал приятную
теплоту и чувство удовлетворения от хорошо сделанной работы: он знал, что она ему
благодарна...
Московская квартира, пропылённая и заброшенная, имела нежилой вид. Ирина
Владимировна, вернувшаяся с дачи вместе с Верой, сразу же принялась за влажную уборку.
Полных три дня она елозила с тряпкой, бормоча нескончаемую песню: комочек в самый
уголок забился, сейчас мы его вытащим... паркет хороший, дубовый, а под плинтусом
щель... тряпочку пора прополоскать, прямо чёрная... и откуда такая грязь берётся...
Вера спустилась с книжкой во двор, села на лавку. Читать не хотелось. Она млела на
солнце, прикрыв шею газовым шарфиком от запрещённых врачами смертоносных лучей.
"Жаль, что так рано с дачи съехали, - думала она в полудрёме. - Это мама такой
порядок завела - съезжать с дачи в последнее воскресенье августа, чтоб подготовиться к
началу учебного года. Надо было жить, пока погода не испортится..."
- С приездом! С приездом, Вера Александровна! - перед Верой стоял молодцеватый
Михаил Абрамович, протягивая простодушную ладонь для партийного рукопожатия. Вера
Александровна очнулась от солнечной ванны, увидела сосе
...Закладка в соц.сетях
