Жанр: Электронное издание
Shurik
...рызли её душу. Она была так ярко красива, так
чувственна и так несчастна.
Мужчины обращали на неё внимание: больше всего на свете она боялась минуты, когда
ей надо будет встать из-за стола, и мужчина, только что проявивший к ней острейший
интерес, с сожалением отойдёт. Иногда такое действительно случалось. Ещё в отрочестве
она, тогда обходившаяся без палки, завела свою первую трость - чёрную, с янтарной ручкой,
очень заметную, и она выбрасывала её перед собой как предупредительный знак. Не
скрывать свой недостаток, а предъявлять его намеренно и заранее - вот чему она научилась.
Несчастное племя советских людей, сплошь перекалеченное войной поколение
безруких, безногих, обожжённых и изуродованных физически, но обитающих в окружении
гипсовых и бронзовых рабочих с могучими руками и крестьянок с крепкими ногами,
презирало всяческую немощь. И Валерия остро чувствовала неприличие своей немощи. Она
вместе с инвалидностью ненавидела и самих инвалидов.
Проведя не менее трёх лет, с перерывами, по больницам и санаториям, она рано
выстроила теорию о телесной инвалидности, которая постепенно калечит душу. Наблюдала
несчастных, страдающих, озлобленных людей, требовательных к окружающим, завидующих,
и этой формы душевного уродства не переносила. Она желала быть полноценной.
Окончив школу, уехала в далекий сибирский город, где объявился хирург,
вытягивающий кости с помощью хитроумной машины, им изобретённой. Провела там
ужасный год, перенесла целую серию операций, после которых на неё надевали этот самый
аппарат для растяжки костной ткани. Беата приезжала, сидела возле неё в самые тяжёлые
послеоперационные дни, потом уезжала и приезжала снова. Беата считала, что напрасно
Валерия идёт на такие страдания. Напрасно и получилось. Кому-то, кажется, этот аппарат
помог, но Валерия вышла после года мучений с сильным ухудшением. Тазобедренный
сустав не выдержал растяжки, металлический штырь разрушил сустав, и нога её, прежде
укороченная на семь сантиметров, но живая, теперь представляла собой лишь печальную
декорацию. Ходила она теперь не с нарядной тростью, а с грубым костылем.
Вскоре после её возвращения умер отец, они остались теперь вдвоём с Беатой, которая
покончила со своей артистической карьерой ещё до войны и с тех пор никогда не работала.
Положение их сильно изменилось. Беата хотела возвращаться в Литву, но Валерия её
удерживала. Неожиданно для Беаты Валерия взяла как-то жизнь в свои руки, как будто
приняла новое решение.
Больше она не делала попыток исправить ситуацию с помощью медицины. Оформила
вторую группу инвалидности, получила первую свою инвалидную машину с ручным
управлением и, разъезжая на этой смешной, сильно фыркающей игрушке, окончила
институт, а потом и аспирантуру. Беата финансировала - что-то продавала, что-то покупала.
Кого-то консультировала. У неё был отменный вкус и чутье делового человека. В те годы это
называлось спекуляцией. Валерия же поддерживала её своей молодой энергией, бесконечной
добротой и благодарностью.
С годами Валерия привыкла к своему несчастью, научилась его игнорировать и более
всего радовалась, когда могла кому-то помочь. Это для неё значило, что она полноценный
человек. Так оно и было. В доме, ещё не разделённом между последующими мужьями,
всегда толпилась молодёжь, и Беата только удивлялась, как это бедная Валерия сумела
образовать вокруг себя такое шумное веселье. Друзья совершенно забывали о физическом
недостатке Валерии. Чужие, но воспитанные люди делали вид, что всё в порядке, люди
попроще жалели её, и именно сочетание красоты с физическим недостатком делало её ещё
заметнее.
У неё бывали тяжёлые минуты, часы, дни. Но она умела бороться с тем, что называют
плохим настроением. Совсем ещё девочкой, лежа месяцами на спине, в неподвижности, с
непрекращающимся мучительным зудом под гипсовым панцирем, она научилась молиться.
И молитва постепенно стала ровным и неизменным фоном - что бы ни делала она, далеко не
отрывалась от постоянной, совершенно односторонней беседы, которую вела с Господом о
вещах, которые никак не могли бы Его заинтересовать. И потому всегда добавляла: прости,
что я к Тебе с полной ерундой. Но к кому же мне, как не к Тебе?
Почему-то помогало.
На втором курсе она вышла замуж за своего сокурсника, молодого человека из
провинции. Он учился на художественно-графическом факультете, был прожжённым
карьеристом. Вселившись в богатый дом Валерии, он расположился с полнейшей
бесцеремонностью, вынудил Беату уехать жить на дачу в Кратово. Прожив четыре счастливейших
для Валерии года и окончив институт, он развёлся с Валерией и отсудил треть
квартиры. Мачеха была вне себя, продала кратовскую дачу и откупилась от бывшего зятя
домиком в Загорске, куда он и переехал из отсуженной трети московской квартиры.
Выписался - это и была дорогостоящая победа Беаты.
Загорская жизнь пошла ему на пользу, со временем он достиг большого почёта и славы,
изображая православные древности Сергиева Посада и Радонежа. Валерия тщеславно
следила за его карьерой и не упускала случая упомянуть о первом муже...
Второго мужа, опять провинциала без московской прописки, Валерия подцепила на
семинаре для библиотечных работников спустя несколько лет после первой брачной
неудачи. Он был из Ижевска, здоровый мужик, дезертировавший в библиотечное дело с
шинного завода, где чуть было не попал под суд за чужое, как говорил, воровство.
Порядочным этот самый Николай себя не проявил: женился на Валерии, прописался,
несмотря на настоящий семейный скандал, по этому поводу разразившийся. Беата, сухая и
проницательная, стояла насмерть, защищая интересы идиотки-падчерицы, и разрешения на
прописку на этот раз не давала. При полном несходстве характеров и темпераментов они
любили друг друга - скрывающаяся от прошлого баронесса и хромая красавица, всё готовая
отдать за любовь.
- Ты умрёшь на помойке, - предрекала мачеха Валерии. Валерия целовала её в
зачерствевшую щеку и хохотала...
Разделили лицевой счёт. Валерия оказалась обладательницей двух комнат из трёх и
вновь стала замужней дамой.
Второй брак стоил Валерии ещё одной комнаты. Самым же гнусным в этой истории
было то обстоятельство, что ровно через год ижевский Николай привёз свою прежнюю жену
с ребёнком, якобы для лечения ребёнка в Филатовской больнице, поселил их в квартире,
некоторое время ходил из комнаты в комнату, к величайшему недоумению законной, до
самого постыдного финала ничего не соображавшей Валерии, и в конце концов объявил, что
всё же прежняя, старая любовь взяла своё, опять же и ребёнок, которого Валерия, как ни
тужилась, не смогла ему произвести, и он развёлся с Валерией, чтобы снова жениться на
своей "бывшенькой".
Умная мачеха Беата, которая ко времени второго её развода уже отдыхала от
ненавистной ей московской жизни на вильнюсском кладбище, вблизи своего первого мужа,
уже ничем не могла помочь. Да и её бывшая комната тоже была к этому времени заселена
чужими жильцами - счёт-то лицевой они разделили ещё перед вторым замужеством
Валерии.
Квартира, таким образом, стала коммунальной. От мачехи Валерия унаследовала
невзрачную деревянную шкатулку с бриллиантами.
Итак, к моменту знакомства с Шуриком Валерия была обладательницей не только
шкатулки, но и огромной комнаты в коммуналке, плотно заставленной французской музейной
мебелью, собранной Беатой отчасти от скуки, отчасти из соображений практических:
ни в какие времена, кроме революционных и военных, не стоили эти драгоценности столь
ничтожных денег. Буфет был набит фарфором, который Беата всю жизнь то покупала, то
продавала, до самого конца так и не успев решить, что же имеет больший смысл покупать:
русский фарфор или немецкий... Русский почему-то ценился выше, но вкус Беаты склонялся
скорее к немецкому. Валерия предпочитала русский.
Вот и сидела она за овальным наборным столиком с двумя страдающими ожирением
купидонами в рамке из плодоовощной смеси, опершись подбородком о натруженные
костылями руки. Перед ней стояла крупная чайная чашка с почти стёршейся позолотой,
поповская, и дешёвое печенье в вазочке, и свеча в подсвечнике, и растрёпанная книжечка,
способствующая разговору. В квартире было жарко и влажно - в ванной и в кухне постоянно
сушилось соседское белье. Сильно топили. Даже под волосами было влажно. Синяя тушь,
купленная у спекулянтки, слегка расплылась под глазами от влажной важности минуты.
- Ну, хорошо, - обращалась она к своему главному Собеседнику, - признаюсь Тебе,
хочу. Как кошка. Но чем я хуже? Она выходит, поорет-поорет, и к ней является мужик,
неженатый, они все неженатые, и никакого им греха... Ну чем я хуже кошки? Ты же сам всё
так устроил, сам дал мне это тело, ещё и хромое, и что мне с этим делать? Ты что, хочешь,
чтоб я была святой? Так и сделал бы меня святой! Но ведь я правда ребёнка бы родила,
девочку маленькую, или пусть даже мальчика. И если ты мне дашь это сделать, тогда не
буду. Обет даю - не буду больше. Ну скажи, зачем ты так всё устроил?
Она уже давала обеты, что больше не будет. И плакала, и обещала духовнику.
Последний раз это было в прошлом году, после неудачного романа с пожилым профессором,
из библиотечных завсегдатаев. Но там всё закончилось особенно печально, где-то их видели,
сообщили жене, и профессора от страху хватил инсульт, и она только один раз его после
этого видела - такая развалина, инвалид... Но теперь было другое, и ничего плохого здесь
быть не может.
- Я же не хочу ничего плохого. Только ребёночка. И только один раз, - пыталась
Валерия договориться, но никакого одобрительного ответа не слышала, но всё приставала и
канючила, пока не стало стыдно. Тогда она допила остывший чай и решила внепланово
вымыть голову. Потрогала волосы - да, хорошо бы! И пошла в коммунальную ванную, где
были развешаны для просушки пелёнки и всякая детская мелочь - бывший её муж со своей
кошмарной бабой родили ещё одного, и в отцовом кабинете жила теперь семья, ожидающая
ещё и третьего, для верности, чтобы получить отдельную квартиру. В ванной стоял таз,
Валерия его отодвинула и поставила табурет. Уже давно она пользовалась только душем,
брезгуя коммунальной ванной.
На завтра всё было договорено: Шурик шёл с матерью в консерваторию, потом
отправлял её домой в такси, и к ней обещал придти около десяти. От улицы Герцена до
Качалова - всего ничего. Зачем? Помочь книги с верхней полки снять, перевязать стопками и
отнести в машину. Уже давно Валерия Адамовна собиралась передать в иностранный отдел
книги на шведском языке, принадлежавшие отцу.
глава 31
Всё складывалось очень удачно. Концерт был великолепный. Играл Дмитрий
Башкиров. Это был та самая программа, что когда-то исполнял Левандовский, и Вера впала в
приятнейшее состояние: музыка соединила воедино воспоминания о покойном
возлюбленном и сидевшего рядом их сына, которому она успела перед началом концерта
шепнуть, что отец его исполнял все эти вещи великолепно, просто бесподобно. Башкиров
тоже справился совсем неплохо. Не хуже Левандовского. Публика в зале в этот день была
избраннейшая - сплошь из ценителей и знатоков, да и музыкантов много пришло на концерт.
- Был бы жив твой отец, сегодняшний концерт был бы для него праздником, - сказала
Вера в гардеробе, и Шурик слегка удивился: мать крайне редко упоминала его отца.
"Пожалуй, - подумал Шурик, - она стала о нем чаше говорить после смерти бабушки".
Его интуиция обострялась, когда дело касалось матери.
Такси взять долго не удавалось: публика была знатная, и никто, кажется, не хотел ехать
на троллейбусе. Прошли по Тверскому бульвару. Возле театра Пушкина Вера вздохнула, и
Шурик отлично знал, что она скажет.
- Проклятое место, - сказала торжественно Вера, и Шурику было приятно, что он всё
заранее знает. Но об Алисе Коонен на этот раз она не упомянула. Он вёл её под руку, и был
он того же роста, что Левандовский, с которым много было здесь хожено, и вёл её с той же
почтительной твёрдостью, что и его отец.
"Какое счастье", - подумала Верочка.
Они вышли на улицу Горького. На углу, возле аптеки, Шурик остановил такси. Вера
Александровна была, пожалуй, даже довольна, что едет домой одна, - ей хотелось побыть
наедине со своими мыслями.
- Ты не очень поздно? - спросила она сына уже из машины.
- Веруся, ну конечно же поздно, сейчас уже одиннадцатый час. Валерия Адамовна
сказала, там томов восемьдесят, их надо снять, связать в пачки, погрузить в машину...
Вера махнула рукой. Она знала, что она сделает, когда придёт домой. Достанет письма
Левандовского и перечитает...
Валерия встретила Шурика в голубом кимоно с белыми аистами, просторно летящими
по её полному телу с запада на восток. Давний подарок Беаты. Вымытые волосы - лесной
орех, славянский редкий цвет - падали на плечи, слегка загибаясь вверх.
- Ну, голубчик, ну, спасибо! - радовалась Валерия, покуда он топтался в прихожей. -
Нет-нет, здесь не раздевайтесь! В комнате, в комнате!
Она, стуча костылем, прохромала в комнату. Он прошёл за ней. Снял в комнате куртку,
огляделся. Комната была разгорожена мебелью на отсеки, точно так же, как когда-то у них в
Камергерском. Шкафы с книгами. Бронзовая люстра с синей стеклянной вставкой...
- Похоже на нашу старую квартиру в Камергерском, - сказал Шурик. - Я там родился.
- Ну, я-то родилась в Вильно, в Вильнюсе, как теперь говорят. Но в школу уже пошла в
Москве, в русскую. Я до семи лет по-русски не говорила. Родной язык у меня польский. И
литовский. Дело в том, что мачеха моя по-русски очень плохо говорила, хотя последние
двадцать лет здесь прожила. С папой мы по-польски говорили, а с Беатой по-литовски. Так
что русский у меня получился третий.
- Вот как? - удивился Шурик. - А со мной бабушка тоже очень рано начала
по-французски говорить... А потом немецкому меня обучила...
- Ну, всё и понятно... Вы, значит, как и я, родимое пятно капитализма...
- Как? - удивился Шурик. Валерия засмеялась:
- Ну, раньше так говорили про всех бывших... Чай, кофе?
Овальный столик на одной ноге, как бабушкин, накрыт был заранее. Шурик сел и
заметил, что ботинки его оставляют мокрые следы.
- Ой, извините... Можно я ботинки сниму?
- Как вам удобнее... Конечно.
Он снова подошёл к двери, расшнуровал ботинки, стащил с ног. Вынул из кармана
куртки носовой платок, высморкался, провёл рукой по волосам...
Она называла его то на "ты", то на "вы", иногда, на службе, подчеркнуто, Александром
Александровичем, а то просто Шуриком. И теперь она была в растерянности, особенно после
того, как он снял ботинки. Нет, расстояние надо было сокращать.
- Ну, как складываются твои дела в Сибири? Что слышно от дочери? - Валерия сделала
шаг в интимное пространство.
- А я и не знаю, - простодушно отозвался Шурик. - Она мне больше не звонила.
- А сам? - улыбнулась Валерия.
- Мы не договаривались. Я ведь просто помог ей... ну, выкрутиться из сложного
положения. А больше ничего...
Ход оказался бесперспективным.
"Либо я поглупела, либо потеряла женскую квалификацию", - подумала про себя
Валерия. На самом же деле она жаждала мужского интереса со стороны молодого человека,
он же был приветлив, доброжелателен и совершенно индифферентен.
- О! - вскинула волосами Валерия. - У меня есть чудесный коньяк. Откройте,
пожалуйста, дверку того маленького шкафчика... Нет-нет, другого, с живописью. Это во
вкусе Фрагонара, не правда ли? Мачеха обожала... Вот-вот, и две рюмки коньячные. Как
славно, когда обслуживают... Я всё стараюсь так устроить, чтобы поменьше на кухню
выходить, - она указала на чайничек, стоявший на спиртовке. - А теперь наливайте, Шурик.
Вы любите, я вижу, когда вами руководят?
- Кажется, да. Я уже думал об этом. Шурик налил коньяк почти до верху рюмки.
- Вы налили хорошо, но неправильно, - засмеялась Валерия. - Я немного поруковожу.
Знаете, я ведь могу вас не только библиотечному делу поучить. Есть ещё множество вещей,
которые я, вероятно, лучше вас знаю. - Она сделала паузу. Эта последняя фраза ей удалась. -
Например, относительно коньяка. Наливают одну треть рюмки... Но это для светского
приёма. А для нашего случая как раз правильно по полной.
Валерия подняла рюмку, протянула её к Шуриковой, дотронулась до неё осторожно.
Едва коснулась. Она сделала медленный глоток, Шурик проглотил разом.
- У меня есть знакомый грузин, винодел. Он учил меня этой науке - пить вино и пить
коньяк. Говорил, что питье - занятие чувственное. Требует обострённых чувств. Сначала он
долго греет рюмку с коньяком. Вот так.
Она обняла круглое, как электрическая лампочка, дно рюмки обеими ладонями,
приласкала его, немного поплескала нежными круговыми движениями по внутренним
стенкам рюмки. Медленно поднесла рюмку к губам, коснулась рта. Прижала стекло к губе.
- Это надо делать очень нежно, очень любовно...
Она уже не рюмку держала в руке, она уже опробовала приближение к нему. Диванчик,
на котором она сидела, был "дишес", двухместный.
"Сядь, сядь сюда, - мысленно приказала ему Валерия. - Пожалуйста..."
Он не пересел. Но именно в этот момент понял, чего от него ждут. И ещё он понял, что
она в смятении и просит у него помощи. Она была так красива, и женственна, и взросла, и
умна. И хочет от него так немного... Да ради Бога! О чем тут говорить? "Господи, как всех
женщин жалко, - мелькнуло у Шурика. - Всех..."
Она сделала ещё один маленький глоток и сдвинулась совсем к краю дивана. Шурик
сел рядом. Она поставила рюмку и положила горячую руку на тыльную сторону его ладони.
Дальше всё было очень просто. И довольно обыкновенно. Единственное, что удивило
Шурика, это температура. Она была высокая. Там, внутри у этой женщины, был жар.
Влажный жар. У неё была большая красивая грудь с твёрдыми сосками, и пахло от неё
чудесно, и вход такой гладкий, правильный: маленькое напряжение - и как с горы... Только
не вниз, а вверх... Круто, так что дух немного захватило. Всё было так отлично. Её бил как
будто озноб, и он её немного придерживал. То, чем Матильда заканчивала, этим она начала,
и поднималась по ступеням всё выше и выше, и Шурик догадывался по её лицу, что она
отлетает от него всё дальше, и ему за ней не угнаться. Он догадался также, что его простые и
незатейливые движения вызывают внутри сложноустроенного пространства разнообразные
ответы, что-то пульсировало, открывалось и закрывалось, изливалось и снова высыхало. Она
замирала, прижимала его к себе и снова отпускала, и он подчинялся её ритму всё точнее, и
сбился со счёту, считая её взлеты.
Он чувствовал, что ему надо продержаться подольше, и её обморочные паузы давали
ему этот шанс.
В час ночи Шурик позвонил маме и сказал, что задержится: очень большая работа
оказалась. Действительно, закончили работу только к трём.
Лежали в насквозь мокрой постели. Она выглядела похудевшей и очень молодой.
Шурик хотел было встать, но она его удержала:
- Нельзя так сразу.
Он снова лёг. Поцеловал её в подвернувшееся ухо. Она засмеялась:
- Ты меня оглушил. Надо вот так.
И влезла большим языком ему в ухо, щекотно и мокро.
- Такого со мной не было никогда в жизни, - прошептала она, вылезши из его уха...
- И со мной, - легко согласился Шурик. Ему было девятнадцать, и, действительно,
было множество вещей, которые с ним ещё никогда не случались.
Письма Александра Сигизмундовича, две связки, довоенные и послевоенные, Вера
перечитала. Она знала их наизусть и вспоминала не только письма, но и время, место и
обстоятельства их получения. И чувства, испытанные тогда.
"Можно было бы написать роман", - подумала Вера. Сложила конверты стопочками,
обвязала ленточкой и отнесла на место. По прошествии лет молодость казалась яркой и
значительной. Рядом с коробочкой, в которой хранились письма, Вера обнаружила ещё одну,
материнскую. У мамы была просто-таки страсть к разным шкатулкам, укладкам,
бонбоньеркам. Хранила и жестяные, дореволюционные, из-под чая и леденцов, и
швейцарские, и французские...
"Да что там?" - подумала Вера, отодвигая круглую шляпную картонку, чтобы
поместить на место свою мемориальную коробку.
Открыла. Удивилась. Улыбнулась. Это были тряпочки для вытирания пыли, сшитые
Елизаветой Ивановной впрок из вышедших из употребления рваных фильдеперсовых чулок.
Вера вспомнила, как мама резала на куски старые чулки, складывала в четыре слоя и
прошивала крестиками-птичками. Точно так же она делала и перочистки, но из старого
сукна. Как много всего вышло из употребления... саше... думочки... щипцы для завивки...
кольца для салфеток... да и сами салфетки...
Вера взяла две розовато-телесные тряпочки - и чулки такого цвета теперь не носят - и
прошла по комнате, сметая пыль со множества мелких предметов, составляющих
неизменный пейзаж её жизни.
"А зеркало мама протирала почему-то нашатырём, - вспомнила Вера, заглянув в
зеркало. - И никто больше не считает меня красавицей, - усмехнулась своему миловидному
отражению. - Может, только Шурик".
Повернула голову направо, налево. А что, действительно, хорошо выгляжу. Вот только
подбородок немного испортился, провисла идея. И если сдвинуть стоячий воротничок,
обнажится шрам, розовый и немного складчатый. Хороший шов, у других он получался
грубее, толще. Ей сделали косметический... Она потрогала одрябший подбородок. Есть
упражнение, - и она сделала круговое движение головой, и что-то хрустнуло сзади в шее. Ну
вот, отложение солей. Надо позаниматься...
Прошло уже несколько дней с тех пор, как она ходила с Шуриком в консерваторию.
Накануне, уже без него - он занимался в институте, - она была в музее Скрябина. Исполняли
"Поэму экстаза", которую помнила она от первой до последней ноты. Играть никогда не
пробовала - очень сложно. Но вспомнила с умилением, как в молодые годы под эту
энергично-рваную музыку выделывали студийцы свои хореографически-спортивные
упражнения. И стихи Пастернака, связанные и с этой самой музыкой, и с его тогдашним
кумиром, композитором Скрябиным. Какая мощная, какая современная культура - и всё
куда-то ускользнуло, рассеялось, кажется, совсем бесследно... И в театре, кроме классики,
смотреть не на что. Говорят, Любимов... Но там всё на Брехтовской энергии. Биомеханика.
Какая-то пустая полоса... Да, появился ещё Эфрос. Надо посмотреть... Она сидела с
пыльной тряпочкой в руках, размышляя о высоких материях, как вдруг раздался неожиданно
поздний звонок в дверь - пришёл сосед Михаил Абрамович...
- Я возвращаюсь с собрания, вижу - у вас горит свет, - объяснил он.
- Проходите, пожалуйста, я только руки сполосну...- Вера зашла в ванную, опустила
руки под струю воды. Пыльную тряпочку оставила в раковине, - потом прополоскать.
Он стоял на коврике с исключительно деловым видом:
- Ну что, Вера Александровна, обдумали мое предложение? Подвал пустует!
Она и забыла, что он два раза уже донимал её каким-то кружком, который хорошо бы
организовать для детского досуга.
- Нет-нет, я действительно в прошлом актриса, но никогда не вела занятий с детьми, и
речи быть не может, - твёрдо отказалась.
- Ну, хорошо, хорошо... Тогда, может быть, вы пойдёте к нам в бухгалтеры? Бухгалтер
нам в кооператив тоже нужен. Эта старая уходит. А вы бы нам подошли...- подумал немного
и добавил, - а кому бы вы не подошли, с другой стороны? А? Не отказывайте, не
отказывайте! Сначала подумайте! Я просто вне себя, что такая молодая и красивая, извините,
конечно, женщина, вот так совершенно никак себя не проявляет в общественном смысле, - и
он заторопился и отказался от чая, который Вера ему любезно предложила.
Вера рассказала Шурику и о своих размышлениях по поводу обнищания культуры, и о
визите Михаила Абрамовича, предлагающего что-нибудь полезное делать на общественных
началах. Посмеялась. Шурик же неожиданно сказал:
- Знаешь, Веруся, а занятия с детьми могли бы тебе очень подойти. Ты так всегда
интересно рассказываешь о театре, о музыке. Не знаю, не знаю, может, это было бы и
хорошо...
Ещё через несколько дней Михаил Абрамович пришёл с картонной коробочкой, на
которой гнусными коричневыми буквами было выведено "Мармелад в шоколаде". Пили чай.
Он соблазнял её от имени домашнего парткома. Она улыбалась и отшучивалась. Она давно
уже знала, что нравится еврейским мужчинам. Этот был чем-то похож на того снабженца,
который влюблён был в неё давным-давно... Но такой поклонник - всё-таки чересчур...
Прозвище "Мармелад" с этого дня за Михаилом Абрамовичем утвердилось.
Вера улыбалась, и настроение сделалось приподнятое - вещь для декабря невероятная,
и даже предложила Шурику устроить для его учеников если не настоящий рождественский
праздник, то хотя бы чаепитие.
- А пряники?
- Ну, можно купить, и записочки к покупным приложить...
Но Шурик категорически отверг это предложение как надругательство над домашними
традициями. Ёлку тем не менее купил заранее, на этот раз очень хорошую, и поставил на
балкон до востребования...
Вера, после находки материнских пыльных тряпочек, вдруг заметила, что со смертью
Елизаветы Ивановны дом как-то обветшал и потускнел, хотя и полотёр уже приходил, натёр
двумя волосяными щётками паркет и оставил после себя старомодный запах мастики и
благородное свечение паркета, и сама Вера Александровна прошлась по квартире несколько
раз с фильдеперсовыми тряпками, собрав пыль на их розовые брюшка. Чего-то не хватало...
Сказала об этом Шурику в свойственной ей меланхолической манере...
Дело было вечернее, после ужина, сидели за столом - не на кухне, как в утренней
спешке, а в бабушкиной комнате, за овальным столом. Брамс подходил к концу, Шурик эту
пластинку много раз слышал и ждал приближающейся коды...
- Веруся, я думаю, не в самом доме дело. Всё у нас в порядке, бабушка вполне могла
бы быть довольна. Просто, ты понимаешь, я ведь тоже об этом думаю, ты слишком много
времени проводишь дома...
- Ты думаешь? - изумилась Вера такому странному предательству. Не Шурик ли сам
так настаивал, чтобы она ушла на пенсию, получила инвалидность... И вдруг - такое...- Ты
думаешь, что мне следует поискать работу?
- Нет, я
...Закладка в соц.сетях
