Жанр: Электронное издание
Shurik
...маешь...
"Вот какие дела, - думала Стовба, - Гена Рыжов, до смерти влюблённый, сбежал от
страху, а этот московский мальчик, вшивый интеллигент, маменькин сынок готов помочь ни
с того, ни с сего..."
Лена с интересом взглянула на Альку - та окислилась, глазки ещё больше, чем обычно,
закосели. Лена усмехнулась про себя: из всех здесь присутствующих она одна поняла, что у
Альки в душе творится, и легчайшее злорадство всплеснулось - не собиралась Стовба соревноваться
с этой трудолюбивой и незначительной казашкой, а просто так вышло само собой.
Раз - и победила...
Слезы у Лены разом высохли, пропавшая её жизнь пошла на поправку.
- И в Банный со мной сходишь, Шурик?
- А почему нет? Конечно, пойду.
Женя восторженно заорал:
- Ура! Шурик, ты настоящий друг!
А Шурик действительно чувствовал себя настоящим другом и хорошим мальчиком.
Ему всегда нравилось быть хорошим мальчиком. Назавтра уговорились подать заявление в
ЗАГС - в качестве свидетелей должны были выступать Женя с Алей. Аля проклинала себя за
пирог, за день рождения, праздновать который ей самой и пришло в голову, но придумать
для спасения своего будущего ничего пока не могла...
И действительно, назавтра пошли в ЗАГС, теперь уж, конечно, не во Дворец
бракосочетаний, а в простой, районный. Подали заявление. Регистрацию, принимая во
внимание выразительный живот, назначили через неделю. Шурик было забыл, но ровно
через неделю утром позвонила Стовба и сказала, что через час ждёт его возле ЗАГСА. И
Шурик побежал, и успел вовремя: расписался с Еленой Геннадиевной Стовбой, временно
спас репутацию, и теперь она могла ехать домой в достойном положении замужней
женщины...
глава 23
Матильда с кошками ещё в самом начале мая уехала в деревню. Собиралась пожить
там недели две, продать унаследованный дом и вернуться никак не позже начала июня.
Однако всё повернулось неожиданным для неё образом: дом оказался живым и тёплым, и ей
было в нем так хорошо, что она решила его не продавать, а устроить загородное жилье. Не
хватало там только мастерской, и Матильда принялась за её устройство. Никакого строительства
как такового и не нужно было - огромный двор, крытое помещение для скотины, в
котором давно уже скотины не держали, надо было укрепить и окна прорезать, и было бы
идеальное помещение для скульптурной работы. Одна была беда - мужики местные пили не
просыхая, и работников найти на простую плотницкую работу оказалось нелегко. На ум
Матильде приходил Шурик - он бы ей здесь ой как пригодился. Не по плотницкой части, а
скорее по житейской. Несколько раз она даже ходила на почту за восемь километров звонить
в Москву, но дома у него никто не отвечал. В середине лета случилась оказия - сосед
деревенский ехал в Москву на два дня на машине и предложил взять Матильду с её котами.
Она собралась и приехала.
В городе скопилась масса дел, но за два месяца отсутствия московские дела как бы
поблекли и выцвели, а теперешние, деревенские - купить гвозди, соседкам лекарства, семена
цветочные, сахару хоть килограммов десять, и так далее, и так далее - занимали более
важное место в голове. Однако уже в дороге - езды было пять-шесть часов, как повезёт -
начало происходить какое-то замещение: вспомнила, что за мастерскую не заплачено, что у
подруги Нины дочка, наверное, уже родила, а она даже и не позвонила... И про Шурика
вспомнила - как всегда, с улыбкой, но отчасти и с волнением. Приехавши, подняла
телефонную трубку и набрала Шуриков номер - подошла его мать, алекнула слабым
голосом, но Матильда с ней разговаривать не стала... Второй раз Матильда позвонила уже в
одиннадцатом часу, снял трубку Шурик, она сказала, что приехала, он долго молчал, потом
сказал:
- А-а... это хорошо...
Матильда сразу же на себя разозлилась, что позвонила, и ловко закруглила разговор.
Повесив трубку, села в кресло. Константин, кот-родоначальник, лёг у неё в ногах, а Дуся с
Морковкой толкались у неё на коленях, устраиваясь поудобнее. Матильда не любила столь
привычного у женщин самокопания: лёгкую досаду, возникшую от неловкого звонка
мальчишке, с которым образовалась случайная связь, и который вот теперь дал ей понять,
что не очень она ему и нужна, она отгоняла с помощью целой череды забот, которые
ложились на завтра: гвозди, лекарства, сахар, семена... Хотя какие уж теперь семена, лето
того гляди кончится...
В телевизоре мелькали цветные картинки, звук она не включала, и потому он совсем не
мешал ей обдумывать главную свою мысль: надоела ей Москва, и эта деревня под Вышним
Волочком, родина покойной матери, знакомые ей с детства леса, поля, пригорки пришлись
ей как обувка по размеру - точно, ладно, удобно. Она наблюдала не совсем ещё
истреблённую деревенскую жизнь и ощутила впервые, может быть, за многие годы, что и сама
она деревенский человек, и старухи-соседки, бывшие доярки и огородницы, гораздо
милей и понятнее, чем московские соседки, озабоченные покупкой ковра или отбиванием в
свою пользу освободившейся в коммуналке комнаты. И покойная тётка предстала ей теперь
в другом свете: оказалось, сосед давно приставал к ней, чтоб продала ему или завещала свой
дом, одну из лучших в деревне изб, поставленную в конце девятнадцатого века бригадой
архангельских мужиков, промышлявших строительством. Но тётка, нелюбимая матильдина
тётка, наотрез отказывалась: пусть Матрене дом пойдёт, если я чужим дом отпишу, наш род
здесь вовсе переведётся. А Матрена городская, богатая, не дура, она дом сохранит... Там, в
деревне, называли её настоящим именем, которого она с детства стеснялась и, перебравшись
в город, назвалась Матильдой...
И Мотя-Матильда улыбалась, вспоминая тётку, которая тоже оказалась не дура,
рассчитала всё правильно. Более чем правильно - если Матильда сразу так к этому дому
присохла, что уже готова и жизнь свою ради него поменять...
В половине двенадцатого, когда Матильда уже вымела из себя неприятный осадок от
разговора с Шуриком и лежала в постели, окружённая своими кошками, раздался звонок в
дверь.
Матильда совсем не ждала своего малолетнего любовника, но он прибежал к ней, как и
прежде, бегом, и дыхание его было сбито, потому что и на шестой этаж поднимался он
бегом, и он кинулся к Матильде, успев сказать только:
- Ты позвонила, а я и говорить не мог, мама сидела рядом с телефоном...
И тут Матильда поняла, как она стосковалась - тело не обманешь, и, кажется, во всю
жизнь чуть ли не в первый раз так обернулось, что ничего одному от другого не нужно,
кроме одного плотского прикосновения. Это самые чистые отношения: никакой корысти ни
у меня к нему, ни у него ко мне, одна только радость тела, - подумала Матильда, и радость
обрушилась полно и сильно.
А Шурик вовсе ни о чем не думал: он дышал, бежал, добежал, и снова бежал, и летел, и
парил, и опускался, и снова поднимался... И всё это счастье совершенно невозможно без
этого природой созданного чуда - женщины с её глазами, губами, грудями и тесной
пропастью, в которую проваливаешься, чтобы лететь...
К осени жизнь совершенно поменялась: Шурик ходил на первую настоящую работу и в
правильный вечерний институт, Вера, напротив, оставила службу и тоже зажила по-новому.
Чувствовала она себя после операции гораздо лучше, и хотя всегдашняя слабость её не
покидала, внутренне она оживилась и переживала нечто вроде обновления: она как будто
возвращалась к себе, молодой. Теперь у неё было много досуга, она с наслаждением
перечитывала старые, давно читаные книги, пристрастилась к мемуарам. Иногда выходила
погулять, добредала до ближайшего сквера, а то и просто сидела во дворе на лавочке,
стараясь держаться подальше от молодых мамаш с их шумным приплодом и поближе к
молодым тополям и серебристым оливам, которые в виде удачного эксперимента были
высажены вокруг дома. Ещё она занималась гимнастикой и разговаривала по телефону с одной
из двух пожизненных подруг, бездетной вдовой известного художника Нилой, всегда
готовой к длительным телефонным обсуждениями писем Антона Павловича или дневников
Софьи Андреевны... Удивительное дело - про ту жизнь всё было понятнее и интереснее, чем
про теперешнюю. Со второй подругой, Кирой, длинных разговоров не получалось, потому
что у той вечно что-то убегало на плите...
Шурик к выходу матери на пенсию притащил в дом большой телевизор. Вера слегка
удивилась, но вскоре оценила новое приобретение: часто показывали спектакли, в
большинстве своём старые, и она быстро, сделав скидку на неуклюжесть этого искусства,
привыкла смотреть "в ящик".
У Шурика свободного времени почти не было, общались они с матерью гораздо
меньше, чем ей хотелось бы: она вставала поздно, обычно он уже уходил на работу, оставляя
на кухне завёрнутую в махровое полотенце овсянку, которую ввёл в семейный рацион
дедушка Корн, страдавший в его молодые годы англоманией.
Зато в воскресные утра они завтракали вместе, потом Шурик давал в середине дня два
остаточных, как называла их Вера, французских урока, и вечер они проводили вдвоём. Вера
опасалась пока самостоятельных выходов из дому, и именно в эти воскресные вечера они
вместе посещали концерты, спектакли, наносили визиты подругам Кире и Ниле. Получал ли
Шурик удовольствие от этой светской жизни? Может быть, молодой человек выбрал бы себе
какое-нибудь иное воскресное развлечение? Эти вопросы не возникали у Веры. Не
возникали они и у Шурика. В его отношении к матери, кроме любви, беспокойства о ней и
привязанности, была ещё и библейская покорность родителям, лёгкая и ненатужная.
Вера не требовала никакой жертвы - она подразумевалась сама собой, и Шурик с
готовностью помогал матери надеть ботинки и пальто, снять ботинки и пальто, поддержать
при входе в вагон, усадить на самое удобное место. Всё так естественно, просто, мило...
Вера делилась с ним своими мыслями и наблюдениями, пересказывала прочитанные
книги, информировала о состоянии душ и телес своих подруг. Даже политические темы
возникали иногда в их разговорах, хотя вообще-то Вера была боязлива гораздо более, чем её
покойная мать, и обычно не позволяла себе влезать в острые разговоры, предпочитая
громогласно заявлять, что политикой она не интересуется, и интересы её лежат
исключительно в сфере культуры. Она одобряла Шурикову работу в библиотеке как
культурную, хотя и догадывалась, что работа эта не вполне мужская.
Но Шурику нравилось. И нравилось ему всё: станция метро "Библиотека имени
Ленина", и старый корпус Румянцевской библиотеки, и разнообразные запахи книг -
старинных, старых и теперешних, которые отличались для чуткого носа тысячью оттенков
кожи, коленкора, клея, ткани, вложенной в корешки, типографской краски, - и милые
женщины, особой библиотечной породы, тихие, учтивые, все одного неопределённо-приятного
среднего возраста, даже и молодые. Когда в обеденный перерыв они садились за
казённый стол попить чаю, все угощали его бутербродами с сыром и колбасой, тоже
одинаковыми...
Выделялась из всех только начальница - Валерия Адамовна Конецкая. Впрочем, среди
начальников - заведующих отделами - она тоже выделялась. Все другие отделы возглавляли
более почтенные люди, и даже редкого в библиотеке мужеского пола. Она была самой молодой,
самой энергичной, лучше всех одевалась, даже носила бриллиантовые серьги,
сверкающие острыми голубыми огнями из ушей, когда они изредка показывались из-под
густейших, рассчитанных не менее чем на трёх женщин, волос, прихваченных то бархатным
обручем, то плоским чёрным бантом сзади на шее. О её присутствии заранее сообщал густой
запах духов и постукивание костыля. Красавица припадала на ногу, и припадание это было
сильным, глубоким - на каждом шаге она как будто слегка ныряла, а потом выныривала,
вздымая одновременно синие ресницы... Её должны бы не любить за нарушение общей
однородности, которое она собой являла. Но её любили: за красоту, за несчастье, которое она
бодро преодолевала, даже за инвалидную машину "Запорожец", которую сама водила,
изумляя других водителей и пешеходов полной непредсказуемостью своего шофёрского
поведения, за весёлый характер и прощали - о, было что ей прощать! - любовь
посплетничать о чужих делах, неуемное кокетство и постоянные шашни с посетителями
библиотеки.
Шурик оценил её человеколюбие, когда в разгар эпидемии гриппа - половина
сотрудников болела, а вторая работала с удвоенной нагрузкой - он пришёл к ней просить три
дня за свой счёт.
- Да вы с ума сошли! Я вас на сессию должна отпускать в самое горячее время, и вам
ещё за свой счёт! И речи быть не может! И так работать некому!
- Валерия Адамовна! - взмолился Шурик. - Такие обстоятельства... ну хоть заявление
об уходе подавать!
- Без году неделя работаете, и уходить! Да уходите! Здесь очередь стоит! В Ленинской
библиотеке работать! Люди от нас не уходят! От нас - только на пенсию! - искренне шумела
начальница.
- Мне на три дня надо уехать в Сибирь. Иначе я ужасно подведу одну женщину...
У Валерии под синими ресницами зажёгся интерес:
- Вот как?
- Понимаете, ей рожать пора, а я вроде как её муж...
- Ничего себе! У вас ребёнок должен родиться, а вы вроде как муж? - преувеличенно
изумилась Валерия.
И Шурик, на краешке стула сидя, рассказал кратко, но ясно всю историю бедной
Стовбы, историю, не имевшую пока финала, потому что после того как они расписались, она
уехала к родителям в Сибирь, и теперь вот ей пора рожать, и она звонила и просила его
срочно приехать: потому что если родится ребёнок так-сяк, просто смугленький, то ещё
ничего. А вот если негр настоящий, то непременно будет семейный скандал, потому что отец
- каменная скала с партийной должностью, и из дому её непременно вышвырнут... Так что
надо ему ехать, чтобы играть роль счастливого отца кубинского ребёнка...
- Пишите заявление, - сказала Валерия Адамовна и поставила свою красивую
лохматую подпись прямо под Шуриковыми робкими строчками.
И Шурик засобирался. Стовба просила купить, если удастся, два шерстяных детских
костюмчика. Он честно поехал в тот самый "Детский мир", в котором к его рождению такие
же костюмчики покупала его бабушка Елизавета Ивановна. Так же честно отстоял в длинной
очереди и купил два, жёлтый и розовый. Пожилая практичная женщина, стоявшая перед ним
в очереди, объяснила, что один надо брать на год, а второй - на два года. Зачем два костюма
на один размер? Аргумент был доходчивый.
Каких-то особых заграничных бутылочек с сосками он не достал - их в тот день в
"Детском мире" не выбрасывали. Но этот редкий предмет чехословацкого производства
раздобыла Аля Тогусова. Она, не вполне оправившаяся от матримониальной травмы,
которую нанёс ей, сам того не ведая, Шурик, всё ещё продолжала делать вид, что находится
с Шуриком в любовной связи. Но после банки масляной краски, послужившей предлогом к
близости, и нескольких её как будто случайных набегов на Новолесную, Шурик её особенно
не домогался. Если честно, совсем не домогался. И даже не звонил ни разу.
Это было обидно, но представлялось Але всего лишь новым препятствием в жизни: всё
прочие она постепенно преодолевала. Она интуитивно знала, что с обстоятельствами надо
работать, обращая их в свою пользу.
В институте у неё был полный порядок: она получала повышенную стипендию по
результатам последней сессии. Собственно, последней она была для Шурика, для Али -
просто весенняя сессия за первый курс. У неё было две полставки, одна на кафедре,
лаборантская, вторая в деканате вечернего отделения, секретарская. На машинке она
печатать научилась ещё в те времена, когда работала на Акмолинском химзаводе. Но та
часть жизни была отрезана, она про неё и не вспоминала, даже матери написала только два
письма: первое, когда поступила, сгоряча, где и про Красную площадь, и про общежитие,
второе, весной, - сообщила, что приехать на каникулы не сможет, потому что сначала
практика, а потом надо будет работать, деньги зарабатывать, а то на билет нет. Мать письма
не поняла, решила, что дочка собирается приехать, как только на билет заработает.
Аля и вправду зарабатывала: и деньги, и биографию. К ней все хорошо относились - и
соученики, и сослуживцы. Знали, что она надёжная, во всём старается, не боится
переработать. Только вот друзей не заводилось. В гости не звали. Впрочем, ходить было и
некогда. Но обидно - не звали.
Как-то не получалось завязывание отношений с правильными и нужными людьми.
Химии-то она училась, но хотела бы научиться и всему прочему. Вот так получилось, что
единственный московский дом, где её принимали, был Шуриков. А единственная женщина,
которую она называла про себя с почтением "дама", была Вера Александровна. Аля к ней
приглядывалась, и всё нравилось в ней: осанка, простая, но чем-то особенная речь, и манера
накидывать кофту на плечи, откинув рукава, и ногти в розовом лаке, и то, как она ела и пила
- невнимательно, казалось бы, но так медленно и красиво... Она была хорошим образцом -
но как быть с рукавами? Не могла Аля жить вот так, спустя рукава, они мешали бы ей и в
лаборатории, и в приёмной деканата...
Но кое-что подбирала для себя, например, чай с молоком. По-английски. Из
серебряного молочника, а не из треугольного пакета пускала Вера Александровна тонкую
струю в чайную чашку, и там расходились дымчатые разводы, а она размешивала их
ложечкой по часовой стрелке...
Приметив внимательный Алин взгляд, Вера Александровна сказала:
- Когда Шурик был маленький, он считал, что чай делается сладким от мешания, а не
от сахара. Думал, чем больше мешаешь, тем слаще. Забавно, не правда ли?
И вот это "не правда ли?" было особенно привлекательным.
В тот предъотъездный вечер Аля не предупредила Шурика, что зайдёт после работы, и
ждала его, распивая с Верой Александровной чай по-английски. Привет от дедушки Корна.
Ждать пришлось довольно долго.
- Я принесла бутылочку с соской для Стовбы, - с улыбкой заговорщика сказала Аля. -
Сможешь взять, не правда ли?
- Отчего не взять, - буркнул Шурик, не оценив неуместного изящества речи.
Вера Александровна поставила греть на решетку голубцы из кулинарии.
- Аля, вы не откажетесь?
Аля отказалась. Есть она хотела, но боялась, что не сможет отрезать правильными
кусочками, двигать их ножом на вилку, не накалывая, а как-то плашмя. В институтской
столовой она прекрасно ела такие же голубцы просто ложкой, вилок в обеденное время не
всегда хватало...
А Шурик ел, как мать, неторопливо и точно. Вот ведь какие дела - а в лаборатории два
раствора слить не мог в пробирку, и навеску толком сделать не мог, - удивлялась Аля.
Вера Александровна ушла к себе смотреть телевизор - "Таня" Арбузова в новой
постановке, и пропустить этого она не могла.
- Ну что, завтра к жене едешь? - как бы пошутила Аля.
- Тише, ты что? Мама не знает, - испугался Шурик.
- Не знает, что ты едешь? - удивилась Аля.
- Я сказал, в командировку. Ну, вроде случайно в тот город, где Стовба живет. Не знает
она, что я расписался с ней. Я паспорт знаешь куда запрятал, чтоб ей случайно на глаза не
попался.
- А костюмчики купил?
Шурик кивнул:
- На год и на два.
- Покажи, - попросила Аля стратегически.
Доверчивый Шурик повёл её в свою комнату, где лежал почти собранный бабушкин
"чемодан №1", то есть самый маленький из её коллекции, с металлическими уголками. Были
ещё №2 и №4. Но Аля этого не знала.
Шурик присел над чемоданом, стоявшим на полу возле письменного стола. Аля
обхватила его сзади за шею. Он посмотрел на часы - половина одиннадцатого. А её ещё
нужно было провожать, как иначе. Вставать же завтра предстояло в шесть - рейс был
ранний.
- Только быстро, - предупредил Шурик.
Это были не совсем те слова, которых бы хотелось Але. Но дело было, в конце концов,
не в словах, а в генеральной линии. Аля же была с детства приучена к мысли, что мужикам
от баб известно чего нужно. Такая была её простенькая теория, и она ей следовала, не сочтя
нужным спрашивать, желательно ли это в данный момент Шурику. Ему же и в голову не
пришло девушке отказывать в такой малости. И с аппетитом, неизменно приходящим во время
еды, Шурик совершил необходимое действие, доставив Але полное удовольствие: они
были любовники, уже в пятый раз за истекшие с того Нового года они были любовники,
значит, всё шло в правильном направлении, и если Стовба не захочет его охомутать, то
достанется он ей, Але, через терпение и верность. Стовба же, по причине глубокой
беременности, опасений у неё пока не вызывала. К тому же всем было известно, как
влюблена она была в своего чёрного Энрике, а какому мужику это понравится...
Общая схема была, может, и правильная, но для отдалённых районов и для другого
контингента. Этого Аля пока недоучитывала, но у неё впереди ещё было много времени для
обучения.
Летел Шурик со своими костюмчиками и сосками пять часов, до этого ещё четыре
просидел а аэропорту, ожидая откладывавшегося с часу на час вылета. Кроме бабушкиного
чемодана, при нем были ещё два старых романа из бабушкиной библиотеки. Один,
тягомотный французский, он дисциплинированно дочитал ещё до посадки, второй,
потрёпанный бумажный томик, начал читать в самолете. Было интересно. На половине книги
он вдруг запнулся и заметил, что читает не по-французски, а по-английски. Тогда посмотрел
на обложку - это был роман Агаты Кристи. Первая книга, невзначай прочитанная
по-английски.
В аэропорту его встречала фиктивная тёща, которую он видел первый раз в жизни -
снежная баба с фетровым ведром на голове, с поджатыми губами. Шурик был выше её
ростом, но рядом с ней почувствовал себя маленьким мальчиком возле взрослой сердитой
воспитательницы. И ему даже пришла в голову неожиданная мысль: а зачем он вообще-то
поехал, ведь мог бы и отказаться. Ведь не из-за костюмчиков...
- Фаина Ивановна, - ткнула тёща толстую руку, и Шурик мгновенно уловил сходство с
другой Фаиной Ивановной, бывшей маминой начальницей, и ему стало совсем уж не по себе.
- Шурик, - ответил он на рукопожатие.
- А по отчеству? - строго спросила тёща.
- Александрович...
- Александр Александрович, стало быть, - фамилия ей запомнилась, когда изучала
Ленкин паспорт. Фамилия была подозрительная, но имя-отчество - ничего...
Она прошла вперед, он за ней. У выхода стояла чёрная служебная "Волга".
"Отцовская", - догадался Шурик. При виде хозяйки из машины вышел шофёр, хотел
открыть багажник, но, увидев скромный Шуриков чемодан, открыл лишь дверцу.
- Зять наш, Александр Александрович, - представила тёща Шурика шофёру. Тот
протянул руку:
- Добро пожаловать, Сан Саныч, - широко улыбнулся, сверкнув металлом. - А меня
Володей зовут.
Шурик с тёщей уселись на заднее сиденье. Поехали.
- Как мама себя чувствует? - вдруг ласково спросила Фаина Ивановна.
- Спасибо, после операции ей гораздо лучше стало, - и спохватился, откуда она вообще
про маму знает.
- Да, Лена говорила, что операция была тяжёлая. Ну, слава Богу, слава Богу. А долго ли
в больнице лежала?
- Три недели, - ответил Шурик.
- Геннадий Николаевич тоже три недели в том году отлежал у вас там, в Кремлевке.
Ему на желчный пузырь операцию делали. Хорошие врачи, - одобрительно отозвалась
Фаина Ивановна. - Если другой раз придётся ложиться, лучше уж в Кремлевку. Геннадий
Николаевич устроит - как членов семьи...
Тут наконец Шурик смекнул, что разговор этот ведётся для шофёра, и стала
проясняться ему его собственная роль...
- А Ленка ждёт тебя не дождётся. Нам уж на днях родить...
- Ну да, - неопределённо хмыкнул Шурик, и тёща решила, видно, помолчать - во
избежании промашек.
- Ты уж, Володя, в гараж машину не ставь, держи при себе, вдруг чего, - приказала
Фаина Ивановна шофёру, когда доехали до дому.
- Само собой. Я уж который день не ставлю, - кивнул шофёр. Выскочил, открыл
дверцу.
Дом был сталинский, обыкновенный. В лифте написано нерусское слово, прижившееся
на Руси со времён татарского нашествия. Зато дверь на этаже была одна-единственная, в
середине лестничной клетки. И открыта нараспашку. В дверях стоял могучий человек с
густейшими седыми волосами, широко улыбался:
- Ну, зятёк, заходи! Милости просим!
Позади него - толстенная Стовба с подобранными по-новому волосами, в
оренбургском платке поверх тёмно-красного большого платья. Стовба улыбалась милым
благодарным лицом, и Шурик удивился, как же она изменилась.
Тесть пожал Шурику руку, потом трижды поцеловал: пахнуло водкой и одеколоном.
Лена подставила светлую, на прямой пробор причёсанную голову. Шурик никогда не видел в
такой близи беременных женщин, и его вдруг тронуло и пузо, и странная невинность лица.
Не было у неё раньше такого выражения. И он, дрогнувши непонятно каким местом,
поцеловал её сначала в волосы, а потом в губы. Она покраснела пятнистым лицом.
Красавицей она перестала быть, но была просто прелесть...
- Ну, Ленка, какое же у тебя пузо! Просто непонятно, с какого бока заходить. -
заулыбался Шурик.
Тесть посмотрел на него одобрительно, захохотал:
- Не смущайся! Научим! Вон, Фаина Ивановна три раза носила, и всё без вреда!
Коридор сделал два поворота. Шурик догадался, что квартира соединена из
нескольких. Привели в большую комнату, где был накрыт уже немного разорённый стол.
Геннадий Николаевич что-то рыкнул, и из трёх дверей немедленно стали входить люди
- как будто они заранее под дверью стояли. За столом с Шуриком вместе оказалось девять
человек: рослый тощий старик и согбенная старушка, родители Геннадия Николаевича,
родная сестра Фаины Ивановны, со странным лицом - слабоумная, как выяснилось
впоследствии, Стовбин брат Анатолий с женой, Стовбины родители и сама Стовба.
Еда на столе, как театральные муляжи, - подумал Шурик, - рыбина огромная, окорок
какого-то большого зверя, пирожки размером с курицу каждый, а солёные огурцы косили
под кабачки... Вареная картошка стояла на столе в ведерной кастрюле, а икра в салатнице...
Стовба, самая высокая девушка на курсе, здесь, в кругу своей великанской семьи,
выглядела, несмотря на живот, вполне умеренно.
- Рассаживайтесь, рассаживайтесь поскорее! - провозгласил Геннадий Ни
...Закладка в соц.сетях
