Жанр: Электронное издание
Shurik
...в
потолок. - Что нам мешает?
Снова зачирикал звонок, проведённый когда-то Шуриком прямо в комнату.
- Это подруга Валерии, - предупредил Шурик и пошёл открывать.
Литовки, которые всё молчали, что-то зашептали патеру, но он сделал неопределённый
жест, и они замолчали. Вошли Шурик с Соней.
- Это Соня, подруга Валерии. Доменик...- Шурик замялся...- Как правильно сказать -
отец Доменик?
- Лучше сказать "брат". Брат Доменик...- улыбался он хорошо, очень по-дружески.
- Так вы Валерии брат? - обрадовалась Соня.
- В каком-то смысле - да.
Литовки смотрели исключительно в пол, но если от пола и отрывали глаза, то друг на
друга. Шурик вдруг почувствовал, что эти трое существуют как один организм, понимают
друг друга, как одна нога понимает другую при беге или при прыжке...
- Валерия была наша сестра, скажем так, и мы приехали с ней попрощаться, служить
здесь мессу. Вас это не пугает? Вы можете не быть тут, а можете быть. Как вы хотите. Но я
прошу вас только не говорить другим людям.
- Можно я побуду? Если вам не помешает... только я не католичка, я русская...- Соня
даже вспотела от волнения.
- Не вижу препятствия, - кивнул патер и снова полез в саквояж.
- Давайте я чай сначала сделаю. Еда есть всякая... У Валерии всегда полный
холодильник...- предложил Шурик.
- Потом будем есть. Сначала сделаем мессу, - и он вынул из пакета белый халат с
капюшоном, подпоясался тонкой веревочкой и надел на шею узкую золотистую тряпочку.
Это было облачение доминиканца - хабит и стола. Женщины надели на головы какие-то
чепчики с белыми отворотами. И в одно мгновение из простых, крестьянского вида людей
превратились в особенных, значительных, и акцент их обозначал уже не то, что они
приехали из провинциальной Литвы, а, напротив, из какого-то небесного мира, и по-русски
они говорят как будто сверху вниз, снисходя к здешней бедности...
- Вот эта тумбочка нам годится. Снимите с неё всё, - Шурик заторопился снять все
Валериины игрушки, переложил на подоконник. Патер бросил быстрый взгляд, из-за кучки
флаконов извлек костяное распятие, взял в руку, поднёс к окну: оно имело странный розовый
оттенок, и особенно розовели ноги Спасителя. Он не догадался, что от губной помады...
Задернули шторы, заперли дверь и зажгли свечи. На тумбочке лежало распятие, стояла
чаша и стеклянное блюдечко.
- Salvator mundi, salva nos! - произнёс брат Доменик, и это был не литовский язык,
служить на котором уже лет десять как было разрешено. Это была латынь, - Шурик сразу
узнал её мощные корни, но пока он радовался лёгкому узнаванию со странным чувством, что
надо только чуть-чуть напрячься, и все слова до последнего откроют свой смысл, раздалось
тихое пение - не женское и не мужское, а определённо ангельское. Розовощекие, в чепчиках
и длинных юбках, из-под подолов которых выглядывали толстые ноги в грубых башмаках,
пожилые некрасивые женщины запели:
- Liebere me Domini de morte efernae...
Смысл слов, действительно, открылся - Господь освобождал от смерти. Непонятно
было, как именно он освобождал, но Шурик яснейшим образом понял, что смерть
существует только для живых, а для мёртвых, перешагнувших этот порог, её уже нет. И нет
страдания, нет болезни, нет увечья. И где бы ни пребывала сейчас та сердцевинная часть
Валерии - радостная и лёгкая - она движется без костылей, скорее всего, танцует на тонких
ногах - ни швов, ни отёков, а, может, летает или плавает и хорошо бы, чтоб так оно и было.
И в это можно было бы и не верить, - да Шурик никогда вообще и не думал о том, что
происходит потом, после смерти, - но тихое пение двух пожилых литовок и небольшой
баритон румяного старика с плохо сделанной вставной челюстью убеждали Шурика, что
если есть это пение и полные нечитаемого смысла латинские слова, то и Валерия
освободилась от костылей, железных гвоздей в костях, грубых швов и всего отяжелевшего
дряблого тела, которого она стеснялась последние годы...
Забившись в угол, между диваном и шкафом, тихо лила слёзы подруга Соня. На
следующий день были похороны. Прощание состоялось в морге Яузской больницы. Пришло
не меньше сотни человек, но женщин гораздо больше было в этой толпе, чем мужчин. Было
также множество цветов - ранних весенних цветов, белых и лиловых первоцветов, кто-то
принёс целую корзину гиацинтов. Когда Шурик подошёл к гробу, то за кудрявой цветочной
горкой он увидел покойницу. Кто-то из подруг позаботился о красоте её мёртвого лица, она
была старательно накрашена: длинные синие стрелы ресниц и голубые тени на веках, как она
любила при жизни, губы лоснились от слоя неутеплённой дыханием помады... То маленькое
"О", которое лежало на её губах печатью последней минуты, когда Шурик входил в её
палату четыре дня тому назад, куда-то исчезло, и то, что было в гробу, если не считать живой
блестящей чёлки, покрывавшей лоб, было художественной куклой, обладавшей большим
сходством с Валерией, и ничего больше. Он постоял немного, потом коснулся чёлки, и через
живость волос ощутил холод того временно-небытийного материала, в который обратилась
Валерия в этом кратком промежутке между только что живым и уже мёртвым.
Хорошо, что приехал брат Доменик, потому что именно поминальная месса оказалась
действительной точкой расставания, а не эти прочувствованные заплаканные слова,
произносимые женщинами над кучей цветов, покрывающих гроб.
Шурик не руководил процессом похорон: в больнице всё организовал сокрушённый
Геннадий Иванович - вскрытие было произведено гуманным образом, трепанации черепа не
делали, только удостоверились, что произошла эмболия лёгочной артерии... Никто в этом не
был виноват, кроме разве что Господа Бога, знавшего про её жизнь, как видно, больше, чем
она сама.
По распоряжению Геннадия Ивановича в морг впустили подруг, которые надели на неё
белую блузку, сшитые на заказ ненадёванные бежевые туфли, предварительно разрезав их на
подъеме, накрасили, как считали нужным, и уложили вокруг головы шёлковую белую шаль.
Руки же её, большие и желтоватые, лежали поверх белого шёлка, и сверкали
безукоризненным лаком ногти...
Подруги также заказали автобусы и машины и договорились на Ваганьковском
кладбище, чтобы захоронить гроб в отцовскую могилу, и даже заказали в мастерских
временный крест, и всё закупили для поминок, всего наготовили...
Шурик, хотя и знал некоторых подруг Валерии, держался брата Доменика и сестёр,
которые при свете солнца выглядели ещё более деревенскими и ещё более, чем прежде,
поражали Шурика: теперь-то он знал, что были они посланниками и свидетелями из иного
мира, и смешно было думать, что этот иной мир как-то пересекается с заброшенным хутором
в заброшенном же литовском лесу.
Эти лесные жители не все смотрели в землю, пару раз взглянули на Шурика, и Доменик
шепнул ему:
- Иоанна говорит, что ты можешь приехать, если хочешь.
Шурик понял, что ему оказывают честь, и что на самом деле не Иоанна, а сам Доменик
его приглашает, но об отъезде из Москвы и речи быть не могло:
- Спасибо. Только я теперь никуда не езжу. Раньше Валерию не мог оставить, а теперь
маму надо стеречь...
- Это хорошо, хорошо, - улыбнулся старик, хотя ничего хорошего, собственно, в том
не было, что Шурик уже много лет был как на привязи...
От ворот кладбища гроб несли на руках - шестерых мужчин еле набрали среди
провожающих: Шурик, сосед-милиционер, два непутёвых мужа подруг и два давних
Валериных любовника. Брату Доменику и одному пожилому человеку, бывшему
сослуживцу, отказали в виду их преклонного возраста. Отказали и предлагавшим услуги
местным алкоголикам, которые с готовностью хватались за гроб.
Могила была уже вырыта, всё подготовлено, даже дорожка песком посыпана. Мелкий
дождь, который моросил со вчерашнего дня, вдруг осветился пробившим пелену солнцем и
словно высох в одно мгновенье. Угасшие цветы засияли дождевыми каплями. Опустили
гроб, бросили по горсти земли. Кладбищенские мужики быстро замахали заступами,
закидали могилу жёлтой землей, сделали жидкую земляную горку. Вкопали временный
крест, на котором уже было написано "Валерия Конецкая". И тут же подруги облепили
могилу, выкладывая цветы наподобие ковра, и сделали быстро и красиво, так что и сама Валерия
лучше бы не сделала - бело-лиловые первоцветы и завитые гиацинты, с редкими
красными глазками гвоздик. И могила превратилась в округлую клумбу, и всё, что видел
глаз, было округло: женские фигуры, согнувшиеся спины, мягко отвисающие груди,
промытые слезами лица, и головы в платках, беретах, в спадающих шарфах. И даже куст
неизвестной породы с мелкими, ещё не определившимися листьями на плавно изогнутых
ветвях был женственным...
И Шурик увидел как наяву то маленькое "О", которое печатью последнего
вдоха-выдоха лежало на губах Валерии, и подумал, что в смерти есть женственность, и само
слово "смерть" и по-русски, и по-французски женского рода... надо посмотреть, как в
латинском... а по-немецки "der Tod" - мужского, и это странно... нет, нисколько не странно,
у них там смерть воинственная, в бою - копья, стрелы, грубые раны, рваное мясо...
Валгалла... Но правильно вот так - мягко и плавно... Валерия... Бедная Валерия...
Как только закончили с устройством могильной красоты, снова пошёл дождь, и все
раскрыли зонты, и раздался водяной шорох - звук капель, падающих о шёлк зонтов, о
головы, волосы, плечи и листья... и картина сделалась совсем уж нереальной, и брат
Доменик, к которому жался Шурик, сказал ему прямо в ухо, привстав немного на цыпочки:
- Ничего нельзя поделать, но оно так: место женщины около смерти... женское
место...
"Точно... немного двусмысленно... нет, многосмысленно", - согласился про себя
Шурик.
Литовцы уже торопились к поезду, и Шурик поехал провожать их на Белорусский
вокзал. Усадил их в поезд, забежал домой посидеть немного с Верусей - она с утра хотела
пойти на похороны: знакома с Валерией лично она не была, но изредка разговаривала с ней
по телефону...
Но Шурик твёрдо отказал:
- Нет, Веруся, не надо... Ты расстроишься...
Она как будто немного обиделась... Или нет?
Шурик выпил с ней чаю, потом спустился в булочную, купил печенье "курабье",
которого как раз Вере захотелось, отнёс домой и приехал на поминки, когда скорбная часть
уже заканчивалась, и женщины, выпившие первые три рюмки, перебивая друг друга,
рассказывали свои истории о Валерии - о её доброте и весёлости, о надёжности и
легкомыслии. Мест на всех не хватало: все стулья, кресла, кушетки и пуфики были заняты, с
десяток женщин стояли у двери, в проходе между большим раздвинутым столом и шкафом.
На тумбочке, откуда отец Доменик велел убрать разноцветные флакончики, где накануне он
освящал вино и прозрачный католический хлеб, поставили закусочную тарелку в незабудках
и рюмку водки, накрытую хлебом...
Совсем недавно многие из них праздновали здесь пятидесятилетие Валерии, и
огромный букет из сухих роз, искусно высушенных головками вниз, в темноте, чтоб цвет не
выгорали, стоял, как новенький, в треснутой вазе, годной как раз только для сухих цветов...
Шурик тоже топтался в проходе, а у двери стоял сосед-милиционер и делал малопонятные
Шурику знаки: то ли выпить ему, то ли закурить... Поднесли тарелку с закусочной едой, и
это была чужой рукой приготовленная еда, некрасиво порезанная, слишком жирная и
соленая. Шурик выпил, и ещё... А потом к нему стали подходить одна за другой женщины,
некоторые слегка знакомые, но по большей части первый раз увиденные, со слезой в глазу,
уже размягчённые алкоголем и всеобщей нежностью, чтобы выпить с ним лично в память
Валерии, и каждая из них давала понять, что знает о его тайном месте в жизни Валерии, и некоторые
даже переходили грань приличия в своих соболезнованиях. В особенности
Соня-Чингисхан. Она была пьяна сильно и вызывающе и, выпив с Шуриком очередную
поминальную рюмку, шепнула:
- А всё равно ты во всём виноват. Если бы не ты, до сих пор бы порхала Валерочка...
Шурик внимательно посмотрел на Соньку: сросшиеся над переносицей восточные
брови, маленький курносый нос... Что она знает о Валерии и о нем?
Она наклонилась к Шурику, провела рукой по его щеке, скользнула размазанным
поцелуем по лбу, пожалела:
- Бедный, бедный...
Все эти разномастные женщины, несмотря на совершенно теневое присутствие Шурика
в доме, его знали, и он мог только догадываться, что именно они знали о нем... Он ловил на
себе их взгляды, а если они переговаривались, ему казалось: о нем. Он чувствовал себя более
чем неуютно и решил тихонько продвигаться к выходу. С полдороги сосед потянул его за
рукав:
- Я тебя зову, зову... Слышь, завтра утром опечатывать придут.
- Чего опечатывать? - не понял Шурик.
- Чего, чего? Да всё! Комната государству отходит, понял? Наследников нет, всё
опечатают, понял? Я тебе по дружбе говорю: если чего надо из барахла там взять, сегодня
возьми.
Он засмеялся - губы у него немного выворачивались наизнанку, показывалась розовая
слизистая и редкие зубы...
"Словари, - сообразил Шурик. - Здесь и моих словарей целая куча, и все славянские...
И библиотека..."
И тут он вспомнил, что, когда искали справку на кладбищенский участок, нашли и
завещание, где Валерия расписала на пяти страницах, кому из подруг что - от серебряных
чайничков до вязаных носочков...
- Она завещание оставила... на всё... Там подругам всё расписано...
- Ты дурной, ей-богу, совсем дурной! Комнату эту я лично получу, мне уже обещали
через милицию. Мать к нам пропишу, и мне её дадут, а барахло её вообще никого не
интересует. Ты чё, не понимаешь? Спишут. Или через суд... А завтра придут опечатывать...
Шурик бросил взгляд на книжные полки. Иностранная библиотека была прекрасная: в
двух минутах отсюда, на улице Качалова был чуть ли не единственный в Москве
букинистический магазин иностранных книг, и Валерия многие годы, проходя мимо,
покупала за гроши чудесные книги по естествознанию, географии, медицине, с бесценными
гравюрами.
Шурик остался, чтобы после ухода гостей собрать словари.
К десяти вечера все разошлись - осталась только домработница Надя и спящая на
кушетке пьяная Соня. Пока Надя мыла и перетирала фарфор и хрусталь, Шурик снял с полки
свои словари. Решил, что и славянские заберет - кому они нужны? Тем более что большей
частью были польско-немецкие, сильно устаревшие, принадлежавшие отцу Валерии. Ещё
взял естественную историю с раскрашенными гравюрами восемнадцатого века.
Причудливые кашалоты и лемуры, муравьеды и питоны, нарисованные художником,
который едва ли видел этих диковинных зверей. Как если бы это были единороги или
херувимы... Жаль было оставлять здесь драгоценные книги...
Теперь, когда Валерии больше не было в этой комнате, Шурик вдруг ощутил, как
много здесь вещей с оттенком специальной бюргерской безвкусицы: розы, амуры, кошки,
фальшивая танагрская миниатюра. Это был стиль покойной Беаты, и он каким-то образом
шёл и Валерии, но теперь, в её отсутствие, Шурику эта перегруженная мебелью и
множеством ненужных и лишённых смысла вещей комната показалась очень неприятной,
захотелось поскорее уйти на воздух из этой пошлятины и пыли... Только было жаль, что
книги пропадут.
Но всё-таки хорошо, что мне никогда не надо будет сюда возвращаться, подумал
Шурик, и осекся: как мог это подумать... Бедная Валерия... Милая Валерия... Мужественная
Валерия...
"Виноват, виноват", - сокрушался Шурик. - И тогда, накануне отъезда в больницу, она
ведь хотела, чтобы я остался, а я не мог... мама принимала своих подруг и просила купить
чего-то к столу и прийти пораньше. И не лёг под отогнутый угол одеяла, и она была
огорчена, хотя ничего не сказала... Но понимал же, что она огорчилась... Времени не
было... И тень вины висела над ним. Виноват, виноват...
Ушла с нагруженной вазочками и кошками сумкой домработница Надя. Доброе
отношение к ней Валерии материализовалось в фарфоре.
- Ведь сколько лет за ней ходила, - еле оторвав сумку от пола, волокла она к двери
копенгагенские фигурки и их русские имитации, дулёвские вазочки и вазочки Галле,
настенные тарелочки в технике "бисквит" и юного пионера с немецкой овчаркой... Через
двадцать лет остатки этого добра спустит её пропадающий от героина внук и умрёт с
последней продажи...
Теперь Шурику оставалось растолкать спящую Соню, вывести её из комнаты и
запереть дверь - у кого ещё были ключи, он не знал.
Соня лежала на боку, закрыв руками лицо, и во сне постанывала. Шурик окликнул её,
она не реагировала. Минут пятнадцать он её теребил, пытался приподнять, поставить на
ноги, но стоять она не могла, висла на Шурике, ругалась, не прерывая сна, и даже слегка
отбивалась. Шурик устал и давно хотел домой. Позвонил Вере, сказал, что попал в
затруднительное положение, спит пьяная женщина, и он не может её оставить... Он ходил по
комнате, замечал, что всё немного не так и не там стоит, не как заведено, переставлял стул,
тумбочку, потом бросал это глупейшее дело: уже не было того человека, для которого было
"не так"... К тому же завтра комнату опечатают, и она будет стоять месяц или сколько-то
времени, и это завещание, о котором все подруги знают, что написано, какая чашка кому...
Как они смогут получить всё это? Надо было бы сегодня, но невозможно было сразу после
похорон разорять хозяйство...
И напрасно он разрешил Наде взять всё, что ей хочется. Наверняка какие-нибудь
вазочки, унесённые Надей, предназначались кому-то другому...
Потом Соня, которой он всё не мог добудиться, вдруг сама вскочила и закричала:
- Помогите! Помогите! Они хотят нас покрасить!
Что-то ей привиделось в её алкогольном сне, но Шурик обрадовался, что она встала на
ноги, принёс ей плащ и сказал:
- Быстро уходим! А то действительно покрасят!
Он напялил на неё плащ, подвёл её к лифту и вернулся за двумя сумками, полными
книг. Теперь надо было взять такси и отвезти Соню домой.
- Где ты живёшь? - спросил Шурик.
- А зачем тебе знать? - подозрительно прищурилась Соня. Своим лицом она не
владела, и выражение лица её плыло, меняясь неуправляемо и несуразно, как у новорождённого
младенца: одновременно рот её растягивался и ехал набок, глаза круглились, лоб
морщился.
- Я тебя домой отвезу, - объяснил Шурик.
- Ну хорошо, - согласилась она. - Только им не говори.
Она засмеялась, прикрыв ладонью рот, и, поднявшись на цыпочки, шепнула:
- Улица Зацепа, дом одиннадцать, корпус три...
Две сумки и пьяная, едва стоящая на ногах женщина были сложным грузом, тем более
что Соня всё норовила куда-то уйти, но и двух шагов пройти не могла, падала на сумки, он
её поднимал. Шурик решил, что будет стоять здесь, у Никитских ворот, пока такси само не
подойдёт. Минут через десять машина остановилась, и ещё через двадцать они плутали по
зацепским дворам в поисках третьего корпуса одиннадцатого дома. К этому времени Соня
опять спала, и разбудить её было невозможно. Минут через пятнадцать, совершив несколько
кривых кругов между стройками и пустырями, шофёр высадил Шурика и Соню возле дома
одиннадцать и уехал. Время шло к полуночи. Шурик подвёл Соню к дворовой лавочке, она
немедленно завалилась на бочок и даже подтянула на лавку одну ногу. Шурик оставил возле
неё сумки и пошёл искать проклятый третий корпус. Навстречу ему вышел ангел-спаситель,
старик с большой потёртой собакой.
- Да, да, здесь был третий корпус, барак стоял с довоенных времён, его снесли лет
восемь тому назад. Вот как раз тут он был, где этот скверик...
Картина прояснялась, но легче от этого не становилось.
- Соня, Соня, - тормошил Шурик спящую, - а с Зацепы куда вы переехали? Забыла?
Куда вы с Зацепы переехали?
Она, не просыпаясь, ответила ровным тонким голосом:
- В Беляево, ты же знаешь.
Шурик уложил Соню ровненько, чтобы обе ноги лежали рядком, сел на скамейку,
поправил съехавшую туфлю. Руку она держала под щекой, как младенец, и была миловидна,
как дитя...
Вариантов было два: либо отвезти Соню обратно к Валерии, либо к себе домой. Но
оставить её одну в Валериной квартире всё равно он не сможет, да ещё утром могут прийти
опечатывать комнату, как обещал "добрый" милиционер. Так что пришлось везти домой.
Он проклял всё на свете, пока тащил из двора на улицу неудобнейшую поклажу - две
сумки, причем у одной лопнула ручка, и Соню, которая от сумок мало чем отличалась.
Когда такси в третьем часу ночи остановилось возле Шурикова дома, он чувствовал
себя почти счастливым. Последним усилием он втолкнул Соню в прихожую и временно
прислонил её к стене. Тут вышла Веруся и сказала:
- О Боже!
Соня сползла вниз и мягко сложилась возле двери.
- Да она же совсем пьяная! - воскликнула Вера.
- Прости, Веруся! Ну не мог же я её на улице бросить?
Потом Соня блевала, отмокала в ванной, плакала, засыпала и вскакивала, её отпаивали
чаем, кофе и валерианкой. Наконец она сама попросила дать ей немного водки, и Шурик дал
ей рюмку. Она выпила и заснула. Вера жалела Шурика, который попал в дикое положение,
предлагала вызвать врача, но Шурик не решался: а вдруг просто отвезут в вытрезвитель?
Потом Соня проснулась, снова плакала о Валерии, снова просила дать немножко
выпить... Потом обнимала Шурика за шею, целовала ему руки, просила полежать с ней
рядом... Длилась вся эта свистопляска почти двое суток, и только на третьи сутки Шурику
удалось отвезти не вполне протрезвевшую, но уставшую от питья женщину в Беляево, в
семью...
Пожилая красивая женщина в шёлковом платье приняла её очень сдержанно. Из
глубины большой квартиры вышел мрачный молодой мужчина с фамильными сросшимися
бровями, судя по всему, брат, и грубо уволок Соню. Она что-то попискивала. Женщина
кивнула Шурику сухо и поблагодарила очень своеобразно:
- Ну, что вы стоите? Вы уже получили своё, и не стойте здесь.
Шурик вышел, вызвал лифт и, пока ждал, услышал из-за двери визг, звук падающих
предметов и громкий голос женщины:
- Не смей бить! Не смей её бить!
"Ужас какой! Неужели он её избивает?" - мелькнуло у Шурика, и он нажал на звонок.
Дверь быстро отворилась: бровастый мужик пошёл на Шурика с кулаками:
- Чего нарываешься? Напоили, вы...ли, ну, чего ещё надо? Вали отсюда!
И Шурик припустил вниз по лестнице - не потому, что испугался, а потому, что
почувствовал свою вину...
Он выскочил из подъезда и побежал к остановке автобуса - он как раз выехал из-за
поворота. Вскочив в пустой автобус уже на ходу, он плюхнулся на сиденье - ему было
тошно...
"Хорошо, что всё это не будет иметь никакого продолжения", - успокоил он сам себя.
Но тут он как раз ошибся. Через два месяца, выйдя из лечебницы, куда поместил её
брат, Соня позвонила. Она благодарила его за всё, что он для неё сделал, плакала, вспоминая
Валерию, просила встретиться с ней. Он твёрдо знал, что не надо этого делать, но Соня
настаивала... Встретились.
Соня была почему-то уверена, что Валерия оставила Шурика ей в наследство. Кроме
сросшихся бровей и алкоголизма, с которым она боролась с переменным успехом, у неё
были маленькие цепкие ручки, страстная натура и маленький сын от первого брака. И Шурик
ей был очень нужен. Для выживания, как она считала.
глава 58
Незадолго до тридцатилетия Шурик совершил неприятнейшее открытие: как-то утром
он брился в ванной комнате, поглядывая в зеркало, чтобы удостовериться, что бритва
снимает ровно и не остается никаких пропущенных волосков. И вдруг заметил, что за ним
следит из зеркала незнакомый ему мужчина, немолодой, довольно мордастый, с
намечающимся вторым подбородком и мятыми подглазьями. Было мгновенье какого-то
ужасного неузнавания себя, отчуждения от привычного существования и нелепое чувство,
что тот, в зеркале, самостоятельное существо, а он, бреющийся Шурик, его отражение. Он
стряхнул с себя наваждение, но не мог больше вернуться к себе, прежнему.
Это открытие своего нового облика он переживал почти по-женски. Тридцать лет - и
что? Рутинная работа, всё одно и то же, научно-технический перевод, заботы о маме и ещё
целая куча обязательств, которые не то что он брал на себя, а они были на него возложены:
Матильда... Светлана... Валерия... Мария... Сонька... Впрочем, Мария уехала, Валерия
умерла... Их, пожалуй, не хватает, если говорить честно. Но была скучная уверенность, что
возникнут ещё какие-то люди, которые будут от него зависеть, и никогда у него не заведётся
своя собственная жизнь, как у Женьки, как у Гии.
Да и что такое "собственная жизнь"? Чего-то хотеть, достигать... Сам же он ровным
счётом ничего не достиг. А хотел чего-нибудь? Нет, и не хотел! - ответил сам себе Шурик на
строгий вопрос. Женька Розенцвейг хотел - и защитил диссертацию, женился, развёлся, ещё
раз женился. Двое детей... Впрочем, тоже ничего хорошего: несчастная Аллочка, в шесть
утра молочная кухня, каждодневная работа - что-то лакокрасочное, акриловое, - с восьми до
пяти, всю неделю по команде Инны Васильевны, а в воскресенье на свиданье к Катеньке, под
огненно-страдальческие взгляды брошенной Аллы. Нет, ничего хорошего.
Вот Гия молодец! Стал тренером почти на весь мир знаменитым, ездит по всему Союзу
на молодёжные соревнования, даже в Венгрию ездил. Девочки-красавицы ходят вокруг него
стаями. Весело живет Гия. Но тоже растолстел, и пьет много, хотя и тренер... Но очень уж
суетливая у него жизнь... Потом Шурик вдруг сообразил, что давно не видел Гию, а Женю
не встречал чуть ли не год, - а новых друзей, кроме этих двух, у него не завелось. Зато было
множество приятельниц - по всем редакциям.
Вот день рождения, тридцатилетие, мама спрашивает, как будем отмечать... Позвать
домой Женю с Гией, Светлана притащится - страшно подумать. А то ещё Сонька приедет -
Светлана Соньке глаз выбьет и в окошко выбросится, а Сонька напьется и снова уйдёт в
запой... Как было тогда на похоронах Валерии...
А хорошо было бы позвать на день рождения только мужчин. И не домой, а
куда-нибудь в ресторан. Типа "Арагви"... Сонька про день рождения и не вспомнит. А вот
как от Светочки вывернуться?
Светочка была чума жизни. Скрыть от неё ничего нельзя. Она проникала во все поры,
всё выясняла, следила за каждым шагом... и постоянно грозила самоу
...Закладка в соц.сетях
