Жанр: Электронное издание
Shurik
... я ещё приеду... И жди меня. Да?
Они ушли в проход, Мария долго оглядывалась и махала рукой.
Потом Шурик долго ехал в автобусе до аэровокзала. Настроение у него было самое
поганое. Ему хотелось скорее домой, к маме. Он с удовольствием думал о том, что они будут
опять вдвоём, что он не будет больше вставать в семь утра, тащиться с сонной Марией в
троллейбусах и метро... Он чувствовал себя разбитым и невыспавшимся.
"Надо будет Верусю в санаторий отправить", - думал он, засыпая на заднем сиденье в
набитом автобусе.
Мария и Лена Стовба летели в Париж. Всю дорогу они целовались.
Зимнее пальто Мария разрешила с себя снять, но шапку - ни в какую. Это зимнее
пальто и шапку из чёрной цигейки, купленные в "Детском мире", Мария решится выбросить
только через пять лет. Тогда же она напишет своё последнее письмо в Москву с сообщением
о том, что её приняли в Нью-йоркскую балетную труппу. С тех пор следы Марии и её
родителей окончательно затеряются...
глава 54
Отсутствие Марии имело стереоскопический эффект: оно углублялось упрятанным
позади него отсутствием Елизаветы Ивановны. Точно так же, как десятилетием раньше Вера
натыкалась на осиротевшие вещи матери, теперь она вынимала из укромных углов
завалявшуюся заколку, головную повязку или старый носок Марии и тут же замечала, что
мамин чернильный прибор (а на самом деле корновский, отцовский) из слоистого серого
мрамора с почерневшими бронзовыми нашлепками всё ещё стоит на письменном столе, над
которым прежде возвышалась крупная фигура матери, в воспоминаниях всё более
походившей на Екатерину Великую, а кресло, в котором Мария любила устраивать
кукольное гнездо, прежде служило вместилищем большого тела Елизаветы Ивановны.
Теперь уже не один, а два призрака населяли квартиру. Печальная и подавленная, Вера
сидела в кресле перед выключенным телевизором, уставившись в экран пугающе-стоячим
взглядом. Шурик предвидел, что мама будет тяжело переживать отъезд Марии, но не ожидал
такой катастрофической реакции. Она очень изменилась и в отношении к самому Шурику:
избегала обычных вечерних чаепитий, не затевала привычных разговоров о Михаиле Чехове
или Пэрдоне Крэге. Ни о чем не спрашивала, ничего не поручала. Наконец Шурик
заподозрил, что перемена эта связана не только с потерей Марии, но есть и какая-то иная
причина странного между ними охлаждения.
Причина действительно была: Вера всё не могла избавиться от потрясения, связанного
с подсмотренным ночным эпизодом. Она пыталась найти объяснение этому чудовищно
непристойному поведению, но всё более запутывалась: если Шурик любит Лену, то почему
же она уехала... если Шурик её не любит, почему она оказалась у него в комнате, голой... а
если она его не любит, то почему она, накануне отъезда к любимому человеку... если она его
несмотря ни на что любит, зачем они затеяли развод и лишили Марию великой
будущности...
Шурик, после пятилетней школьной каторги вернувшийся к своему привычному
рабочему режиму, вставал теперь как раз к тому времени, когда должен был забирать Марию
из училища.
Он варил себе геркулес - пять минут после закипания, по рецепту бабушки, - когда
вошла мама и села на своё обычное место. Сложила перед собой руки и сказала тихо, еле
слышно:
- Ты всё-таки должен мне всё объяснить...
Шурик не сразу понял, каких именно объяснений ждёт от него Вера. А когда понял,
застыл над кашей со слегка вытаращенными глазами. С детства сохранилась у него эта
привычка - таращить круглые глаза в минуты непонимания.
- Что объяснить?
- Мне непонятен характер твоих взаимоотношений с Леной. Я бы не задавала тебе этот
вопрос, если бы не Мария. Скажи мне, ты любил Лену? - Вера смотрела на него строго и
требовательно, и на ум ему пришло обкомовское семейство Стовбы. Он поежился -
объяснить что-либо матери было трудно. Он и сам себе не смог бы ничего объяснить.
- Веруся, да какие такие особенные взаимоотношения? Никаких таких
взаимоотношений не было. Ты Марию в доме поселила, а она, то есть Лена, и приезжала
из-за неё. Я-то здесь ни при чем, - промямлил Шурик.
- Нет-нет, Шурик. Ты меня как будто не понимаешь. Я не так стара, и в моей жизни
тоже было многое... Ты же знаешь, с твоим отцом нас связывало двадцать лет...- она
замялась, подыскивая правильное слово, и нашла его, правильное, но незамысловатое -
двадцать лет любви...
- Мамочка, ну что ты сравниваешь? - изумился Шурик. - Ничего такого, даже
похожего, не было у меня со Стовбой. Ты же помнишь всю историю. Тогда Аля Тогусова
попросила, Ленка беременна была, этот Энрике... Ничего у меня с ней не было...
Вера в этот момент испытывала стыд за своего сына: он ей лгал. Она опустила взгляд в
стол и сказала хмуро:
- Неправда, Шурик. Я знаю, что у вас были отношения...
- Да что ты, мамочка? О чем ты? Какие отношения? Это так, просто так, совсем ничего
не значит.
О, бездна непонимания! Горечь разочарования! Стыд ошибки! Шурик, дорогой
мальчик, близкий, созвучный, тонкий! Ты ли это? Вера взвилась:
- Как? Что ты говоришь, Шурик? Высшее таинство любви ничего не значит?
- Ну, Веруся, я совсем не про то, я совсем про другое...- заблеял Шурик, остро ощущая
полную потерю лица... Чертова Стовба! И ведь он как чувствовал, уж так не хотелось... Но
её так колотило от предъотьездного страха, что как ещё было успокоить...
- Это ужасный цинизм, Шурик. Ужасный цинизм, - Вера смотрела поверх Шурика,
поверх грубого материального мира, и лицо у неё было такое одухотворённое, такое
красивое, что у Шурика просто дух перехватило: как это он мог её так оскорбить своими
дурацкими словами? И ведь всю жизнь он так старался, чтобы в их доме, вблизи Верочки,
ничего такого не происходило... Такая непростительная глупость!
- Плотские отношения имеют своё оправдание в духовных, а иначе человек ничем не
отличается от животного. Неужели ты этого не понимаешь, Шурик? - она оперлась локтем о
стол и обхватила пальцами подбородок.
- Понимаю, понимаю, мамочка, - заторопился Шурик. - Но и ты пойми, что духовные
отношения, любовь и всё такое - это же редкость, это не для всех, а обыкновенные люди, у
них всё практическое... Это не цинизм, а простая жизнь. Это ты человек необыкновенный,
бабушка была необыкновенная, а другие по большей части живут практической жизнью и
понятия не имеют о том, о чем ты говоришь...
- Ах, какой это лепет, - огорчённо отозвалась Вера, но драматизм спал, и разговор
приобретал удовлетворительное направление. Острота обиды смягчилась, возвращалось
обычное равновесие... В глубине души Вера считала себя человеком не совсем
обыкновенным, и от Шурика получила подтверждение. Но ведь и Шурик был тоже не совсем
обыкновенным, и она его обнадёжила:
- Ты ещё всё поймёшь. Встретишь настоящую любовь, и тогда поймёшь...
Конфликт был почти исчерпан, у Веры осталась лёгкая тень разочарования в Шурике,
но, с другой стороны, его слабости рождали снисхождение к нему и его бедному поколению,
лишённому высоких понятий. Зато Шурик утроил рвение в трудах по благоустройству жизни
мамы - купил новый телевизор, новый прекрасный проигрыватель и фен для волос. Он
чувствовал, что с отъездом Марии какая-то особая энергия, сообщаемая маленькой мулаткой,
ушла, и Вера погружается в меланхолию, ослабевает её интерес к жизни: всё чаще она
пропускала премьеры, постепенно отказалась от театрального кружка. Её покинуло
вдохновение, и с отъезда Марии до конца учебного года, когда занятия студии прекращались
на каникулы, она всего несколько раз заставила себя спуститься в подвал. В следующем
сезоне занятия уже не возобновились, последнее общественное деяние покойного
Мармелада, таким образом, увяло.
Настоящая любовь, которую Вера Александровна пророчила Шурику, просвистела
мимо и попала не в Шурика, а в его друга Женю. Хотя, казалось бы, она его уже однажды
посетила в виде Аллочки. Но рассчитывать в таком деле ни на высший смысл, ни на
обыкновенную логику, ни тем более на справедливость не приходилось. Шурик давно уже
заметил, что в крохотной двухкомнатной квартире Жени и Аллы, построенной усилиями
двух небогатых семейств, стало как-то неуютно, слишком уж молчаливо и напряжённо.
Женя защитил диссертацию, допоздна сидел на работе с центрифугами и расчётами, поздно
приходил домой и немедленно ложился спать, пренебрегая не только женой и дочерью, но и
ужином. Жило молодое семейство в далеком районе Отрадное, без телефона, и всё чаще
Шурик, навещая их в субботне-воскресные вечера, заставал дома грустную Аллу с весёлой
Катей. И никакого Жени.
Женя сам внёс ясность: позвонил Шурику, предложил встретиться в центре и за
столиком обшарпанного кафе на Сретенке сообщил о настоящей любви, которая обрушилась
на него прямо на рабочем месте. В несколько иной лексике, чем свойственна была Вере
Александровне, он изложил Шурику приблизительно ту же идею, которую исповедала его
мама: о высоком чувстве, основанном на духовной близости и общности интересов. Про духовную
близость словами не расскажешь. Но что касается общности интересов, то она
лежала в области лакокрасочного производства: избранница Жени была одновременно
заведующей лаборатории и руководительницей его диссертации. Новая технология
изготовления акриловых красителей убедительно доказала, что его первая настоящая любовь
к Аллочке была недостаточно настоящей.
Шурик сочувственно слушал друга, но не совсем понимал существо предъявленной ему
драмы: почему одна любовь должна препятствовать другой? Алла такая милая, заботливая, а
маленькая Катя вообще прелесть... Ну, появилась ещё какая-то химичка, значит, надо так
организовать жизнь, чтобы одно другому не мешало. Кому нужны эти мудовые рыданья?
- Ты понимаешь, Шурик, она даже не в моем вкусе, - развивал свою мысль Женя.
- Кто? - не понял Шурик. - В каком вкусе?
- Да я говорю, что Алла вообще не в моем вкусе. Мне всегда нравились девушки
рослые, спортивные. Ну, вроде Стовбы, а Алла со своей задницей и кудельками...
- Жень, да ты что? - изумился Шурик. - Ты о каком вкусе вообще?
- Ну, понимаешь, у каждого человека есть определённый секс-тип. Ну, кому-то
нравятся полные блондинки или, наоборот, худые брюнетки. У нас в лаборатории есть один
мужик, у него первая жена была бурятка, а вторая - кореянка. Его на восточных женщин
тянет, - разъяснил Женя несложное построение.
Добродушный Шурик неожиданно обозлился:
- Жень! А не сошёл ли ты с ума? Просто полную чушь несёшь. Ты, когда в Алку
влюбился, ещё ни про какой секс-тип не слыхал, да? Влюбился, женился, родили ребёнка. И
вдруг, здрасьте, какой-то секс-тип объявился! Ну, завёл себе бабу, и трахайся потихоньку,
Алка-то чем виновата? Подумаешь, большое дело, переспал с одной, потом с другой.
Аллу-то жалко, она переживает... Чем она виновата, что у тебя секс-тип обнаружился?
Женя только морщился и разочарованно качал головой:
- Ну ты, Шурик, просто совсем не понимаешь. Я с ней не то что спать, я с ней даже
разговаривать не могу. Что ни скажет, всё глупость. Просто пустое место. Ну не люблю я её.
Я люблю другую женщину. А с Алкой я всё равно разведусь. Не буду я с ней жить. Я
познакомлю тебя с Инной Васильевной, и ты всё поймёшь.
Женя разлил остатки вина по рюмкам. Выпил. Выпил и Шурик.
- Может, ещё? - спросил Женя.
Вино закончилось, а разговор ещё нет.
- Давай, - согласился Шурик.
Старый официант с кислым лицом принёс ещё бутылку саперави.
- Тебе хорошо, Шурик, - у тебя любовниц дюжина, и ты никого не любишь. Тебе всё
равно. А я просто так не могу, - объяснил свою интересную особенность Женя.
Шурик опечалился:
- Вот и мама моя говорит, что я циничный. Наверное, я и вправду циничный. Только
мне Аллочку твою жалко...
- Ну вот ты и жалей её, - передернулся Женя. - Ей только того и надо, чтобы её
жалели. На лице - мировая скорбь, чуть что - в слёзы... Ты понимаешь, Шурик, Инна
Васильевна такой человек, которого пожалеть просто невозможно. Инна, она сама кого
хочешь пожалеет.
Шурик посмотрел на Женю: он был худ, голубовато-бледен. Рыжие кудряшки
надолбом частично вытерлись, образовалась ворсистая залысина. На подбородке паслась
стайка юношеских прыщиков, обычно высыпающих на местах порезов после бритья.
Пиджак и галстук, которые он привык носить, придавали ему вид командированного из
провинции в столицу мелкого чиновника. К тому же по голубому галстуку расплывалось
красно-бурое пятно расплёсканного саперави... Шурик хотел спросить: она и тебя пожалела?
Но удержался... Женю ему тоже было жалко.
В следующий раз они встретились через два месяца, на пятилетии Кати. К этому
времени Женя уже переехал от Аллы к своему секс-типу, и бумаги на развод были поданы.
За раздвинутым столом сидели в полном комплекте Катины бабушки и дедушки,
объединённые общим горем предстоящего развода, две Аллиных подруги и Шурик. Алла
сновала от кухни к столу, а Женя, посидев с гостями минут пятнадцать, удалился и
ковырялся в книгах.
Героиня дня была ошарашена горой подарков, которые на неё обрушились, и озабочена
тем, как всё одновременно удержать в руках. В конце концов Шурик снял с диванной
подушки наволочку, собрал все игрушки в мешок, сунул Кате в руки, а саму Катю взвалил
себе на плечи. Девочка визжала, дрыгала ногами и ни за что не хотела слезать на пол. Так
Шурик и продержал её у себя на шее до самого ухода ко сну. Потом Катя начала рыдать и
требовать, чтобы Шурик укладывал её спать, и он сидел с ней рядом в маленькой комнате.
Женя, забрав очередную порцию книг, ушёл первым, постепенно разошлись и прочие
родственники. Шурику несколько раз казалось, что Катя уснула, но всякий раз, когда он
делал движение к выходу, Катя открывала глаза и твёрдо говорила: не уходи...
Два раза заглядывала Аллочка. Она уже проводила своих подруг, вымыла посуду и
переоделась - сняла туфли на шпильках и розовую кофточку и надела домашние тапочки и
голубую майку. Когда Шурику удалось выскользнуть от уснувшей Кати, он попал в объятия
ожидавшей его Аллочки. То есть поначалу никаких объятий не было, а были горькие жалобы
и горячие просьбы объяснить, как могло произойти такое крушение жизни и что теперь ей
делать. Шурик сочувственно молчал, но, кажется, от него ничего более и не требовалось.
Просьбы сменялись жалобами, глаза наливались слезами, слёзы высыхали и снова капали.
Время уже подходило к часу, и это означало, что выбраться из этого отдалённого ото всего
на свете места до утра будет невозможно, потому что автобусы уже отъездились, а поймать
такси шансов было столько же, сколько схватить в здешних новостройках Жар-птицу.
Аллочка тем временем плакала всё горше и перемещалась всё ближе, пока не
оказалась-таки в дружеских объятиях Шурика. Монолог её не прекращался, и Шурик всё не
мог взять в толк, каких именно действий ждёт от него заплаканная женщина. Торопиться уже
не было никакого смысла, и он целомудренно поглаживал пружинистый взбитый пучок,
предоставив Аллочке сделать внятное волеизъявление. Она ещё минут двадцать жаловалась,
но как-то всё более сумбурно и в конце концов расстегнула вторую сверху пуговицу
Шуриковой рубашки. У неё были горячие маленькие руки с яркими прикосновениями,
большой рот, полный сладкой слюны, и тонкая, как горло кувшина, талия... Шурик давно
уже знал, что у каждой женщины есть вот такие особые черты... Аллочка, как выяснилось,
обладала ещё одной совершенно уникальной особенностью: ни на минуту она не прервала
монолога, начатого ещё вечером. Об этом Шурик подумал, когда рано утром выходил из
Аллочкиного подъезда...
"Милая девочка, - думал Шурик, ожидая автобуса, - напрасно Женька её бросил. И
Катька такая славная. Надо будет к ним хоть изредка заезжать..."
У Валерии, как в своё время у Елизаветы Ивановны, была заветная записная книжечка,
в которой собрались нужные на все случаи жизни люди. Книжечка любила сама собой
распахиваться на букве "В" - врачи. Исписано там было несколько страниц. Главным в
последнее время оказался кардиолог Геннадий Иванович Трофимов, зацепленный в
знакомство лет двадцать тому назад, когда сердце Валерии работало на полную мощь.
Геннадий Иванович заходил в гости раз-два в год, на большие Валериины праздники -
католическое Рождество с огромной индейкой, выбираемой под размер духовки, и в день
рождения Валерии, который она справляла исключительно сладко - пекла торты со
взбитыми кремами и свежими фруктами. Пока на ногах держалась.
От индейки она до последнего времени не отказывалась - Шурик под её руководством
запихивал в неё пряный фарш и шесть часов бегал из комнаты в кухню, прокалывая,
прикрывая и открывая указанные ему части индейкиного тела. А торты Валерия стала
заказывать в ресторанах: после долгих переговоров с администраторами и поварами ей
привозили шедевр, и гости каждый раз удивлялись, как это ей, не выходя из дома, удаётся
достичь таких исключительных результатов.
Геннадий Иванович как раз не относился к поклонникам ресторанных изделий и хотя
был сладкоежка и непременно съедал все предлагаемые образцы, каждый раз напоминал о
тех незабвенных тортах, которые пекла Валерия собственноручно.
В последний день рождения Геннадий Иванович пришёл поздно, тортов даже не
попробовал, пересидел всех гостей, а когда гости ушли, велел Валерии раздеться и
внимательно её выслушал. Щупал руки, ноги, хмурил лоб. Через два дня пришёл с
чемоданчиком-кардиографом, долго рассматривал голубоватые ленты, выплюнутые железной
машиной, и сказал Валерии, что положит её недели на три к себе в отделение, потому
что сердце её работает в тяжёлых условиях, и надо его немного поддержать.
Валерия, полдетства пролежавшая в больницах, испытавшая тяжёлое потрясение от
последней операции, наотрез отказалась. Геннадий Иванович настаивал. Больница, в которой
он работал, была даже не старая, а старинная, с торжественными лестницами, огромной
высоты потолками и палатами на двадцать человек. Геннадий Иванович обещал поместить
Валерию в отдельную палату и приставить к ней индивидуальный пост.
- У меня в этой палате Святослав Рихтер лежал, и Аркадий Райкин лежал, а ты
капризничаешь!
Валерия согласилась: предложение было вообще говоря роскошным, а она роскошь
любила. К тому же Рихтер с Райкиным ведь не лыком шиты, в плохое место не пойдут...
Собиралась Валерия в больницу полных три дня, как в давние времена на курорт:
домработница Надюша снесла в срочную чистку кимоно, отбелила шерстяные носочки, постирала
и натянула на раму тонкую дырчатую шаль. В одну коробочку собрала Валерия
косметику, в другую - лекарства, книги Шурик разложил стопочками в соответствии со
списком, который Валерия долго и вдумчиво составляла. Шурику пришлось даже съездить в
Библиотеку иностранной литературы и взять там американские детективы на польском языке
и какие-то довоенные польские стихи, которые Валерия ещё в юности задумала переводить.
Шурик в эти же дни пытался с помощью наемной силы починить "Запорожец",
который уже два года мирно ржавел во дворе, но достиг малоудовлетворительного результата:
машина заводилась, фырчала, но с места не двигалась...
В очередной понедельник Шурик снёс и погрузил в такси сначала две коробки нужных
для комфорта и роскоши вещей, а потом и саму Валерию. В приёмном покое её ждали, сразу
посадили в кресло и повезли в отделение, Шурик в казённых тапочках, спадающих с ног,
шёл с коробками позади. Все правила были так явно и даже демонстративно нарушены, что
сестрички шептались: кто это? Чья-то жена или мать? Ответить на этот вопрос никто не мог:
известно было, что звонил сам Трофимов и просил без формальностей...
Валерия устроилась на высокой кровати, развернув её так, чтобы лежать лицом к окну:
за окном просыпался после зимы старый усадебный сад.
- Смотри, Шурик, какой вид из окна. Я отсюда и уходить не захочу...
Шурик переставил тумбочку Валерии под правую руку, поставил две коробочки, чтоб
она могла разобрать свои пузырьки и баночки, поцеловал её в щеку и обещал приехать к
вечеру. Постоянный пропуск ему выдали сразу же, - имя Трофимова само по себе
действовало не хуже пропуска.
- И пожалуйста, ничего не таскай, пока я не попрошу, - крикнула Валерия Шурику
вслед.
Он обернулся:
- Может, соку или минералки?
- Ну хорошо, минералки, - согласилась Валерия.
По понедельникам в отделении проводили конференцию, не менее полутора часов шёл
обход, так что только после двенадцати открылась дверь и палата заполнилась множеством
белых халатов. Часть врачей осталась в коридоре.
- Вот, коллеги, Валерия Адамовна, моя старинная приятельница. Валерия Адамовна,
познакомьтесь, моя коллега Татьяна Евгеньевна Колобова, мы двадцать пять лет работаем
вместе. Она ваш палатный врач... Так, ну, анализы, обследование полное... это всё мы
проведём, а потом будем решать, чем мы можем помочь...- Геннадий Иванович говорил
важным голосом, а под конец склонился к Валерии и подмигнул ей. И тоска, которая вдруг
навалилась на неё от этой медицинской казенщины, сразу развеялась, и Татьяна Евгеньевна
со второго взгляда показалась славной, хотя с первого - хорек хорьком...
В коридоре врачи скучковались, но обсуждать пока что было нечего. Татьяна
Евгеньевна записала себе про капельницу. Геннадий Иванович махнул рукой, и все двинулись
за ним в следующую палату...
А вокруг Валерии сразу же забила ключом больничная жизнь: пришла из лаборатории
девушка, взяла у неё кровь из пальца и из вены, оставила бутылочку для мочи. Потом
повезли на кресле в рентгеновский кабинет, сделали снимки тазобедренных суставов,
смотрели все органы, куда только могли достать, и Валерии было очень приятно это
врачебное внимание. В руках у неё была косметичка, а в ней заграничные шоколадки и
подарочная косметика, и она дарила эти мелочи врачам и сестрам, и все искренне радовались
и улыбались, а она хвалила себя, что заранее запасла целую кучу сувениров и теперь
выгладит как человек, а не как бедная родственница. К тому же произошла приятная
неожиданность: на одном из кабинетов было написано "И.М.Миронайте", и действительно,
эта самая врач оказалась родом из Вильно и даже состояла в отдалённом родстве с покойной
Беатой, и они тут же уговорились, что Инга Михайловна Миронайте зайдёт к ней в палату, и
они обменяются воспоминаниями давних лет... Всё здесь, в больнице, складывалось удачно,
все были приветливы и внимательны...
Ужин принесли в палату: жареная рыба и картофельное пюре. Рыбу Валерия съела,
пюре не стала. Чай был никудышный, и она решила дождаться Шурика, он бы вскипятил
воду кипятильником, заварил хороший чай со слонами...
Вскоре пришла медсестра Нонна, тоже милая девушка, с красиво уложенными
волосами, и Валерия сразу решила, что подарит ей замечательную французскую заколку для
волос. Нонна принесла штатив - ставить капельницу. Она была опытная сестра, ловко попала
в вену, открыла вентиль и вышла, сказав, что скоро вернётся. Капли редко падали вниз, и
Валерия сначала их считала, потом задремала. Шурик обещал прийти к восьми, и должен
был вот-вот появиться. Задержала его минеральная вода - Валерия пила только "Боржоми",
но на "Белорусской" в магазинах воды не было, и пришлось ехать в центр. В четверть
девятого он с двумя бутылками "Боржоми" поднимался по парадной больничной лестнице,
прыгая через ступени. Он добежал до палаты...
В это мгновение Валерия очнулась от приятного полусна, распахнула глаза и
произнесла в недоумении:
- Ой, я куда-то уплываю...
Шурик открыл дверь именно в этот момент, и ему показалось, что Валерия ему что-то
говорит.
- Привет, Лерик! - бодро произнёс Шурик, но Валерия ему ничего не ответила. Она
смотрела в его сторону расширенными глазами, а малиново-розовые губы сложены были
небольшой буквой "О". Он так никогда и не узнал, видела она его в последнюю свою минуту
или увидела что-то иное, гораздо более удивительное...
Откуда-то появились трое литовцев - две безвозрастные, но по-деревенски румяные
женщины и розовый тонкокожий старичок с пластмассовыми зубами.
Пришли, когда Шурик сидел один в комнате Валерии, через двое суток после её
смерти, тупо смотрел на её прикроватный столик, уставленный флакончиками разноцветного
лака и тюбиками с кремами, и ждал подругу Валерии Соню по прозвищу Чингисхан, чтобы
найти один документ, без которого похороны стали бы ещё более сложными: это была
бумага из кладбищенской конторы на владение могильным участком, где похоронен был
отец Валерии.
И вот, вместо ожидаемой Сони, пришли незнакомые трое, почти иностранцы, потому
что по-русски говорил только старичок, и он назвал своё имя тихо и неразборчиво, потом
указал на женщин: это Филомена и Иоанна.
- Вы друг Валерии, она мне про вас говорила, - сказал старичок, подсасывая слабо
посаженные зубы. И тогда Шурик догадался, что старичок этот - католический священник, к
которому Валерия когда-то ездила в Литву, в лесные глубинные края, где он поселился после
десяти лет лагерей.
"Доменик", - вспомнил Шурик имя патера. Сидел как литовский националист. И ещё
Валерия говорила, что он очень образованный человек, учился в Ватикане, потом ещё
миссионерствовал где-то на Востоке, чуть ли не в Индокитае, говорит по-китайски и
по-малайски, в Литву же вернулся незадолго до войны...
- Проходите, пожалуйста... Как же вы узнали?
Он улыбнулся:
- Самое трудное - последние двенадцать километров, пешком до хутора. Позвонить из
Москвы в Вильнюс - всего три минуты. Одна наша литовка позвонила. Те звонили в Шяуляй
и так дале...
Говорил он медленно, подыскивая слова, и тем временем снял крестьянскую тужурку,
вязаную кофту, помог раздеться спутницам, открыл саквояж и вынул из него что-то белое в
целлофановом пакете. Он двигался очень осознанно и устремлённо, Шурик - замедленно и
растерянно.
- Мы приехали для прощания. Эта дверь имеет замок, да? Мы будем служить мессу для
прощания с Валерией. Да?
- А можно прямо дома? - удивился Шурик.
- Можно везде. В тюрьме, в камере, на лесоповале можно. В красном уголке с
Лениным один раз было можно, - и он засмеялся и поднял вверх ладони, и посмотрел
...Закладка в соц.сетях
