Жанр: Электронное издание
Shurik
...азуемое
дело было - романтическая любовь, казалось бы...
- Я сумасшедшая, да? Ты думаешь, я сумасшедшая? Идиотка я! Семь лет, безумие
какое-то, ничего не могу с собой поделать...
- Да я ничего такого не думаю, Лен...- промямлил он. Она плюхнулась на Шурикову
холостяцкую кушетку, засмеялась пьяным загадочным смехом:
- А не надо много думать, Шурик. Мы отмечаем наш развод! У тебя есть какие-нибудь
возражения?
Особых возражений не было. На этот раз Стовба вовсе не делала вид, что рядом с ней
её романтический возлюбленный, всё было хорошо и просто, и уж точно без тех сложностей,
которые бывают при общении с беременными.
Утром поехали на дачу. Надо было готовиться к переезду. Привычный годичный ритм,
отливы и приливы: переезд с дачи, Новый год с ёлкой, бабушкино Рождество, переезд на
дачу...
А ещё через пару дней, тридцатого августа, Вера Александровна пошла в Шурикову
школу и записала Марию в первый класс. По той самой метрике, которой не хватало для
развода.
Ирина Владимировна шила форму в ночь накануне первого сентября, потому что
купленное заранее коричневое школьное платье висело в шкафу в Ростове-на-Дону, а купить
форму в магазине в этот последний горячий день было уже невозможно. Зато портфель и все
школьные принадлежности лежали у Веры в шкафу. На той самой полке, где Елизавета
Ивановна держала запас подарков на все случаи жизни.
Счастье Марии, когда она стояла в школьном дворе в толпе девочек в бантах, в
букетах, в белых передниках, было неописуемо. От нетерпения она играла, как жеребенок,
худыми ногами в белых носочках, подрагивал бант на её медовой голове, время от времени
она обкусывала кудрявые лепестки розовых махровых астр.
Стовба держала её за руку, а Вера, легко положив руку на её плечо, была почти также
счастлива, как Мария. Шурик, для полного комплекта, стоял позади, слегка понурившись и
неопределённо улыбаясь.
Директриса, несмотря на величие дня, уделила им минуту. Поздоровалась с Шуриком,
погладила Марию по голове и сказала:
- Ах ты, диковинка какая. А я и не знала, Вера Александровна, какая у Шурика славная
дочка... Особенная девочка!
Мария улыбнулась директрисе, и та удивилась непривычной дерзости улыбки: она
улыбалась не так, как должен был улыбаться ребёнок взрослому, а как равный равному, как
один участник праздника - другому.
"Избаловали ребёнка", - смутно мелькнуло у опытной директрисы.
Вера Александровна, что-то почуяв, впервые дрогнула: а как примут маленькую
мулатку одноклассники, учителя... Она с тревогой посмотрела на окружающих. Но никто
особого внимания на Марию не обращал: у каждого был свой единственный ребёнок,
первоклассник с портфелем, такой же взволнованный, как Мария. Но она была другая, с
каким-то, как казалось Вере, уничижающим всех прочих детей необъяснимым качеством.
"Новая раса, - озарило Веру, - это просто новая раса людей со смешанной кровью, про
которых писали в фантастических романах, они во всём должны превзойти прежних людей -
и в красоте, и в таланте. Просто потому, что они в этом мире возникли последними, когда все
другие устоявшиеся народы успели износить свою генетику и состариться, а эти вобрали в
себя всё лучшее от прежних. И если вложить сюда культуру, то это будет совершенство. Да,
да, она здесь вроде Аэлиты, марсианка..."
После ужина Шурик убежал по каким-то делам. Марию, совершенно обессиленную
волнениями первого школьного дня, довели до постели и обнаружили, что она заснула по
дороге из ванной в комнату.
Потом Вера с Леной долго сидели на кухне. Сначала Стовба сидела, как на собрании.
Слегка постукивала твёрдыми ногтями по краю стола. И по лицу её нельзя было судить, о
чем она думает.
- Вы не беспокойтесь, Леночка. Мурзику будет с нами хорошо. Это очень важно для
ребёнка - первая школа, первая учительница.
Стовба всё постукивала по столу. Потом сняла очки, поставила руку перед глазами
ширмочкой и замерла, ни слова не говоря. Потом из-под руки потянулись большие
медленные слёзы. Достала носовой платок, вытерла щеки:
- Я дурной человек, Вера Александровна. И выросла среди дурных людей. Но я не
дура. Жизнь моя так складывается, что не даёт быть дурой. Я не знаю, как дальше сложится.
Может, мы с Марией через три месяца уедем. А может, ещё три года это протянется. Таких
людей, как вы, я просто не встречала. Шурик, он мне так помог в трудную минуту, а ведь я
его дураком считала. Я только с годами поняла, что вы другой породы, вы благородные
люди...
Вера изумилась: Шурика - дураком? Но ничего не сказала. Стовба высморкалась. Лицо
её было строгим.
- А я просто не знала, что такие люди бывают. Семья моя ужасная. И отец, и мать...
Только бабушка на человека похожа. Они же меня выгнали с четырёхмесячным ребёнком.
Отец выгнал. Они уроды. И я была бы уродом, если б не вся эта история с Марией. Я живу
ужасно. Работаю... как вам это объяснить? Левый цех, работают на себя. Я у них бухгалтер.
Если всё это накроется, меня могут посадить. Но иначе я бы просто не выжила. Снимаю
квартиру. При Марии няню держала все эти годы.
"Боже мой! Двойная бухгалтерия! Все эти шахер-махер, которые так ловко
проделывала бывшая начальница Фаина Ивановна, проделывает Лена", - испугалась Вера
Александровна.
- Леночка, так надо срочно оттуда уходить! Переедете в Москву, уж куда-куда, а в
бухгалтерию я вас определённо устрою! - немедленно предложила она.
Стовба махнула рукой:
- Да вы что? Даже и думать нечего! Я там так повязана, что мне от них только на край
света бежать.
Лена вздохнула:
- Нет, я вам всё должна рассказать. Это ещё не всё. А то вы про меня будете слишком
хорошо думать. Ещё я сплю с моим начальником. Изредка, правда. Отказать не могу.
Слишком от него завишу. Он страшный человек. Но очень умный и хитрый. Теперь вроде
всё.
"Зачем она мне это рассказывает?" - подумала Вера. И тут же поняла: Лена Стовба
была по-своему честным человеком... Бедная девочка...
Вера встала, погладила Ленины светлые волосы:
- Всё будет хорошо, Леночка. Вот увидишь. Стовба уткнулась лицом в бок Веры, а
Вера всё гладила её по голове, а Стовба плакала и плакала.
Расставались они как близкие люди: теперь между ними была общая тайна: Вера знала
про Лену то, что ни один человек, даже Шурик, не знал. И она чувствовала себя теперь не
вполне Верой, но отчасти и Елизаветой Ивановной. Она на минуту оказалась старшей,
взрослой.
Она почувствовала, что Лена уступила ей на время свою девочку и не будет стоять
между ними. И ещё: между ней и Мурзиком не будет стоять и Елизавета Ивановна, и своё
собственное неполноценное материнство, частично отнятое матерью, она сможет прожить
теперь заново во всей полноте. Всё сложилось. Всё срослось и прижилось.
глава 44
К ноябрьским праздникам у Жени Розенцвейга назрела свадьба - следствие удачного
летнего отдыха в Гурзуфе с Аллой Кушак, студенткой третьего курса Менделеевского
института. Шурик познакомился с Жениной невестой незадолго до их путешествия,
превратившегося в предсвадебное, и она показалась Шурику очень симпатичной. Она была
похожа на скрипичный ключ: вытянутая вверх головка Нефертити с пучком из рыжих
паклевидных волос, длинная шея и длинная талия, и всё это тонкое сооружение установлено
было на большой круглой заднице, из-под которой торчали две кривые ножки. Именно так
Шурик описал Женину невесту матери, и она улыбнулась такому смешному сравнению.
Сам же факт серьёзной женитьбы очень тронул Шурика. Всё было по-настоящему,
по-взрослому, и нисколько не напоминало его фиктивную женитьбу на Стовбе. Женька сиял
неземным светом и сообщил Шурику чуть ли не в день приезда из Гурзуфа, что Алла
беременна.
"И чего они так радуются", - удивлялся Шурик, помнившей счастливую Валерию,
когда той удалось забеременеть, и несчастную Стовбу, залетевшую от первого же
прикосновения Энрике...
Шурик несколько раз заходил в дом к Розенцвейгам - невеста уже переехала в Женин
дом, и Шурик оказался свидетелем радостного еврейского хоровода вокруг беременной
невесты. Особенные коленца выкидывала Женина бабушка: она поминутно входила в
комнату и предлагала Аллочке то сливы, то сливки, то кусок пирога. Алла отказывалась, и
бабушка обиженно выходила, и тут же снова входила с очередным предложением.
- Меня тошнит всё время, хочется только апельсинов, - тонким детским голосом
жаловалась Алла, и Женя несся на кухню узнать, есть ли дома апельсин... Апельсина не
было. Потом приходил с работы Женин отец и приносил два апельсина.
Женина мама направила свою энергию в медицинскую сторону, и Аллу водили то на
анализы, то к каким-то светилам для проверки и поддержания её новенькой беременности.
Задуман был свадебный пир на весь мир. Сняли столовую возле станции метро
"Семеновская" и заблаговременно развернули закупку продуктов. Даже Шурик принял
посильное участие: Валерия уступила ему из своего инвалидного пайка две баночки красной
икры. Купил Шурик и свадебный подарок - большого плюшевого медведя с бантом на месте
шеи.
- Ты сошёл с ума! Ужасно пошлый подарок! - осадила Шурика Веруся, и пошлый
подарок достался Мурзику. Шурик купил другой, уже не пошлый - роскошный том
Рембрандта. С этим толстенным томом он и пришёл на еврейскую свадьбу. Народу была
тьма: по списку сто человек, но, кажется, каждый второй из списка привёл ещё родственника
или знакомого. Стульев не хватало. Не хватало также посуды. Зато был оркестр и
массовик-затейник под псевдонимом "тамада".
Еды же было приготовлено на полк солдат. Нанятая столовая поставила со своей
стороны всё лучшее из своего меню: винегрет, картофельную запеканку с грибами, яблоки "в
шкляре" и почему-то поминальные блины. Еврейская кухня тоже была представлена своими
лучшими изделиями - фаршированной рыбой, форшмаком и куропродуктами в виде
паштетов, фаршированных шеек и прочесноченных куриных четвертей, не говоря о прочих
струделях и маковниках. Салат оливье, осетрина и копчёная свиная колбаса были советской
составляющей брачного пира. Остаток денег, которые семья Розенцвейгов давно копила на
покупку автомобиля "Москвич", был потрачен на водку. Вино было совсем дешево и даже в
счёт не шло...
Шурик не был избалован таким изобилием пищи. Хозяйство у них в доме, когда
отсутствовала Ирина Владимировна, велось скромное. При виде всей это роскоши у Шурика
открылся вдруг невиданный аппетит, и он ел безостановочно три часа, отрываясь только на
то, чтобы выпить. Тамада молол несусветную чушь, но его никто не слышал, потому что
перекричать стоголосый галдёж не мог даже этот тренированный на проведении больших
праздников матёрый профессионал разговорного жанра. Оркестр, как ни старался, тоже не
мог победить свадебного гула. К концу третьего часа Шурик почувствовал, что несколько
переел. Начались танцы, принимать участие в которых он уже не мог.
Однако пришлось. Милая Аллочка в длинном удачном платье, подчёркивающем её всё
ещё исключительно узкую талию и совершенно скрывающем проклюнувшийся животик и
необъятный зад, подвела к Шурику маленькую девочку, свою двоюродную сестру Жанну,
которая оказалась вполне взрослой карлицей, очень миловидной и при ближайшем
рассмотрении не вполне даже и молодой.
- Жанночка очень любит танцевать, но стесняется, - простодушно представила Алла
свою нестандартную родственницу. Шурик обречённо выполз из-за стола.
Вся Жанна кончалась чуть выше его брючного ремня. Она определённо была меньше,
чем крупная первоклассница Мария. Танцевала же она очень лихо. Шурик едва за ней
поспевал, а когда непротанцовывался, то подхватывал её на руки, и она хохотала детским
голосишком.
Свадьба шла на убыль. Уже собирали со столов привезённые из дому вазочки и миски.
Жанна крутилась вокруг него, как заводная, Шурику же было необходимо немедленно
выйти. Он решил тихонько улизнуть, не прощаясь с новобрачными - надо было в уборную.
С животом был явный непорядок.
"Теперь - в гардероб", - скомандовал себе Шурик. Но на выходе из уборной его
поджидала Жанна - в шубе и в кукольной шляпке.
- Вы на метро? - спросила она.
- Да, - правдиво ответил Шурик.
- И мне на метро. До "Белорусской".
Шурик преждевременно обрадовался: по пути.
На станции "Белорусская" оказалось, что Жанна едет в Немчиновку, на электричке.
- Родители живут в Москве, а я предпочитаю круглый год жить на даче. Они всегда
беспокоятся, как я вечерами добираюсь. Но ведь вы меня проводите?
С тех пор как в доме появилась Мария, мама меньше беспокоилась о Шурике. Но он
помнил, что не успел ей позвонить.
- До Немчиновки всего двадцать минут, - жалобно произнесла Жанна, почувствовав
заминку.
Она щебетала всю дорогу нервно и тоненько. Говорила что-то о музыке, и Шурик
понял, что она музыкант.
- На каком же инструменте вы играете? - проявил он наконец интерес к её щебетанию.
- На всех! - засмеялась она, и в её смехе звучали вызов и двусмысленность.
Вышли на платформу. Было холодно, земля была окаменелой от мороза, но снег ещё не
лёг, хотя сверху падала колючая крошка. Дом был совсем близко от станции. Шурик
остановился у калитки, намереваясь попрощаться и ехать обратно. Жанна засмеялась хитрым
смехом:
- А следующая электричка в половине шестого... Вам придётся переночевать у меня.
Шурик мрачно промолчал.
- Вы не пожалеете, - многозначительно пообещала малютка.
Сильно болел живот и определённо тянуло в уборную. Он опять промолчал. Жалел он
только об одном - что не дома...
Жанна просунула руку в варежке под низко подвешенный крючок и пошла по дорожке
к крыльцу, сунула ключ в скважину. Заскрежетал металл. Ключ крутился в замке, не
зацепляя язычка, она подергала его, но обратно он не вылезал. Шурик взялся за ключ, но он
вертелся с насмешливым дребезжанием. Шурик рванул его и вытащил погнувшийся штырек
- бородка осталась внутри.
- Ну вот, - сказал он огорчённо.
- Придётся вынуть стекло на террасе. Это несложно, - посоветовала Жанна и повела
его влево от крыльца.
- Простите, Жанна, а где у вас уборная? - сдался благовоспитанный Шурик.
Жанна показала рукой в сторону деревянной будки.
- Простите, я на минуту...
В будке была кромешная тьма, Шурик едва успел вскочить на деревянный стульчак.
Свадебная кормежка рванулась наружу. Нащупал на гвозде стопку резаных газет. Немного
отлегло, хотя в животе что-то глухо урчало и булькало.
"Господи, как же мне плохо, - подумал Шурик. - И как же теперь хорошо Женьке с
Аллой..."
- Это стекло можно вынуть, надо вот тут гвоздики отогнуть.
Шурик молча взялся за работу. Гвоздики отогнулись, но стекло не вынималось. Шурик
надавил покрепче. Стекло хрустнуло, и правая рука его пробила стекло. Острый осколок
прорезал руку между большим и указательным пальцем. Сильно брызнула кровь...
- Ах! - воскликнула Жанна и достала из игрушечной сумочки маленький белый платок.
Шурик стянул левой рукой мохеровый шарф и замотал руку. Жанна ловко вытащила
разбитое стекло.
- Ничего-ничего, у меня там есть аптечка! - утешила она Шурика. - Вы только меня
подсадите.
Она сняла шубу и пролезла в освободившееся от стекла окно.
- Я сейчас открою заднюю дверь, там замка нет, только крюк наброшен. Обойдите дом
слева...- крикнула уже изнутри. - Только шубу мне просуньте.
Шурик сунул ей шубу и обошёл дом. Она открыла ему заднюю дверь. Зажимая руку,
вошёл. Она зажгла свет, и Шурик увидел, что весь шарф уже пропитан кровью...
- Сейчас, сейчас всё сделаем! - тараторила Жанна очень деловито. Она не выглядела
растерянной...- Небольшой форс-мажор! Бывает! Начнем с руки, потом займемся печкой, а
потом всё будет очень хорошо...
Она исчезла, потом пришла с ворохом бинтов и с полотенцем. Разложила полотенце на
клеенке обеденного стола. Велела Шурику сесть за стол и размотала шарф. Своими
крошечными ручками она делала всё очень быстро и ловко, и всё не переставала бубнить.
Крепко прибинтовала большой палец к ладони, проложив плотный ватный тампон. Толсто
намотала бинт и подняла ему руку вверх.
- Вот так и держите, пока кровь не остановится. В моей комнате печь-голландка, такая
быстрая, через час тепло будет. Я тут месяц не была, всё выстудилось...
Она проговорилась, но Шурик и не заметил. Жила она на самом деле не на даче, а с
родителями в городе, на дачу же привозила любовников. Постоянный её кавалер, из
цирковой труппы, где она и сама работала, был ревнив и обидчив. Он давно уже сделал ей
предложение, но она за него не шла. Природа была несправедлива к лилипутам, не только
обделяя их размером, но и выпуская на свет гораздо больше мужчин, чем женщин, и брачная
конкуренция в их среде была очень острой. Жанна пользовалась большим успехом, к ней
даже сватались из-за границы. Но она не теряла надежды выйти замуж за мужчину обычных
размеров. Она многим нравилась, некоторые от неё просто с ума сходили. Но замуж
почему-то не получалось.
Пока она погромыхивала в соседней комнате поленьями, Шурик сбегал ещё раз на
двор. Мечта у него была одна - поскорей добраться до дома.
Когда Жанна снова появилась, Шурик спросил у неё, нет ли в её аптечке чего-нибудь
от расстройства желудка. Она немедленно принесла ему какую-то таблетку. Он выпил и стал
ждать результата. Жанна предложила ему прилечь в соседней комнате. Там был такой же
холод, как на улице. Известный эффект поздней осени, когда при температуре минус три
мёрзнешь сильнее, чем зимой в тридцатиградусный мороз.
Шурик, не снимая куртки, прилёг на низкую тахту. Жанна сверху набросила на него
ватное одеяло, полное холода. Гудела печь, гудел живот, холод пробирал до самых больных
потрохов. Смертельно хотелось спать.
"Сейчас бы в тёплую ванну", - воображал Шурик, но пришлось снова бежать на двор...
В какой-то момент он задремал на несколько минут и проснулся, потому что под боком
у него заворочалось что-то тёплое. Она была без шубы и прижалась к его животу, как грелка.
Это было приятно. Она расстегнула его куртку, влезла в её распах и задышала горячим
дыханием.
"Совсем как котенок", - подумал Шурик. И в нем шевельнулась жалость. Но как-то
слабенько. А горячие кошачьи лапки уже теребили его слабенькую жалость. Он сунул руку
вниз, и в ладони его оказалась крошечная женская ступня, голая и тёплая. И жалость
победила...
В пять утра он бежал, оставив спящую Жанну. В половине шестого уже стоял на
платформе, ожидая первую электричку. Болел живот, болела рука. В первый раз в жизни он
испытывал жалость к себе самому...
Не прошло и часа, как он лежал в горячей ванне, вытянув из воды правую руку в
толстом ржавом бинте, и наслаждался теплом, сонным домом и свободой.
"Никуда сегодня из дому не вылезу", - решил он и заснул прямо в ванне.
Проснулся, когда вода остыла, долил горячей, и снова заснул. Во второй раз его
разбудил стук в дверь: встали Веруся с Мурзиком, хотели умыться. Шурик надел халат, попробовал
смотать с руки подмокший бинт, но он прилип, и, завернув руку в полотенце,
чтобы мама не заметила его боевой раны, пошёл к себе в комнату.
- Как свадьба? Как была невеста? - спросила Вера, которая симпатизировала Жене
Розенцвейгу с тех времён, когда он подтягивал Шурика по математике.
- Свадьба отличная, мамочка, но я там объелся, как удав и, кажется, отравился.
- Боже, что с твоей рукой? - заметила не очень наблюдательная Вера.
Придумывать не было сил.
- Мам, я умираю спать хочу. Я тебе потом всё расскажу. Я сейчас посплю, а ты к
телефону не подзывай, ладно?
Он щёлкнул по макушке Марию, которая уже вертелась возле него. Потом прижал её к
себе. Она была ему почти по грудь. Значит, выше Жанны.
"Какой всё-таки бред, бедняга Жанна, - подумал Шурик, натягивая себе на голову
одеяло. - Счастливый Женька! Такая милая Алла! Что-то в ней есть давно знакомое,
родное... Ну да, она на Лилю Ласкину похожа. Ну конечно, даже и внешне немного похожа,
но особенно своей весёлостью и правдивостью... Откуда это я взял про правдивость?
Причем тут правдивость? Ну да, правдивость жестов, движений... Напишу Лильке письмо.
Дорогая Лилька! Дорогая Ласочка..." И заснул, так и не дописав письма, и провалился в сон
так глубоко, что, проснувшись, забыл и про Лилю, и про письмо.
Телефон действительно звонил каждые пятнадцать минут. Был второй день праздника
- восьмое ноября. О Вере Александровне вспомнили её бывшие сослуживцы. Даже Фаина
Ивановна, бывшая начальница, позвонила. Поздравила, спросила про Шурика: не женился
ли...
"Как это мило с её стороны, что не забывает. Всё-таки она хоть и шахер-махерша, но
есть в ней что-то человеческое", - вынесла милосердное решение Вера.
Позвонил сын покойного Мармелада, Энгельмарк Михайлович. Удивительное дело,
такой малоприятный человек, совсем бросивший своего отца при жизни, после смерти вдруг
проявил к нему интерес и, получив в наследство отцовский кооперативный пай, забрал
книжные шкафы с книгами и партийным архивом и теперь время от времени звонил и
спрашивал у Веры Александровны, не знает ли она кого-то, кто упоминался в записях
Михаила Абрамовича. Она всякий раз пыталась объяснить ему, что знала его отца очень
поверхностно, и лишь в последний год его жизни, но Энгельмарк Михайлович был убеждён,
что Вера Александровна была связана с ним узами дружбы или любви и посвящена во все
партийные тайны Михаила Абрамовича, и время от времени пытался что-то у неё выяснить,
даже иногда заходил.
После всех малоинтересных звонков был один приятный: позвонила подруга Кира, и
они долго рассказывали друг другу о детях: Кира - о Славочке, Вера - о Мурзике. А часов с
двенадцати начали звонить Шурику бесконечные дамы, некоторые знакомые Вере
Александровне по именам, некоторые анонимные.
"Совсем разучились говорить по телефону, - огорчалась Вера Александровна, - не
представляются, не здороваются..." Не представлялась и не здоровалась Матильда.
Исключительно из чувства неловкости. Хотя их с Шуриком связывали многолетние
разнообразные отношения, но ей совсем не хотелось представляться Шуриковой матери.
Звонила также Светлана. Она почти теряла голос от страха перед строгой дамой,
Шуриковой матерью. К тому же несчастный опыт её отношений с мужчинами утвердил её в
мысли, что мать мужа - всегда враг... Мужа, впрочем, у неё никогда не было, но те, которые
могли бы стать мужьями, почему-то имели ужасных матерей. В Вере Александровне, такой
внешне приятной и воспитанной, она тоже предвидела врага.
Одна только Валерия разговаривала мило и приятно, как интеллигентный человек. С
Валерией Шурику, конечно же, повезло. Устроила Шурика на работу, так много для него
сделала. Правда, и Шурик ей платит той же монетой. И Вера подробно рассказала Валерии,
что Шурик ходил вчера на свадьбу к институтскому товарищу, поздно пришёл, к тому же с
расстройством желудка и с порезанной рукой, и теперь спит.
- Ну и хорошо, пусть спит. А когда проснётся, пусть мне позвонит. У меня тут вопрос
возник по переводу. Спасибо, Вера Александровна.
Проснулся Шурик в пять часов, и опять от боли в животе. Пошёл в уборную, и тут же
мама позвала его к телефону. Звонила Матильда. Едва не плакала. Привезла из Вышнего
Волочка любимого и старейшего своего кота Константина - еле живого:
- С котом плохо, он не ест, не пьет, и задние лапы не в порядке, как будто
парализовало... Умоляю, Шурик, поезжай за ветеринаром. Ты его уже привозил один раз,
Иван Петрович, живет на Преображенке... Я уже созвонилась...
Деваться было некуда:
- Я часа на два выйду по делу, мам.
- А святой час? - завопила Мария.
Святым часом называли вечерние занятия языком: день - английским, день -
испанским.
- Вечером, Мурзик. Ладно?
- Мы уже вчера пропустили...
Мария любила эти вечерние часы, когда Шурик с ней занимался, да и Вера следила,
чтобы занятия не пропадали. Ну ладно уж, праздники.
И Вера дала Шурику таблетку бесалола с горячим сладким чаем, намотала сверху на
безобразный бинт ещё один, новый и белый слой, и велела приезжать поскорее.
- А впрочем, как хочешь, мы с Мурзиком идём на балет и можешь нас не встречать,
сами доберёмся...- закончила недовольно.
Мурзик всё чаще заменяла Шурика в культурных мероприятиях. И вообще, по
впечатлению Веры Александровны, вся жизнь Шурика протекала исключительно между
хозяйственными заботами и его многочисленными работами, и она время от времени
высказывала сожаление, что культурная жизнь столицы, такая интенсивная и интересная, от
Шурика в значительной степени ускользает.
Шурик долго ловил такси, зато доехали до Преображенки очень быстро. Город был
по-праздничному пуст, и оба конца - от дома до Преображенки и оттуда до Масловки -
заняли чуть больше часа. Иван Петрович был старенький кошаче-собачий доктор, слегка
сумасшедший, как все служители животных. Дом его всегда был полон животными-калеками,
а одна старая собака была привязана к самодельной тележке и
передвигалась, спустив передние лапы на пол.
Он давно лечил Матильдиных кошек, денег с неё не брал, и весь расход заключался в
том, что его надо было привозить и доставлять обратно домой. Общественным транспортом
он никогда не пользовался: либо ходил пешком, либо ездил на такси. Он был одинок, людей
не любил и кое-как мирился только с такими же страстными, как он сам, любителями
животных.
Когда приехали к Матильде, кот был при последнем издыхании. Он хрипло дышал, и
морда была вся в жидкой слюне. Иван Петрович сел рядом с несчастным животным,
положил руку на чёрную мокрую голову, закряхтел. Потрогал кошачий живот, велел
показать сменённую подстилку, недовольно взглянул на чёрно-бурые разводы.
- Выйдем, - хмуро сказал Матильде и вышел с ней на кухню.
- Ну что, Матильда, прощайтесь со своим котом. Умирает. Могу сделать укол, чтоб не
мучился... Но он и так вот-вот отойдёт...
Шурик стоял в дверях кухни и восхищался стариком: он вышел в другую комнату, чтоб
не смущать пациента ужасным приговором? Поразительно!
- Ох, я уже и сама подумала, что поздно я его привезла...- убитым голосом отозвалась
Матильда.
- Нет, это природа. И раньше бы привезла, ничем бы я не помог. Ему лет-то больше
десяти, так ведь?
- Двенадцать в январе будет...
- Так он,
...Закладка в соц.сетях
