Жанр: Электронное издание
Shurik
...что хорошее, благодарила Господа.
Грешила, - каялась, плакала, просила прощения. Обет, который дала Господу за ребёночка,
сама и отменила. Он своего слова не сдержал, а уж куда мне, слабой женщине? И потому
вскоре после того, как оправилась после всей этой ужасной истории, поманила Шурика
пальцем, и - куда ему деваться? - вернула его на постельное место.
Вот тогда по-настоящему и сдружились. Все прочие мужчины в её жизни как только
начинали её жалеть, тут же от испуга её бросали. А Шурик устроен был как будто от всех
прочих отлично: Валерия давно уже догадалась, что у него жалость и мужское желание
прописаны в одном и том же месте.
Следуя инстинкту и женской привычке, она старалась украсить себя, поднять своё
настроение до радостно-бесшабашного, хохотала звонко, мигала ямочками, но он обычно
вскакивал в половине первого, вспомнив о матушке, которая не спит, его дожидается. Но
когда не могла она сама справиться с приступом боли, плохого настроения или жалости к
себе, он не оставлял её одну. Звонил маме, спрашивал, как она себя чувствует и может ли он
сегодня не придти ночевать. И тогда оставался, и так ею радовался, что Валерия себя уже не
жалела, а гордилась своей красотой и женственностью, а его, такого детского, и трогательного,
и мужского, жалела. А за что, и самой непонятно...
- Ты вино открой, - протянула Валерия штопор. - Соседи все сегодня разъехались.
Одной в квартире так неприятно...
Ложь, конечно. Одной в квартире было очень хорошо и спокойно.
- Лерочка, я не смогу сегодня остаться. Мне надо завтра в Вышний Волочок ехать,
Матильде срочно справка понадобилась, там суд у неё.
- Так и поедешь, - улыбнулась Валерия. Дружба Шурика с Матильдой была ей чем-то
даже симпатична: Матильда была старушка, лет на десять Валерии старше...
- Так надо ещё рано утром за справкой заехать, она не у меня...
Он уже собрался подробно рассказать и про лекарство, которое в холодильнике, и про
французов, которых утром надо будет в Шереметьево отвозить... Но Валерия как будто и не
слушала. Смотрела в сторону, углы губ опустила. Вот-вот заплачет...
Шурик поднял её из кресла, уложил на тахту. Каша, вынутая из-под тряпичной курицы,
стыла на тарелке. Слезы так и не успели пролиться...
Он утешал подругу несколько поспешно, но со всей сердечностью.
Потом съел холодной каши и ушёл. Наверстывать. В половине седьмого был дома,
схватил лекарство, поехал в далекое Чертаново за Матильдиной справкой, оттуда в
"Националь", из "Националя" в Шереметьево, из Шереметьева - на Ленинградский вокзал.
И успел к поезду, и удачно купил билет с рук, и приехал в Вышний Волочок. Последний
автобус уже ушёл, но он договорился с частником, и тот отвёз его в деревню, так что
добрался он раньше рейсового автобуса. И Матильда даже не успела обеспокоиться мыслью,
что на этот раз Шурик может её подвести...
Седая, загорелая, сильно похудевшая, она встретила его с бутылкой водки, с накрытым
столом. Расцеловались. Первым делом Шурик выложил на стол справку и лекарство. Когда
она вернулась из сеней, где стояла у неё керосинка, неся сковороду жареной картошки, он
спал, уронив кудрявую голову на сложенные по-школьному руки.
Хороший мальчик...
глава 40
Незадолго до Нового года - восемьдесят первого - раздался телефонный звонок.
Телефонистка долго кричала "Ростов-Дон вызывает!", но что-то не ладилось со связью,
злобный телефонный голос прервался, и пока Шурик объяснял Вере, что, видимо, какая-то
телефонная ошибка, снова раздался звонок, и на этот раз сразу всё получилось, и Шурик
услышал спокойный, приятно замедленный женский голос:
- Шурик, привет! Лена Стовба беспокоит. У меня возникло срочное дело, я хотела бы
тебя повидать. Я буду в Москве в конце декабря. Можно будет с тобой повидаться?
Пока Шурик удивлялся и задавал довольно бессмысленные вопросы, Стовба держала
длинные паузы, потом сказала деловым тоном:
- Гостиницу для меня закажут, так что тебе беспокоиться не о чем. Я не хочу сейчас
говорить о подробностях, но, я думаю, ты и сам понимаешь, что мне нужно... Речь идёт о
некоторой формальности.
- Да, да, конечно, - догадался Шурик, которому не хотелось говорить лишних слов.
Вера стояла рядом. - Конечно, приезжай. Рад буду... А как жизнь вообще?
- Вот об этом и поговорим, когда я приеду. Билетов у меня пока ещё нет. Как приеду,
сразу позвоню. Ну, пока. И маме привет, если она меня помнит, - и Стовба неопределённо
хмыкнула.
О судьбе своей фиктивной семьи Шурик почти не вспоминал с того момента, как под
объективом фоторепортёра сибирской газеты Лена Стовба переложила ему на руки
новорождённую девочку Марию.
Вера вопросительно смотрела на сына. Шурик взвешивал ситуацию: Вера не знала о
его браке, и теперь, когда, судя по всему, Лена собралась с ним развестись, глупо было ей об
этом сообщать.
- Что случилось? - Вера заметила Шурикову растерянность.
- Звонила Лена Стовба, помнишь её, из Менделеевки?
- Помню, массивная такая блондинка, заниматься к нам ходила. И роман у неё был с
кубинцем, кажется, скандал какой-то... Не помню, её выгнали из института? Эта казашка
Аля, славная девочка, рассказывала. Только не помню, чем всё кончилось, - оживилась
Вера. - Всё-таки странно, этот твой эпизод с Менделеевским институтом совершенно ушёл
из памяти, как не бывало... Странный был поступок. Ужасное, ужасное было лето, - сникла
Вера, вспомнив о смерти Елизаветы Ивановны.
Шурик обнял мать за хрупкие плечи, поцеловал в висок.
- Ну, не надо, прошу тебя. Сообщение же вот такое: звонила Стовба, она приезжает в
конце декабря в Москву, хотела повидаться.
- Чудесно, пускай приходит. Шурик, а она ведь так и не вышла за своего кубинца, да?
Я не помню, чем кончилась вся эта история...- спросила Вера.
И тут Шурик понял, что совершил оплошность. Теперь уже нельзя будет встретиться со
Стовбой где-нибудь на улице, отвести её в кафе и всё обсудить как-нибудь вне дома.
- Конечно, Веруся, она придёт. А история её, насколько я знаю, так ничем и не
кончилась. Она родила дочку, жила в Сибири, а теперь, видно, в Ростове-на-Дону живет. Я за
эти годы ничего о ней не слышал.
- Всё-таки как славно, что она тебе позвонила...
Шурик кивнул.
Стовба появилась через несколько дней после предупредительного звонка - с букетом
чайных роз для Веры Александровны и с ребёнком, закутанным поверх шубы в большой
деревенский платок. Когда размотали платок и стащили шубу, обнаружилась девочка
нездешней красоты. И лицо её, и волосы были одного медового цвета, и кожа светилась
изнутри, как у самых зрелых груш. Глаза же, формы плодовых косточек, удлинённые, с
неуловимым изгибом век в уголках, отливали коричневым зеркальным блеском.
- Боже, какое чудо! - воскликнула Вера.
Чудо стащило с себя валенки. Повинуясь строгому материнскому взгляду, девочка
произнесла "Здрасьте" и закричала:
- Что я вам расскажу! Здесь столько снегу, и ёлки прямо на улице стоят с игрушками!
А в поезде был подстаканник! Золотой-золотой!
Девочка сияла, излучала радость, как печка - тепло, а в улыбке её не хватало двух
верхних резцов. В десне проклюнулись две белые полоски.
"Какая же она вся новенькая, как эти новорождённые зубки, - восхитилась про себя
Вера. - И совершенная инопланетянка..."
- Ну, давай познакомимся, - склонилась она к девочке. - Меня зовут Вера
Александровна, а тебя как зовут?
- Мария, только не зовите меня Маша, я терпеть не могу.
- Я тебя вполне понимаю. Мария - прекрасное имя.
- Мне бы хотелось Глория. Вырасту, стану Глорией, - объявила девочка.
Шурик уставился на Стовбу. Она была неузнаваема. В ней появилось нечто новое и
кинематографическое. За годы, прошедшие с рождения дочери, Стовба не то что бы
изменилась - следа не осталось от дрябло-рыхлой красавицы. Она стала худа, резка и
подвижна. Светлые тяжёлые волосы, вызвавшие когда-то любовный недуг у Энрике,
остригла коротко. Больше не щурилась - стала носить очки.
- Узнал? - спросила тихо Стовба, указывая глазами на дочку, и Шурик,
встрепенувшись, сделал предупреждающий жест: ни слова. Стовба соображала быстро и
сразу же поправилась:
- Я думала, ты меня не узнаешь...
Но Вера не обратила никакого внимания на их беглые слова.
Внешность этой девочки, весь её облик, - порхающий - определила Вера, - скоростная
мимика, привлекательность редкого зверя тронули ту глубинную струну, которая в
организме Веры заведовала столь развитым чувством прекрасного.
- Пошли чай пить, я торт "Прага" купил, - предложил Шурик и открыл дверь в кухню.
Чай был накрыт в кухне, не парадно.
Пили английский чай с ванильными сухарями и тортом - в аккурат был файф-о-клок.
Ела Мария увлечённо, помогая пальцами и мотая головой от удовольствия. Облизала
шоколадные разводы, отёрла кошачьим движением рот, повернула голову на длинной шее
таким изысканным движением, с паузой в середине, с завершением движения в его конце,
обозначенным лёгким подъемом подбородка, после чего сказала Вере грустно:
- Такого у нас не бывает. Очень вкусно. Жалко, больше не могу, - и скорбно шатнула
головкой.
Вера совершенно автоматически повторила её движение, поймала себя на этом,
улыбнулась - какая заразительная пластика!
- Ну, идём, я покажу тебе ёлку, - предложила Вера и повела Марию в большую
комнату.
Оставшись одни, Шурик со Стовбой закурили. Сигарет "Фемина" уже не было, зато
Шурик угощал официальную жену заграничными сигаретами "Лорд". Между глубокими
затяжками Лена сообщила, что уже давно живет в Ростове-на-Дону, работает на хорошей
работе, всё в порядке. Только вот ей срочно понадобился развод, потому что появилась
возможность соединиться с Энрике: он нашёл одного американца, который готов приехать в
Россию, оформить с ней брак и вывезти её.
- Американец - на Кубу? - при всей своей политической невинности Шурик
усомнился.
Стовба смотрела на него обкомовским взглядом своего отца: неподвижно и тяжело:
- Ну да... Я не сказала тебе главного. Фидель - чудовище.
- Какой Фидель? Ты же про Энрике рассказываешь?
Стовба сняла очки, посмотрела на Шурика, приблизив к нему лицо, потом снова
надела:
- Какой? С бородой! Кастро, вот какой! Отец Энрике был с ним с самого начала, с
Плайя-Хирон! Понял, кто они? Всё понял?
Шурик кивнул.
- Так вот, у Энрике есть старший брат, от другого отца, от поляка. Мать была
красавица, с Каймановых островов. А брат его, поляк, с Кубы дёрнул, а Фидель мстительный
как чёрт, и он посадил отца Энрике, хотя дело было не в этом поляке, он вообще никакого
отношения к ним не имел, у них какие-то были политические разногласия. А когда он отца
посадил, то и до Энрике добрался, его отозвали из Москвы и тоже посадили. Энрике вышел
из тюрьмы, отсидев полных три года. А отец не вышел. Говорят, умер в камере от
сердечного приступа. Понимаешь?
Шурик почтительно кивнул: история заслуживала уважения.
- А потом Энрике с Кубы сбежал. Уплыл на лодке, как и многие другие кубинцы.
Следишь? Он уже год как в Майами. Связь у нас редкая. Энрике живет как беженец, но ему
обещали грин-карту. А пока он выехать никуда не может. Работает он как проклятый, и ещё
экзамены сдаёт за университет, хочет своё медицинское образование подтвердить. И нашёл
он американца, который обещал всё это провернуть - с браком. Понимаешь теперь, почему
мне так срочно развод понадобился? А так мне от штампа этого ни тепло ни холодно...
Опять запахло кинематографом - авантюрным.
Изменилась не только внешность Стовбы, изменилась и манера разговора - из прежней
вяло-высокомерной на отрывистую и деловую.
- Ты понимаешь теперь, почему мне развод срочно понадобился?
- Ну, конечно. Только ты, Лен, имей в виду, мама не знает, что мы с тобой расписаны,
и я бы не хотел, чтобы она узнала... Понимаешь, да?
- Конечно, конечно, я просто пошутила неудачно, - она поменяла тему. - А помнишь,
какая Мария была страшненькая, когда родилась? А выросла красавицей.
Смотрела Стовба гордо.
- Лен, девочка потрясающе красивая, но я её тогда и не запомнил, - что-то жёлтенькое
было и сморщенное.
- Она на мать Энрике похожа, только ещё лучше, - вздохнула Стовба.
Пока на кухне велись переговоры, Мария разглядывала ёлочные игрушки, радовалась
всеми оттенками детской радости сразу - горячо, бурно, изумлённо, тихо, бессознательно и
религиозно. Вера же с благоговением разглядывала эту эмоциональную радугу: какое
богатство! Какое душевное богатство!
Вера сняла с ёлки стеклянную стрекозу, лучшую из сохранившихся бабушкиных
игрушек и завернула её в папиросную бумагу. Мария стояла перед ней, сложив руки и
опустив длиннейшие ресницы, затенявшие щеки. Маленький свёрток Вера положила в одну
из японских коробочек, оставшихся от покойного ордена, и Мария взяла коробочку двумя
руками и прижала к груди.
- О-о...- простонала девочка. - Это - мне?
- Конечно, тебе.
Девочка закрыла лицо скрещенными ладонями и ритмично закачалась. Вера
испугалась. Мария отняла руки от лица и сказала трагическим голосом:
- Я могу сломать.
Вера погладила её по волосам - они были приятно маслянисты на ощупь.
- Каждый может сломать.
- У меня часто так случается, - и вздохнула.
- У меня тоже случается, - успокоила её Вера. - Хочешь, я тебе поиграю?
Когда они вошли в комнату, ёлка сразу приковала внимание девочки, и только теперь
она заметила пианино.
- Какое голое пианино, без простынки...- произнесла девочка, погладив лакированное
дерево.
- Что ты имеешь в виду? - удивилась Вера.
- У моей учительницы Марины Николавны - простынка лежит с кружевами, -
объяснила Мария.
Вера усадила Марию в кресло Елизаветы Ивановны и заиграла. Из Шуберта. Сначала
девочка слушала очень внимательно, но неожиданно подбежала и хватила по клавиатуре
кулачком. Рыкнули басы. Мария завертелась волчком и завизжала:
- Не надо так! Не надо! Нельзя так!
Вера оторопела: что за странная реакция!
- Деточка! Что случилось? В чем дело?
Мария вспрыгнула в кресло, комочком вжалась в него. Замерла. Вера осторожно
коснулась её плеча. Несколько минут поглаживала её узкую спинку. Потом девочка вывернулась
головой из клубка, как змея. Глаза были огромные, чёрные - как будто одни зрачки
без радужки, и влажные:
- Прости меня. Я так разозлилась, потому что у меня ничего не получается. А у тебя
получается...
- Что не получается, деточка моя? - изумилась Вера.
- Играть у меня не получается.
Вера взяла её на руки, села в кресло, усадила её рядом с собой: в просторном кресле
Елизаветы Ивановны им двоим хватало места с избытком.
"Какая сложная судьба у матери, у девочки! Какая эмоциональность, тонкость,
привлекательная грация, этот редкостный цвет кожи - что-то из колониальных романов! -
скорее чувствовала, чем размышляла Вера. - Необыкновенный, исключительный ребёнок!"
- У меня тоже очень многое не получается. Знаешь, сколько приходится заниматься,
чтобы получилось, - утешила Марию Вера.
- Да, я целый год хожу к Марине Николавне, и всё равно ничего не получается.
- Давай, ты выберешь себе ещё одну игрушку с ёлки! - предложила Вера.
Мария соскочила на пол, запрыгала, завертелась, казалось, что количеств рук и ног у
неё удвоилось, и Вера снова восхитилась заряду эмоций в столь малом теле.
Вошли Шурик со Стовбой.
- Давай собираться, Мария, - обратилась Стовба к дочери. И добавила: - У нас
гостиница где-то во Владыкино, далеко добираться.
Вера Александровна немедленно предложила остаться ночевать: зачем тащить ребёнка
через весь город в паршивую гостиницу, когда они могут чудесно переночевать в комнате
Елизаветы Ивановны?
- С ёлкой? - обрадовалась Мария.
- Конечно, вот здесь мы вам и постелим...
Наутро Стовба, по предложению Веры Александровны, поехала в гостиницу одна,
оставив дочку у Корнов, забрала веши и до конца недели бегала по разным учреждениям:
кроме разводных дел были ещё и служебные.
Вера Александровна гуляла с Марией, отвела её по какому-то внутреннему порыву в
Музей восточных культур и показала Красную площадь. Вере были удивительно приятны
эти прогулки: она радовалась вместе с Марией и смотрела на город, который на её памяти
становился всё хуже, восхищёнными детскими жадными глазами.
Шурик с Леной тем временем добрались до ЗАГСа. Выяснилось, что для развода не
хватает одной бумаги - свидетельства о рождении Марии. Документ этот Стовба оставила
дома, когда сбежала от родителей с четырёхмесячной дочкой. Чтобы получить его, надо
было либо просить об этом бабушку, с которой у неё сохранилась тайная переписка, либо
делать запрос в сибирский город. В любом случае, это требовало времени, и Стовба уехала, с
тем чтобы вернуться, как только достанет необходимое свидетельство.
Вера Александровна предлагала им остаться хотя бы до Нового года, но Стовба,
несмотря на отчаянные слёзы дочери, уехала днём тридцать первого декабря.
Вера была сильно огорчена: она уже прикидывала, какой славный праздник можно
было бы устроить для чудной девочки...
Ноготь Шурика, который сначала так отчаянно болел, посинел и вздулся, потом болеть
совершенно перестал, а спустя некоторое время возле лунки отросло несколько миллиметров
нового розового ногтя. А потом вырос новый, со странной зарубкой в середине. Трещина в
плюсне заросла сама собой, без всяких последствий. Шурик полностью забыл о нелепом
происшествии.
Возможно, обладательница палеонтологической редкости с течением времени тоже
забыла бы об этом, но случайный предмет - почтовая квитанция с кое-как написанным
обратным адресом и недописанной фамилией "Кор" - Корнилов? Корнеев? - забыть не
давал. Вооружившись лупой, Светлана исследовала неразборчивый адрес - улица была
определённо Новолесная, семерка смахивала на единицу, крючок мог быть и двойкой, и пятёркой...
Но эта неопределённость приятно волновала: ведь не случайно же он оставил
квитанцию со своим адресом? А если и случайно, то не намек ли это судьбы, не указательная
ли стрелка провидения?
Несколько дней Светлана прожила в предвкушении счастья. Ей казалось, что он
должен вернуться - не сегодня-завтра - и она всё репетировала их встречу: как она удивится,
и как он будет смущен, и что скажет он, и что она... Но он всё не шёл: не решается...
стесняется... какие-то обстоятельства ему мешают...
Через неделю ей пришла в голову мысль, что он может вообще исчезнуть. И чем
меньше было шансов, что он вернётся, тем больше она на него обижалась. Мысленно она с
ним беседовача, и постепенно беседы эти стали раздражёнными и, что самое неприятное,
беспрерывными.
Поздним вечером, выпив лёгкое снотворное, она засыпала минут на двадцать, но
разговор с Шуриком внедрялся в сон и разрушал его. Она долго с ним общалась в
лекарственной дрёме - то он просил у неё прощения, то они ссорились и мирились, и все эти
общения были отчасти управляемы, она придумывала сюжет, и он развивался в заданном
направлении... Маялась. Потом вставала...
Её сон, от природы робкий и пугливый, вконец разрушился, и теперь она поднималась
по ночам, пила горячую воду с лимоном и садилась к столу - вертеть шёлковые цветы, белые
и красные, для артели, изготовлявшей похоронные венки. Она была лучшей мастерицей, но
хороших заработков у неё никогда не получалось, потому что работала она очень медленно.
Зато розы, которые она скручивала на круглой ложке из тонкого проклеенного шёлка,
отличались печальной удлинённостью, которая другим мастерицам не давалась.
До утра сидела она в стеклянном состоянии перед скользким шёлком, утром засыпала
минут на двадцать и снова садилась к столу. Из дому она почти не выходила: боялась
пропустить приход Шурика.
Она уже понимала, что совершенно выпала из полумедикаментозного душевного
равновесия, которое почти год поддерживал замечательный доктор Жучилин, толстый и
ласковый, как престарелый кастрированный кот.
Так продержалась она месяц и пошла к Жучилину. Жил он недалеко, на Малой
Бронной, и она уже давно ходила к нему домой, а не в больницу.
Жучилин был из породы благородных мазохистов, вдумчивый и сострадательный врач,
и многих пациентов превращал в свой пожизненный крест. Денег он стеснялся, увиливал от
них, подарки принимал книгами и коньяками. Светлана шила для его дочери маленьких
кукол с нарисованными по шёлку белыми личиками, в красных и голубых платьях...
Со студенческих лет самоубийство зачаровало доктора как непостижимое и
притягательное влечение особой породы людей, и выбор психиатрической специальности
был скорее гуманитарным, чем медицинским. Светлана была из этой самой породы, несущей
в себе внутреннюю тягу к самоубийству, и познакомился он с ней после её третьей
суицидной попытки, к счастью, неудавшейся.
Жучилин знал, что по медицинской статистике третья суицидная попытка оказывается
наиболее эффективной. Если исходить из его довольно зыбких соображений, собирающихся
сложиться в теорию, в Светланином случае риск должен со временем уменьшаться, и при
условии правильного лечения в дальнейшей жизни ей будут грозить лишь естественное
старение и связанные с этим болезни. Она как бы перерастёт зону риска. Светлана, таким
образом, относилась сейчас к числу наиболее его беспокоящих и наиболее для него
интересных пациентов.
С такими своими пациентами он беседовал часами. Ему было важно дойти до глубины,
до самой точки слома, в которой засела идея самоубийства. Методика фрейдовского
психоанализа была ему не чужда, и он смело ввергался в чужую душу в надежде произвести
починку на ощупь, в глухой темноте...
Нина Ивановна, жена Жучилина, ушла спать, и они сидели на кухне, разбирая
болезненные растения Светланиных мыслей и переживаний. Она рассказала ему о событии.
Забавным образом рассказ её составлял именно ту часть события, которую пропустил Шурик
при пересказе этой истории матери. История с зубом мамонта, таким образом, вся досталась
Вере, а эпизод любовный, возникший в рассказе Светланы совершенно на пустом месте, то
есть без упоминания зуба мамонта, целиком достался доктору. Лишённая своей завязки,
история приобретала вид жестокого соблазнения с элементом насилия. Хотя Жучилин
задавал провокационные вопросы, пытаясь приблизить картину, нарисованную Светланой, к
чему-то более правдоподобному, это ему не удавалось. Желанное насилие - так определил
он для себя предлагаемую ему ситуацию.
Он пил свой крепкий чай, подливал кипяток в Светланину чашку с вареньем, куда она
время от времени погружала губы, и размышлял о том, что больной от здорового отличается,
в сущности, только способностью контроля над занозой, вонзившейся в психику. Её можно
капсулировать, построить защитную стену, не дать распространяться болезненному
воспалению, но выдернуть её он был не в состоянии. И он слушал бедный влюблённый бред,
отмечая противоречивость её желаний: она жаждала свободной и счастливой любви,
оставаясь при этом жертвой дурных людей, обстоятельств и, что в данном случае было
особенно важно, - самого героя. Быть несправедливо обиженной, чудовищно и редкостно,
как никто другой, было её глубокой потребностью.
Доктор Жучилин понимал также, что, скажи он Светлане об её болезненной
потребности быть обиженной, он рискует нанести ей ещё одну обиду и нарушить то доверие,
без которого он вообще не сможет удерживать её в границах относительного здоровья...
Большинство его коллег расценили бы её состояние как проявление маниакального
психоза и посадили бы её на сильные психотропные препараты, оглушившие все её
способности, в том числе и её способность к безграничному страданию.
- Дорогая моя Светочка! - сказал Жучилин в начале третьего часа ночи. - Будем
исходить из того, что мы в состоянии оценивать происходящие события и реагировать на
них адекватным образом. Не так ли?
Эта присказка всегда действовала на Светлану ободряюще. Она именно хотела, чтобы
всё было адекватно... Её собственное поведение и казалось ей адекватным, но вот как быть с
Шуриком? Это он себя вёл неадекватно - не пришёл, когда Светлане так этого жаждала...
Она кивнула. Ей страшно хотелось спать, но она знала, что уснуть ей не удастся, и
оттягивала минуту прощания.
- Не надо загонять себя в безвыходное положение. Поведение молодого человека мы
даже не будем подвергать анализу. Кто он - дешевый соблазнитель или просто попал в
неожиданную для себя ситуацию, помните "Солнечный удар" Бунина? Неожиданный,
непредсказуемый всплеск чувства? Вот, пусть это был солнечный удар, и человек, вовсе по
своей природе не склонный к насилию, вдруг его совершает... Его больше нет. Если бы мы
даже хотели его разыскать и потребовать объяснений столь безобразного поведения, у нас
нет такой возможности... В Москве девять миллионов жителей, из них Шуриков тысяч сто!
Совершенно пустой номер! Нам никогда не удастся выяснить, почему он совершил этот
поступок, а вот наладить сон совершенно необходимо. И это в наших силах. Я считаю, что
неплохо было бы поехать в санаторий. Об этом можно похлопотать. Вы похудели. Потеря
веса в вашем положении очень нежелательна. Мне кажется, надо ещё раз проверить
щитовидку. Я набросаю на днях новый план, и мы заживем по новому расписанию.
Проблема эта не представляется мне очень серьёзной, и я думаю, что вместе мы её сможем
разрешить...
Ничего этого доктор Жучилин не думал: положение казалось ему очень серьёзным, но
он полагал, что сделает последнюю попытку вывести Светлану из надвигающегося кризиса
минимальными средствами.
Светлана, со своей стороны, тоже приняла решение: в сумочке лежала квитанция, о
существовании которой она и слова не сказала доктору, и после всего сказанного-пересказанного
она готова была пойти по указанному в квитанции адресу. Слова "солнечный
удар" очень её вдохновили.
Оба они - и врач, и пациент - были собой довольны: каждому из них обман вполне
удался...
Спать Светлана в ту ночь так и не ложилась. Она пришла домой под утро. Соседи
спали, и она зашла в коммунальную ванную, долго отмывала её чистящей пастой с едким,
дыхание останавливающим запахом, потом налила полную ванную воды и легла. Обычно
она брезговала этой коммунальной ванной с потрескавшейся, как слоновья кожа,
поверхностью, но
...Закладка в соц.сетях
