Жанр: Электронное издание
Shurik
... голубушка, считайте, восьмидесятилетний старик. Как я. Сколько ж можно?
Ну, укол хотите сделаю?
- Наверное, надо. Чтоб не мучился...
Иван Петрович стал расстёгивать чемоданчик, разложил на белой салфетке шприц,
иглу, две ампулы... Потом подошёл к коту, покачал головой:
- Всё, Матильда. Не надо укола. Помер кот.
Матильда накрыла кота белым полотенцем, заплакала, взяла Шурика за плечо:
- Он никого не любил. Только меня. И тебя принимал. Выпейте с нами рюмочку, Иван
Петрович. Водку достань, Шурик.
- Отчего ж не выпить...
Шурик вынул из холодильника бутылку водки. Едва не упустил из руки, обмотанной
бинтом. Матильда заметила наконец пухлую повязку.
- Шурик, что с рукой?
Шурик отмахнулся. Животный доктор и внимания не обратил. Сели за стол. Иван
Петрович убрал со стола свой инструмент.
Матильда вроде уже и не плакала, но слёзы проползали по щекам.
- Да я уже полгода как понимала, что он болеет. И он понимал. Спать стал отдельно. Я
зову его к себе, он подойдёт, приласкается, головой потрётся, и к себе на подушку.
Я ему подушку на скамеечке положила, ему на кровать запрыгивать трудно стало. Вот
такие дела...
Выпили. Закусили какой-то консервной рыбкой - другой еды в доме не было. Даже
хлеба.
- Вроде, животное, да? А помянуть хочется, как человека, - тихо сказала Матильда.
Иван Петрович встрепенулся:
- Ой, Матильда! Да что вы говорите! Они впереди нас в Царствие Небесное пойдут!
Знаменитый русский философ, запрещённый, конечно, Николай Александрович Бердяев,
знаете что сказал, когда его кот помер? На что, говорит, мне Царствие Небесное, если там не
будет моего кота Мура? А? Ведь поумнее нас с вами был человек! Так что не сомневайтесь,
наши кошечки встречать нас будут! Ах, какой был у меня кот Марсик, в тридцать девятом
году помер! Всем котам кот! Красавец, ума палата! Я виноват перед ним, инфекция к нему
привязалась. Тогда антибиотиков не было...
Он рассказал про кота Марсика, про кошку Ксантиппу, Матильда - про всех своих
прошлых кошек, и выпили ещё водки всё под ту же рыбку, и немного утешились. А когда
Иван Петрович собрался было ехать, и Шурик уже встал, чтобы идти за такси, раздался
звонок в дверь - пришёл сын соседки. Он жил на Преображенке, заехал к матери отдать ей
какие-то ключи, не застал её дома и хотел оставить ключи у Матильды. Это было удачно,
потому что Иван Петрович жил чуть ли не в соседнем доме, и он забрал пьяненького
старичка и обещал доставить до порога.
Бедный Константин, завёрнутый в полотенце, тоже уехал с ветеринаром. У того было
тайное место в Сокольническом парке, где хоронил он своих...
А Шурик не уехал. Невозможно было оставить без утешения милую расстроенную
Матильду, которая совсем ничего от него не требовала, только дружбы...
Как в школьные времена, ровно в час ночи он вылетел от Матильды и побежал домой -
через железнодорожный мостик на Новолесную улицу. Прибежал быстро, через двадцать
минут входил в квартиру. Вошёл - и вспомнил: с Марией не позанимался, Валерии не
позвонил и, что самое главное, совершенно забыл про травника, который приготовил Вере
мазь для ноги... И наверняка Светлана звонила. Ей тоже чего-то надо... Расстроился...
глава 47
Вера Александровна на Марию нарадоваться не могла. Шурик был в своё время
чудесным и покладистым ребёнком, но пока он рос, она не успела ощутить одной из главных
радостей материнства: отзывчивость на воспитание. Это Елизавета Ивановна гордилась,
когда её ученики, и в особенности внук Шурик, начинали проявлять именно те качества,
которые она в них растила: внимание к другому человеку, доброжелательность, щедрость и,
в первую очередь, чувство долга... В те годы, когда она и сама состояла на положении
выросшего ребёнка своей матери, Вера не задумывалась, откуда взялись все те Шуриковы
достоинства, которые так рано были в нем заметны. Когда Шурика хвалили соседи или
учителя, она отшучивалась: у него хорошая наследственность... Но в этом ли было дело?
Сама Елизавета Ивановна, противоречивая материалистка и возвышенная душа, но вместе с
тем человек свободно мыслящий, когда речь заходила о наследственности, всегда говорила
одну и ту же фразу:
- У Каина и Авеля были одни и те же родители. Почему один был кроткий и добрый, а
второй убийца? Каждый человек есть плод воспитания, но главный воспитатель человека -
он сам! А педагог открывает нужные клапаны личности, а ненужные - закрывает.
Такова была незамысловатая педагогическая теория замечательного педагога, она
бралась самовольно решать, какие клапаны нужны, а какие не очень. Её теорию можно было
бы оспаривать, если бы не её безукоризненно удачная практика.
Теперь, получив на свои руки Марию, Вера полностью следовала материнской теории.
Как натура артистическая, но слабая, Вера видела, что Мария наделена огромным
темпераментом. Энергия в девочке била через край, она в буквальном смысле не могла
стоять на месте, с трудом высиживала в классе сорок пять минут, и, чтобы помочь Марии
удерживать себя на месте, Вера Александровна придумывала для неё мелкие двигательные
упражнения, например, научила её крутить в руках монету и подарила старый серебряный
полтинник для кручения. Когда спустя какое-то время этот "крутильный полтинник"
потерялся, было много слёз...
Вера научила также Марию мелким и невидимым для окружающих упражнениям для
пальцев рук и ног, и, когда долгое сидение за партой становилось непереносимым, Мария
разыгрывала свои ножные и ручные партии... С первого же класса Вера стала водить
Мурзика в Дом пионеров заниматься гимнастикой и акробатикой, сама занималась с ней
музыкой, а в общеобразовательных дисциплинах полностью положилась на природные
способности. По чтению девочка была в классе из первых, да и с арифметикой никаких
сложностей не было.
"А эти способности к точным наукам у неё от матери, - решила Вера. - Но уж во
всяком случае не от Шурика".
Это был какой-то странный сбой в голове: она прекрасно знала, что отец Марии
какой-то сомнительный кубинский негр, но не могла одновременно не воспринимать её как
дочку Шурика. Шурик занимался с Марией языками: день - английским, день - испанским.
Вера Александровна продолжала занятия в своём театрально-образовательном кружке,
но невольно приспосабливала их под интересы Марии. В тот первый год жизни Марии в
Москве Вера перестала заниматься со своими ученицами декламацией и этюдами - только
движением...
Щитовидка Веры Александровны вела себя очень хорошо, но временами сильно болели
ноги, росла косточка около большого пальца, прежние узкие туфли стали неудобны, и
появилась новая забота - обувь...
Валерия села на телефон, вызвонила каких-то знакомых из сотой секции ГУМа, из
магазина "Берёзка", и Шурик время от времени возил маму на обувные примерки... Вере
Александровне были куплены сапоги фирмы "Саламандра" и чёрные австрийские туфли
"Дорндорф". Качество жизни повышалось...
Семейные расходы возрастали. Шурик много работал и вполне справлялся с
возрастающими семейными потребностями. К тому же ещё оставался резерв - непроеденное
наследство Елизаветы Ивановны.
Незадолго до Нового года приехала Стовба. Мария была совершенно счастлива, хотя
нельзя было сказать, что она сильно скучала по матери. Но когда Лена приехала, Мария на
ней повисла и не отпускала ни на минуту. Стовба привезла всем очень хорошие подарки, но
была в мрачном настроении, курила и молчала. Даже с Шуриком почти не разговаривала.
Когда Шурик спросил её, удалось ли ей всё провернуть в Польше, она фыркнула, рассердилась
и говорить на эту тему не стала.
"Наверное, опять у неё облом случился", - решил Шурик. Никакой дружеской
поддержки от него на этот раз не потребовалось. Вероятно, оттого, что исповедалась Вере.
Шурик, как обычно, купил ёлку, а Вера Александровна решила вдруг восстановить
рождественский спектакль, который не играли с тех пор, как умерла Елизавета Ивановна.
Для Мурзика. Шурик возражал: у него было всего три ученика, и уже поздно было начинать
подготовку.
Но на Веру снизошло вдохновение, она предложила поставить спектакль кукольный, и
не по-французски, а по-русски. Начали шить кукол. Разложили лоскуты, тесьму, заготовили
вату для набивки. Марии дали самое простое и самое ответственное задание - она шила
одеяльце, в которое заворачивали маленького пластмассового голыша, изображавшего
младенца Христа. Вера шила Деву Марию, а Стовба в глухом молчании собирала ангелов из
кусочков накрахмаленной марли... На Шурика, кроме ёлки, было возложено устройство
ширмы для представления...
Во всех этих хлопотах Новый год прошёл как-то невзрачно. Никакой праздничной еды
не было заготовлено, да и подарки, если не считать Стовбиных, розданных заранее,
оказались не особенно выразительными: Шурик подарил маме неказистые домашние туфли,
Вера Шурику - флакон одеколона "Шипр", который он так никогда и не распечатал, и
галстук, который он никогда не надел. Лена получила в подарок шёлковый платок из запасов
Елизаветы Ивановны и книгу стихов Ахматовой, которую не оценила. Зато Мария получила
целую кучу игрушек и книжек, радовалась так бурно, что всех оделила подарочной
радостью.
Радость не замедлила смениться большим детским горем. Накануне Рождества, когда
всё к спектаклю было подготовлено, куклы сшиты и роли выучены, Стовбу срочно вызвали в
Ростов: напала какая-то инспекция, и её бухгалтерское присутствие было необходимо. А
Мария надеялась, что мама пробудет до конца каникул. Девочка прорыдала весь вечер,
заснула, вцепившись в мать руками. Утром, когда Лена уехала в аэропорт, снова начала
рыдать.
Вера успокаивала, её как могла. Наконец принесла ей в постель сшитых кукол. Эффект
был неожиданный: Мария буквально разорвала руками одну из кукол, всё разбросала, и выла
при этом звериным воем. Смуглота её приобрела неприятный серый оттенок, она икала,
вздрагивала. Её сводили судороги. Вера Александровна кинулась вызывать врача. Педиатр,
лечивший ещё Шурика, приехать не мог, сам был болен, но расспросил обо всем и велел
напоить ребёнка валерьянкой.
Немного успокоилась Мария, когда Шурик вернулся из Внукова, куда провожал
Стовбу, и взял её на руки. Шурик ходил по комнате с довольно увесистой ношей на руках,
качал её и фальшиво пел "My fair Lady" с любимой пластинки. Мария засмеялась - она
прекрасно слышала, что он фальшивит, и ей казалось, что он так шутит. Когда он хотел
уложить её в постель, она снова начала плакать. И он таскал её на руках, пока не сообразил,
что у неё высокая температура. Измерили. Было за тридцать девять.
Вера Александровна пришла в полную растерянность: детскими болезнями всегда
ведала Елизавета Ивановна. Шурик вызвал "Скорую помощь".
Приехавшая по вызову докторша долго осматривала Марию. Потом нашла какое-то
маленькое пятнышко возле уха и сказала, что скорее всего это ветрянка и что скоро должно
начаться полное высыпание. В городе, как выяснилось, шла чуть ли не эпидемия. Врач
выписала жаропонижающее, велела давать ребёнку побольше жидкости, а появляющиеся
папулы мазать зелёнкой и не давать расчесывать.
Выбитая из колеи Вера, не умевшая взять на себя руководящую роль в лечении, взяла
поваренную книгу и пошла на кухню варить клюквенный морс.
Через несколько часов Мария действительно с ног до головы покрылась крупной
красной сыпью. Плакала не переставая, то тоненько и тихо, то завывая, как зверек.
Почти сутки Шурик носил Марию на руках. Когда она засыпала и он пытался уложить
её в постель, она, не просыпаясь, начинала скулить. Наконец, он лёг и положил её себе под
бок. Она обхватила руками его плечо и затихла.
Под утро ей опять стало хуже, начался сильный зуд, и Шурик снова взял её на руки. Он
старался удержать её руки, расчесывающие папулы.
Немного подействовало строгое замечание Веры:
- Если ты будешь расчесывать болячки, то останешься рябая на всю жизнь. Всё лицо
будет в оспинах.
- Оспины, это что? - отвлеклась Мария от страданий.
- Такие шрамы останутся по всему лицу, - безжалостно объяснила Вера
Александровна.
Мария зарыдала с новой силой. Потом вдруг остановилась и сказала Шурику:
- Чешется ужасно. Давай, ты будешь меня чесать, но осторожненько, чтоб оспины не
остались.
Она указывала пальцем, где больше всего чешется, и Шурик нежно почесывал ухо,
плечо, спинку...
- И здесь, и здесь, и здесь, - просила Мария, тёрлась о его руку, а потом, вцепившись в
его руку жаркими пальцами, стала водить его рукой по зудящим местам. И перестала,
наконец, хныкать... Только всхлипывала: ещё, ещё...
Шурик морщился от стыда и страха: понимает ли она, куда его приглашает, бедняжка?
Он убирал руку, и она снова скулила, и он снова чесал её за ухом, в середине спинки, а она
тянула его руку под ситцевую рубашку, перемазанную зелёнкой, чтобы он коснулся
пальцами детской складочки.
Девочку было очень жалко, и проклятая жалость была неразборчива, безнравственна...
Нет, нет, только не это, только не это... Неужели и она, такая маленькая, совсем ребёнок, а
уже женщина, и уже ждёт от него простейшего утешения...
Он был ужасно измотан этими сутками почти беспрестанной возни с Марией, и от
усталости реальность немного искажалась, и он уплывал в какое-то место, где мысли и
чувства видоизменялись, и он явственно осознавал бездарность своего существования: он
делал вроде бы всё то, чего от него ожидали... Но почему все женщины, составляющие его
окружение, желали от него только одного - непрерывного сексуального обслуживания? Это
прекрасное занятие, но почему ему ни разу в жизни не удалось самому выбрать женщину?
Он тоже хотел бы влюбиться в такую девушку, как Алла... как Лиля Ласкина... Почему
Женя Розенцвейг, тонкошеий, хлипкий Женя смог выбрать себе Аллочку? Почему он,
Шурик, никогда не выбирая, должен отвечать мускулами своего тела на любую настойчивую
просьбу, исходящую от сумасшедшей Светланы, от крошки Жанны, даже от маленькой
Марии?
"Может, я этого не хочу? Глупости, в том-то и беда, что хочу... Чего я хочу? Утешить
всех их? Только ли утешить? Но почему?"
И ему представлялось, как все они его обступают, узнаваемые, но немного искажённые,
как в слегка кривом зеркале: Аля Тогусова со сбитым набок пучком жирных волос, горестная
Матильда с мёртвым котом на руках, Валерия с её истерзанными ногами и великолепным
мужеством, и худосочная Светлана с искусственными цветами, и крохотная Жанна в
кукольной шляпке, и Стовба с суровым лицом, и золотая Мария, которая ещё не подросла, но
уже занимает своё место в очереди... И позади всех маячила львица Фаина Ивановна, в
совершенно уже зверином обличье, но обиженная и скулящая, и такая жалость его охватила,
что он просто потонул в ней... И ещё клубились вдали какие-то незнакомые, заплаканные,
несчастливые, даже, пожалуй, несчастные, все сплошь несчастные... С из бедными
безутешными раковинами... Бедные женщины... Ужасно бедные женщины... И он сам
заплакал.
Он, конечно, уже заразился ветрянкой, и жар был сильнейший, и Вера вызвала Ирину,
и та немедленно приехала, несмотря на мороз и зимнюю угрозу промерзания отопительной
системы.
Ещё через сутки Шурик покрылся сыпью. Но к этому времени Мария уже перестала
хныкать. Теперь она уже сама мазала Шуриковы папулы зелёнкой, и её женский инстинкт,
так рано проснувшийся, устремился по благородному пути заботы о ближнем.
Вера тяжело пережила эту двойную ветрянку. Болезнь Марии, при всей её тяжести,
была обыкновенным детским заболеванием. Но Шурикова ветрянка глубоко её потрясла: он
заболел впервые за те годы, что они жили без бабушки. Обычно болела она, и Шурикову
болезнь, к тому же детскую, она рассматривала как некоторую несправедливость, нарушение
её личного и безоговорочного права на болезнь.
Приехавшая Ирина сразу же произвела её любимую влажную уборку, сварила большой
куриный бульон, и теперь они ухаживали за больными в четыре руки. Вера отдавала Ирине
мягкие распоряжения, и теперь всё катилось складно и правильно, совсем как при Елизавете
Ивановне.
Единственный Шуриков друг, оставшийся со школьных лет, Гия Кикнадзе, и
единственный институтский, Женя Розенцвейг, были знакомы благодаря Шуриковым дням
рождения, куда их обоих неизменно приглашали, но они плохо совмещались. Женя
чувствовал в Гии врага: именно такие широкогрудые, на толстых икрастых ногах мальчишки
с примитивным чувством юмора и лёгкие на жестокость доставляли ему с детства множество
неприятностей. Он эту породу отлично знал, слегка презирал, немного побаивался и в
глубине души завидовал. Завидовал не столько физической силе, сколько стопроцентному
довольству жизнью и собой, которое от них исходило.
Но относительно Гии он заблуждался - он не был ни грубым, ни жестоким, в нем даже
присутствовала известная кавказская грация и обаяние человека, которому всё удаётся.
Отсюда и проистекала Гиина неколебимая уверенность в себе.
Гии Женя тоже не нравился: Гииным простым шуткам с сексуальной подкладочкой он
не смеялся, вид держал высокомерный, как будто знал что-то, чего другим не дано... Было
ещё одно качество, которое подчёркивало их полную противоположность: Женя был
идеальный неудачник, Гия - из породы везунчиков. Если Женя падал, то непременно в лужу,
если падал Гия, то находил на земле чужой кошелек...
Каждый из них недоумевал, почему это Шурик держит в друзьях такого
неподходящего парня. А Шурик любил их обоих, и ему вовсе не надо было ни притворяться,
ни подделываться под другого. Он ценил достоинства каждого из них и искренне не замечал
недостатков.
С большим удовольствием он ходил в дом Розенцвейгов, где всегда слышал
интересные разговоры о политике и об истории, об атомной бомбе, авангардной музыке и
подпольной живописи. Здесь он впервые услышал имя Солженицына и получил на тайное и
быстрое прочтение "Раковый корпус", который, впрочем, не произвёл на него большого
впечатления, он был выращен на французской литературе и более тяготел к Флоберу.
В доме Розенцвейгов ему чудилось присутствие духа и стиля его бабушки: здесь
царила та же религия "порядочности" - атеистическая, отрицающая всякую мистику и
основой основ утверждающая некий набор скучных и трудноопределимых нравственных
качеств. Только у Розенцвейгов всё это высказывалось горячо, темпераментно и очень
категорично, в то время как хорошее воспитание Елизаветы Ивановны не позволяло ей
настаивать на своих ценностях так громогласно.
Семейство Розенцвейгов, как и Елизавета Ивановна, распределяло людей не по
национальности, не по социальному происхождению, даже не по образовательному уровню,
а именно по этой самой неопределённой "порядочности". Впрочем, если Розенцвейги были
по-еврейски озабочены плохим устройством мира, особенно в его советской части, покойная
Елизавета Ивановна не питала иллюзий относительно возможности хорошего устройства
жизни в иных частях света: в юности она жила в Швейцарии и Франции в разгар
социалистических увлечений передового и образованного сословия и убедилась, что
несправедливость есть одно из фундаментальных свойств самой жизни, и всё, что можно
сделать, это по мере сил осуществлять справедливость в доступных каждому рамках... До
этой простой идеи простодушные Розенцвейги ещё не доросли.
Когда Шурик пытался как-то объяснить Гии, что именно привлекает его в Жене и во
всём Женином клане, Гия морщился, отмахивался и говорил с нарочитым кавказским
акцентом:
- Слушай, дарагой, не гавари мне про умное, сматри, какая дэвушка идёт! Как ты
думаешь, даст она мне или не даст?
И Шурик смеялся:
- Гия, да тебе любая даст!
Гия сводил глаза к носу, изображая работу мысли:
- Ты прав, дарагой! Я тоже так думаю.
И оба покатывались от смеху. Так смеяться, как Гия, Женя не умел.
Гия был гений развлечений, и с возрастом это редкое дарование он превратил в
профессию и в образ жизни. Сразу после школы он поступил в технический вуз средней руки
с единственной достопримечательностью - первоклассным столом для пинг-понга. Возле
этого стола Гия проводил все лекционные часы и быстро стал абсолютным чемпионом
института. Его пригласили выступить в межвузовских соревнованиях, и в течение года он
получил первый спортивный разряд.
Шурику он сказал тогда:
- Ты же знаешь, Шурик, мы, грузины, все поголовно либо князья, либо мастера спорта.
А поскольку мой дедушка до сих пор обрезает виноград в Западной Грузии и мне трудно
выдавать его за князя, придётся мне получить мастера.
Он получил мастера, привинтил значок на синий пиджак и перешёл в институт
физкультуры. Это было радикальное решение, тем более что спортивная карьера его
совершенно не интересовала - любил-то он развлечения, а не тупой монотонный труд, в
котором наградой были сантиметры, килограммы или секунды. Он плохо вписывался в
аскетический мир спортсменов, которые если в чем и понимали, то никак не в
развлечениях...
Кое-как Гия закончил институт и по знакомству, точнее, за взятку в размере десяти
бутылок коньяка, устроился тренером в районный Дом пионеров, где вёл сразу три секции -
по пинг-понгу, по волейболу и по баскетболу.
Свободное время он посвящал разнообразным неспортивным играм - питейным,
танцевально-музыкальным и, разумеется, любовным. Женщины занимали важное место в его
игральных практиках. И ни в одном из этих предметов он не был дилетантом. Алкогольные
напитки - от арака до яичного ликера, включая напитки на все остальные буквы алфавита, в
особенности вина, - могли бы стать его другой профессией, родись он во Франции, где
тонкость вкуса и обоняния, гиперспособность вкусовых рецепторов улавливать оттенки
кислоты и сладости и чуткость носа ценились едва ли не выше таланта музыканта. Общаться
с Гией на питейном поприще было большим удовольствием для Шурика. Даже пойти вместе
в пивной бар...
Гия разыгрывал целое представление из дегустации пива, гонял с важным видом
официантов, попутно изображая из себя сына чрезвычайно значительной особы. Из похода в
ресторан Гия мог извлечь несметное количество попутных удовольствий, включая беседу с
метрдотелем, вызовом повара и каким-нибудь аттракционом вроде найденной в котлете
по-киевски хорошо упревшего бумажного рубля... Однажды он, в ожидании стерляди,
приделал с помощью скрепки к живому, но бесплодному, как известная смоковница,
пыльному лимону в унылой кадке небольшой весёлый лимончик, специально для этой цели
принесённый из дома. Гия сам и обратил внимание официанта на произошеднее чудо, и все
служащие ресторана, от уборщицы до директора, окружили чудесный лимон, любовались
плодом, который почему-то раньше никто не заметил. Уходя, Гия снял его и положил в
карман, хотя Шурик умолял оставить его на дереве.
- Не могу оставить, Шурик. Денег стоит тридцать копеек, и с чем чай будешь пить?
Шурик никогда не пренебрегал странными предложениями и приглашениями Гии: то
ехал с ним в заповедник, то на какую-то выставку, то на бега...
Однажды в субботу, когда Шурик только-только закончил с Марией испанский урок,
раздался звонок:
- Шурик, вымой уши, вымой шею и быстро ко мне приезжай. Будут такие девочки,
каких только в кино показывают. Понял, да?
Шурик понял. Надел новые джинсы, купленные при комиссионном участии того же
Гии, парадную водолазку и отправился. По дороге купил в Елисеевском две бутылки
шампанского - красивые девушки всегда пьют шампанское...
Красавиц было четыре. Три из них рядком сидели на диване, четвёртая, знакомая
Шурику Гиина подружка Рита, манекенщица из ГУМа, расхаживала взад-вперед, качая
всеми частями тела.
Гия представил друга:
- Шурик, с виду такой скромный паренек, да? Переводчик знаменитый, со всех языков.
Хотите французский, хотите немецкий, хотите английский... Только грузинского не знает.
Не хочет, гад. А мог бы...
Что там такое у них было, ни Гия, ни Шурик так и не узнали - то ли обмен опытом, то
ли творческая встреча, то ли показ мод всех союзных республик, но девушки представляли
собой интернациональный букет: узбечка Аня, оказавшаяся впоследствии Джамилей,
литовка Эгле и молдаванка Анжелика.
- Любую выбирай, - шепнул Гия, - товарищи проверенные, политически грамотные и
морально устойчивые...
- Неужели и литовский знаете? - спросила бледная блондинка, взмахнув
неправдоподобными ресницами, и Шурик выбрал её.
Вообще-то выбирать он был неспособен: все четыре были рослые, ещё и на
высоченных каблуках, с тонкими талиями, длинными волосами и одинаково накрашенными
лицами. Дети разных народов красовались на диване, перекинув правую ногу на левую, а в
левой руке держа сигарету и дружно выпуская дым - сидячий кордебалет. Одеты они тоже
были более или менее одинаково. Литовка, если приглядеться, была не такой красавицей, как
её товарки. Личико у неё было длинное, нос с горбинкой, а рот обмазан помадой как-то
произвольно, вне всякой связи с тонкими губами. Но чем-то она была особо привлекательна
- стервозностью, может быть...
Стол был заставлен вином и фруктами, никакой серьёзной еды не было. Шурик
поставил шампанское, и девочки оживились. Гия, открывая шампанское, шепнул Шурику:
- Настоящие проститутки любят шампанское...
Шурик посмотрел на девушек с новым интересом: неужели правда? Вот эти красавицы
и есть проститутки? А у него-то было ложное представление, что проститутки - пьяные
потрёпанные девицы возле Белорусского вокзала... А эти... Меняет дело...
Выпили шампанского и поставили музыку. Узбечка танцевала с Гией, Рита вышла в
коридор поговорить по телефону. Шурик, поколебавшись, пригласил литовку Эгле. Какое-то
сказочное имя. Он обнял её за спину - она была как выкована из металла. От неё пахло
духами, которые тоже наводили на мысли о металле. Янтарь светился на белой шее.
Благодаря огромным каблукам она немного возвышалась над Шуриком, и это тоже было
непривычно - в нем было сто восемьдесят сантиметров, и никогда такие высокие девушки
рядом не стояли. Леденящее душу восхищение захватило Шурика.
- Вы просто королева, настоящая Снежная королева, - шепнул Шурик в ухо,
отягощенное полированным янтарём.
Эгле загадочно улыбнулась. Музыка умолкла, Гия разлил остатки шампанс
...Закладка в соц.сетях
