Жанр: Электронное издание
Shurik
...бийством. За годы их
знакомства у неё было три суицидных попытки, если не считать мелких, скорее
декоративных, движений в сторону подоконника, - чтобы Шурик держался в форме и не
расслаблялся.
"Скажу, что буду в мужской кампании", - решил Шурик, и тут же представил себе, как,
выходя из ресторана, увидит проходящую сбоку по тротуару стройную Светочку. Она не
подойдёт, а только внимательно посмотрит на него и на его друзей и, отвернув голову,
пройдёт мимо...
Между тем Вера долго сочиняла Шурику такой подарок, чтобы был памятным и
элегантным. В антикварном магазине она нашла замечательный кожаный альбом с
металлическим замком. Он был тёмно-синей кожи, этот альбомчик... Но чего-то
недоставало. Подумав, Вера Александровна заказала портнихе из театральной мастерской
тёмно-синее платье. Очень простое платье, совсем ничего особенного, но всё - и обшлага
рукавов, и воротник - отделано тонким кантом из тёмно-синей кожи! Точно в цвет
альбомчику. Весь замысел - именно в безукоризненности исполнения. Про альбомчик Вера
Шурику, конечно, ничего не говорила - отбирала и вклеивала Шуриковы фотографии от
рождения до текущего момента исключительно в его отсутствие, а вот с платьем ему
досталось: возил трижды Веру в мастерские и два раза в Театр на Таганке, где завпост
обещал кусочек синей кожи...
После таких приготовлений стало очевидно, что сначала день рождения придётся
отметить дома - для мамы: попросить Ирину Владимировну всё приготовить, пригласить
двух маминых подруг, обычно приезжавших на её дни рождения, пожилую армянскую пару,
купившую квартиру покойного Мармелада и заместившую старую дружбу новой, и,
конечно, притащится пара бывших девочек, которые всё ещё пасутся возле Веры. И
Светочку можно было бы сюда присоединить для полноты картины... А Сонька не придёт,
забудет. А уж назавтра с ребятами в ресторан...
По установившемуся в последние годы укладу Ирина Владимировна проводила в
Москве сентябрь, налаживала московскую жизнь и уезжала домой к холодам, - у неё в доме
было водяное отопление, и она, перенёсшая множество разнообразных лишений и
испытаний, более Страшного Суда боялась за свои трубы...
Неделю перед Шуриковым юбилеем Ирина провела в счастливом угаре: её природная
щедрость, задавленная изнурительной пожизненной бедностью, расцвела пышным цветом.
Шурик заведовал в доме деньгами и выдавал их Ирине на покупки по мере надобности, без
ограничений. И тут надобности человека, едва сводившего всю жизнь копейку с копейкой,
возросли тысячекратно: она уходила рано утром и приходила с закрытием магазинов,
приволакивая набитые сумки. Годы были не изобильные, продукты "выбрасывали" в
продажу, выстраивались очереди, но при известных охотничьих навыках можно было
хорошо отовариться. После смерти Валерии продовольственные заказы закончились. Но,
похоже, Ирина тоже имела "охотничьи" дарования... Вера, глядя на эту продовольственную
вакханалию, робко спрашивала, зачем так много.
- Тридцать лет - это дата! - гордо вздергивала головой Ирина, и никто с ней не спорил.
Шурик переглядывался с матерью, - оба понимали, что у Ирины Владимировны сейчас свой
собственный праздник и значительная роль.
Формальное домашнее торжество, скромное и тихое, обещало превратиться в
грандиозный пир... Ирина готовилась к своему звёздному часу. Вера чувствовала себя неважно,
у неё поднялось давление, и она накануне торжества легла в своей комнате и
прикрыла дверь. В большой комнате Шурик составил столы, Ирина вытащила посуду,
которую не доставали со смерти Елизаветы Ивановны: стопки тарелок трёх размеров,
салатницы, вазочки, хренницы и огромное блюдо, рассчитанное, кажется, на кабана...
"Надо было отправить её в Малоярославец", - запоздало раскаивался Шурик в своей
бесхарактерности и неспособности управлять домашними событиями. Но теперь деваться
было некуда. Шурик готовил себя к испытанию.
Гостей собралось даже больше, чем предполагалось. В виде сюрприза явились Алла с
Катей. Кажется, у Аллочки была тайная мысль случайно встретиться с Женей: она не теряла
надежды на его возврат. Впрочем, это не мешало ей время от времени пользоваться
Шуриковой разнообразной поддержкой...
Толстенькая неуклюжая Катя с выпавшими верхними зубами остро напомнила Вере о
Марии. Вера усадила девочку рядом с собой. Девочка была милая, но сравнения с Марией не
выдерживала: ни лучезарной марииной радости, ни яркой прелести в ней не было - одно
только пухленькое мясо. По другую руку от Веры сидел Шурик. Возле Шурика - Светлана в
белой блузке, со смиренно-хищным видом.
Вера давно уже, с самого отъезда Лены и Марии, лелеяла мысль о женитьбе Шурика.
Она бы не возражала против Светланы: девушка, конечно, своеобразная, но сдержанная,
воспитанная, рукодельница. И Шурика любит.
Родили бы девочку... Марию, разумеется, никто не заменит, но было бы рядом милое
существо... Странно, что всякий раз, когда Вера заговаривала об этом с Шуриком, он
обнимал её, целовал в макушку и шептал на ухо:
- Веруся! И не думай! Я бы женился только на тебе. Но второй такой нет!
Стол гипнотизировал. Еда блестела, как покрытая лаком, и имела слегка бутафорский
вид. На длинной вазе, угрожающе приподняв голову, лежал небольшой осетр.
Металлическим оружейным блеском отливали перепёлки из магазина "Дары природы".
Пучились круглые клумбы салатов, четыре немигающих глазка икорниц - два красных и два
чёрных - уставились на гостей. И прочая, и прочая... Расселись в молчании и замерли в
неподвижности. Одна только Ирина Владимировна эпилептически билась над столом, что-то
подправляя и завершая. Наконец замерла и она. Тогда, чутьем кавказца отметив затянувшуюся
паузу, встал сосед Арик с рюмкой в руке и провозгласил:
- Так нальем же бокалы!
Мужчин в застолье было двое - Арик и сам именинник.
- Шампанское! Шампанское! - заголосила Ирина Владимировна, потому что ей
показалось, что кто-то взялся не за ту бутылку. Шампанское разлили по высоким рюмкам.
Робко ткнули ложки в круглые бока салатов - разорять совершенство...
Арик стоял мягкий, как плюшевый медведь, и квадратный, как "Камаз", с хлипкой
рюмочкой в руке, поросшей густым волосом до самых пальцев.
- Дорогие товарищи! - возгласил он дьяконским голосом. - Поднимем наши рюмки за
нашего дорогого Шурика, который достиг сегодня своего тридцатилетия...
Шурик переглянулся с матерью, это был целый бессловесный разговор: надо
потерпеть... кто же виноват... вечная история, всегда у нас так получается... а как хорошо
было бы провести вечер вдвоём... прости, мамочка, что я такой идиот и поддался на
провокацию Ирины Владимировны... да что ты, дорогой, это я виновата, я сама должна была
всё это остановить... делать нечего, надо перетерпеть... и кто позвал этого Арика... это
получилось случайно, совершенно случайно... Прости, пожалуйста...
Арик говорил долго и невпопад, начав от Шурика и окончив построением светлого
будущего... Это была какая-то Богом проклятая квартира: сначала в ней жил еврейский
большевик, храбрый Мармелад, теперь поселился армянский...
Наконец чокнулись, сели и принялись жевать.
Все старались: Катя - вести себя хорошо, не ронять кусочков и не греметь вилкой,
Шурик, чтобы всем было удобно, и тарелки не пустели, Светлана - занимать своё место
возле Шурика так выразительно, чтобы близость их отношений видна была всем. И белая
блузка тоже была не случайно надета: белое - освежает, конечно, но и освещает, и
намекает... Вера положила салфетку на колени и старалась не испачкать едой новое платье.
Впрочем, она и не ела...
- Тебе чего-нибудь положить? - тихо спросил Шурик, склонившись к матери.
- Упаси Господи! Меня тошнит от одного вида еды, - нежно улыбнулась Веруся.
- Ну, это ты уж слишком. Вообще-то всё очень вкусно. Может, немного салата? -
Шурик потянулся к вазе.
- Ни за что, - шепнула Вера и улыбнулась самой артистической из своих улыбок:
подбородок вниз, глаза вверх...
Ирина Владимировна чувствовала себя вполне счастливой: впервые в жизни ей удалось
полностью себя реализовать. Она сделала всё, что умела, и всё, о чем мечтала в голодные и
полуголодные годы: фаршированного капустой гуся, как делала её бабушка, и пирог на
четыре угла, и тельное. И всё получилось на славу... К тому же сегодня она собиралась
съесть бутерброд с чёрной икрой, которую в детстве попробовать не успела по малолетству,
а в более поздние годы волшебного этого продукта в глаза не видела...
Гости счастливыми себя не чувствовали, а, напротив, по разным причинам испытывали
недовольство - в особенности две пожизненные подруги Веры Александровны, Кира и Нила.
Они были в свежей ссоре, и каждая из них была уверена, что не встретит на торжестве
другую. Но мало того, что Вера, прекрасно зная о ссоре, пригласила обеих, она ещё имела
бестактность посадить их рядом за столом, и теперь они сидели, глядя в разные стороны,
лишившись и дара речи, и аппетита.
Арик и Зира, армянские соседи, тоже были в свежей ссоре, случившейся прямо перед
выходом: Зира надела свой лучший наряд, Арик, критически оглядев жену, сказал, что ей
место в таком платье на ереванском базаре. Зира заплакала, сняла платье и отказалась идти.
Арику пришлось долго её уговаривать и утешать, и он знал, что ему долго ещё придётся
рассчитываться за неосторожное замечание. Аллочка была разочарована отсутствием Жени.
Из трёх пришедших "студийных" девочек одна была влюблена в Шурика с пятого класса, а
теперь уже училась в институте. Сидя напротив Шурика, она свежо переживала безответную
любовь. Вторая, пятнадцатилетняя, нисколько в Шурика влюблена не была. Напротив,
влюблена она была в Веру Александровну и ревновала её ко всему белому свету. Третья, из
ранних учениц Веры Александровны, озабочена была отсутствием положенного женского
недомогания и ужасными возможными последствиями... Её тошнило, и было ей не до еды.
Ирина Владимировна, пока находилась в предварительном возбуждении, чувствовала
себя окрылённой, но когда заметила явную диспропорцию между количеством
наготовленного и возможностями едоков, ушла на кухню рыдать. С этого момента Шурик и
Вера попеременно навещали её на кухне, пытаясь остановить приступ безудержного плача.
Арик тем временем всё более входил в раж, возносил к небу рюмки и провозглашал
тосты: выпили за маму, за покойного папу, за бабушку и всех предков, за небо и за землю, за
дружбу народов и ещё раз за светлое будущее. Подруги Веры давились от смеха и на этой
почве помирились.
Далее закуску сменили горячие блюда. Здесь пришлось вступить в действие Светлане,
поскольку Ирина Владимировна вышла из строя и собралась с силами только к десерту,
когда осовелые гости могли только слабо шевелить руками и языками, точно как в немом
кино, показываемом в замедленном режиме. Гости съели пирожные, выпили чаю и стали
тихо расползаться, придерживая животы. И тут Светлана обнаружила недостачу: исчез Шурик.
Он вышел проводить Аллу с Катей, но шепнул об этом только матери. Светочку же он в
известность не поставил, - отчасти из-за того, что собирался посадить их в такси и сразу же
вернуться, отчасти от полного расслабления и потери бдительности: за годы общения со
Светочкой он прекрасно узнал, как опасно давать ей повод для переживаний...
Катя засыпала, и Шурик нёс её на руках. Когда удалось остановить такси, девочка
крепко спала, но когда Шурик попытался переложить её на руки матери, она обхватила его
за шею и заплакала:
- Ты нас не бросишь? Мам, он нас тоже бросит... Не уходи, Шурик...
Шурик сел в такси. Катя, уткнувшись ему в плечо, мгновенно заснула.
- Ты понимаешь, какая это травма для ребёнка? - шепнула Аллочка и положила руку
на другое Шуриково плечо.
Шурик это понимал. Он понимал также, что травма не одна, а две. Он посмотрел на
часы - всего четверть одиннадцатого, так что он вполне успеет вернуться к гостям. Главное -
сразу же позвонить маме.
Как только он вошёл в бывшее супружеское гнездышко Жени Розенцвейга и передал
Катю на руки Аллочке, сразу же взялся за трубку:
- Мамочка, мне пришлось Аллу с Катей домой отвезти. Я скоро буду.
Веруся выразила недовольство. Сказала шепотом, чтоб приезжал поскорее, потому что
Ирина в истерике: осталось такое количество еды, что не влезает в холодильник, и теперь
она составляет счёт, сколько было потрачено и сколько всего осталось и собирается
выплачивать разницу в рассрочку...
- Умоляю, приезжай скорей, я этого не выдержу! - шепот звучал драматически.
Вошла Аллочка с распущенными волосами и в чем-то розовом и прозрачном. Катя
была раздета и спала. Алла демонстрировала готовность быть утешенной. Подошла к
Шурику, положила руки ему на плечи и посмотрела вопрошающе:
- Как ты думаешь, он меня совсем не любит?
Шурик погладил кудрявые волосы. Это не имело особого для него значения, но
всё-таки вызывало лёгкое раздражение: ей было необходимо излить душу. Он спешил домой.
Встал. Аллочка заплакала. Он обернулся к ней:
- У меня гости дома.
- Почему я такая несчастная...- шмыгнула она носом.
Он ковырнул петельку, расстегнул пуговку. Своё дело он делал молча, Аллочка
продолжала лепетать:
- Ну почему? Почему так? Ты как мужчина в сто раз его лучше, и Катька тебя любит...
Почему мне нужен только Женька? Почему?
Этот вопрос ответа не требовал.
Бедная дурочка, всем вам нужно одного...
Гости разошлись, не съевши и половины приготовленной еды. Светлана, надев фартук,
со смиренным достоинством мыла посуду. Ирина Владимировна рыдала в комнате Веры, и
та вяло её утешала, ожидая, когда же придёт Шурик и примет на себя страдания.
- Ириша, я не понимаю, что ты так расстраиваешься. Стол был прекрасный...
- А траты? Ты знаешь, сколько это стоило? Ужас! Вот я посчитала, - Ирина шарила
трясущимися руками в карманах фартука. - Вот!
Она совала Вере листок, на котором выстроился частокол кривых цифр.
- Это четыре моих пенсии! А сколько всего осталось! Я совершенно не рассчитала! Я
никогда не умела считать! И осталось больше половины...
- Так это прекрасно! Мы целую неделю будем есть!
- Я компенсирую затраты! - причитала Ирина. - Я буду выплачивать...
- Ириша, успокойся, я прошу тебя... Ну какое это имеет значение? У Шурика
тридцатилетие, и ни в одном ресторане так не накормили бы, как это сделала ты.
Звонок в дверь прервал бурную сцену, Ирина Владимировна, утирая краем фартука
лицо, пошла открывать. В дверях стояла молодая женщина с большим букетом цветов. Это
была Соня, раздобывшая-таки адрес Шурика.
- Здравствуйте, я к Шурику.
- Верочка! К Шурику! - крикнула Ирина Владимировна, приободрившаяся с приходом
новой гостьи, способной съесть часть оставшегося угощения. - Проходите, проходите! Он
скоро появится!
И пошла на кухню, чтобы заново собрать угощение.
- Светочка! Вот ещё гостья запоздалая, дайте тарелочку! Пожалуйста, пирог, паштет,
салатику... Столько всего осталось!
Светлана посмотрела на вошедшую, и вся картина жизни ужасным образом
прояснилось: была, была у Шурика женщина, которую она упустила, и именно такая, какой
она всегда боялась, - румяная, с чёрными бровями, грудастая, вульгарная до тошноты...
Ирина Владимировна побежала за Верой, сообщить о приходе новой гостьи. Светлана
смотрела на неё прозрачными глазами, впитывая все эти грубые краски лица, - белое,
розовое, чёрное. И отвратительно-лиловое платье...
"Ишь, как будто фотографирует. Вошь платяная", - подумала Соня и улыбнулась нагло
и насмешливо.
Светлана медленно сняла с себя фартук, вытерла тонкие руки кухонным полотенцем и
вышла из квартиры, не попрощавшись. Конец. Это был всему конец. Надо было в этом
окончательно убедиться. Чтобы не оставалось никаких сомнений...
Шурик приехал в половине первого. Соня к этому времени тоже ушла. Она провела в
Шуриковой квартире пятнадцать минут. Немного поковыряла салат, отказалась от вина.
Мало того, что она не застала Шурика дома, оказалось, что мать Шурика её знала. И тогда
Соня догадалась, когда и при каких обстоятельствах та её видела: после похорон Валерии,
когда у неё начался запой. Конечно же, Соня не запомнила тогда ни квартиры, ни самой Веры
Александровны. Но сухая седенькая старушка в тёмно-синем платье сразу же назвала её
Соней... Да, напрасно она приехала. Экспромт совершенно не удался.
Шурик, вернувшись, ещё немного поутешал Ирину Владимировну, после чего дали ей
валокордину и уложили спать.
А потом мать с сыном ещё немного посидели на кухне: они были довольны друг
другом, им было хорошо от полноты взаимопонимания. Сначала Вера немного попеняла ему,
что он бросил гостей, рассказала о приезде Сони, а потом, запустив лёгкие пальцы в
Шуриковы редеющие кудри, вздохнула:
- Родной мой мальчик! Подумать только, тридцать лет. А ведь я уже почти не помню
того времени, когда тебя на свете не было. Я давно уже думаю, что пора бы тебе жениться. Я
могла бы быть хорошей бабушкой, не правда ли? - она слегка кокетничала с Шуриком. -
Конечно, мне уже скоро восьмой десяток, но... Хотелось бы посмотреть на внучку. Или на
внука... Светлана человек надёжный, достойный... Да мало ли девушек вокруг?
Шурик встрепенулся: конечно, Веруся ничего не понимала в жизни. Бабушка Елизавета
Ивановна давно бы догадалась, с каким безумным существом он вынужден столько лет
возиться. А Веруся - святая, ничего вокруг себя не видит, кроме искусства, театра, музыки...
Он исполнился привычного чувства умиления к маме, поцеловал ей руку, погладил по виску.
- Ну, иди, ложись. И я лягу...- она поцеловала его вечерним поцелуем. Шурик пошёл к
себе в комнату и сел за машинку. К завтрашнему дню ему надо было закончить ещё три
реферата.
Телефонный звонок оторвал его от статьи.
"Светлана, конечно. Проверяет", - подумал привычно, без всякого раздражения. Но
другой голос - звонкий, яркий прокричал через помехи и чужие приглушённые голоса:
- Шурик! Привет!
Он сразу узнал этот голос. Уши узнали ещё до головы, и сердце узнало, и он вспыхнул
от радости:
- Лилька! Ты? Ты помнишь? Ты меня помнишь?
Она засмеялась, - и смех был такой же: единственный, судорожный, как плач, с
промежуточным всхлипом, замирающий в конце от нехватки воздуха.
- Помню? Шурик, да я всё забыла, до последней нитки, кроме тебя. Вот слово даю,
ничего и никого не вспоминаю, а ты как живой!
- Да я и правда живой! - и он услышал новый взрыв смеха.
- Да я слышу, что живой, просто я глупость сказала. Ты знаешь, чего я тебе звоню?
- С днём рождения поздравить?
- Да что ты, я и не знала! Поздравляю! Тридцать? Да что я спрашиваю, конечно,
тридцать! Я завтра буду в Москве! Представляешь?
- Ты шутишь! Завтра?
- Ага! Сутки. Я из Парижа в Токио лечу - через Москву! Я тебе раньше не звонила,
думала, визу не дадут и придётся в транзитной гостинице сидеть, а визу дали! Так что
встречай завтра.
- Завтра или сегодня? - ошалело переспросил Шурик.
- Завтра, завтра...
Она продиктовала номер рейса, время, велела встречать в аэропорту и повесила трубку.
глава 59
Оскорблённая Светлана вышла из Шурикова подъезда с намерением немедленно ехать
домой, принять ванну и выпить сорок заготовленных таблеток. Но передумала: сначала надо
было выяснить, что это за бровастая баба. Светлана заняла удобную позицию в подъезде
напротив. Ждала недолго. Соня вышла очень скоро, пошла к автоматной будке, кому-то
позвонила, говорила минуту и, выйдя из будки, пошла пешком к Белорусскому. В метро не
села, а углубилась в какие-то переулки, куда невидимая Светлана её и проводила: переулок
назывался Электрический, дом одиннадцать. Хлопнула дверь на втором этаже, и Светлана
поехала домой, зная, что перед ответственными действиями надо немного отдохнуть.
Светлана вошла в комнату. Села за стол и зажгла на ощупь маленькую лампу. Под
столешницей был тайник, маленький ящик с петлей. Когда-то бабушка хранила в нем
продуктовые карточки и старые квитанции за всю жизнь. Теперь она достала оттуда
литовскую книжечку в пестром кожаном переплёте, но вовсе не "дневничок" - никаких
лирических заметок, а сугубо деловой журнал наблюдений: только даты, точное время,
событие, мелким почерком заполненные страницы со своим наивным секретным шифром, в
котором красными кружками обозначались их любовные встречи (за последний год их было
четыре), синими кружками - Шуриковы деловые свидания, а двойными чёрными -
подозрительные. Визиты к покойной Валерии - по наитию - она отмечала двойной
чёрно-синей обводкой.
Почти восемь лет Светлана вела этот журнал, но ей никогда не приходило в голову
полистать его, вдуматься в записи.
Книжечка эта могла бы представлять большой интерес для лечащего врача: периоды
активной слежки, когда она посвящала этому виртуозному занятию по многу часов каждый
день, сменялись относительным бездействием: в дневничке случались пробелы, как будто
Светлана забывала о Шурике на целые недели. Обычно такие пробелы следовали
непосредственно за красным кружком. Последний красный кружок поставлен был больше
двух месяцев назад.
Теперь Светлана всматривалась в старые записи. Что-то вычисляла, сопоставляла:
оказалось, что за эти годы было четыре всплеска их отношений, когда Шурик регулярно
приходил к ней в неделю раз, и это длилось то три месяца, то четыре. И вдруг её как ожгло: в
книжечке были отмечены только события, касающиеся Шурика, а четыре суицидные
попытки, которые у неё были за эти годы, она не отмечала. Но если их вставить - она
поставила четыре жирных карандашных креста, - то видно, что регулярно он ходил к ней
именно после этих неудавшихся самоубийств.
Боже! Как не догадалась она раньше! Он хуже, в сто раз хуже, чем подлец Гнездовский
или предатель Асламазян, потому что он-то прекрасно знает, что её здоровье и сама жизнь
зависят от него! Так почему же он ходил к ней только после того, как она пыталась уйти из
жизни? Какая жестокость! А может, он просто сумасшедший, и ему, чтобы любить её, надо
ощущать, что её жизнь в опасности?
Нет, теперь она прозрела, и эти чёрные карандашные кресты всё объяснили ей: она не
даст больше ему распоряжаться её жизнью. Она отбросила книжечку, встала, подошла к
окну, отодвинула плотную портьеру, и комната озарилась белым ртутным светом. Полная
луна стояла прямо против окна, как будто ожидая, пока отодвинется портьера.
Металлические предметы, лежащие на столе, вовсе не видные в слабом свете лампы,
сверкнули: серебряная ложка для закрутки лепестков, болванка, изогнутый ножик и другой,
любимый, с треугольным остро заточенным лезвием, для резки накрахмаленной ткани.
"Ну конечно, вот он, знак", - сказала себе Светлана и положила нож в сумочку. Он
точно лёг на дно, сантиметр в сантиметр, как в ножны. А книжечка осталась лежать на столе.
Шурик не знал о существовании книжечки, однако у него был внутри какой-то
механизм, реагирующий на оттенки её голоса, особенности речи, которая вдруг замедлялась
и повисала в воздухе... и пахло очередной суицидной попыткой. Этот механизм сообщал
ему, что пора навестить Светлану. Он тянул, откладывал, а потом она звала его для какой-то
хозяйственной помощи, и в голосе её звучала мольба, угроза и предупреждение, и тут уж он
мчался и безотказно выполнял несложный мужской долг. Но в этот день он был очень занят.
Утром следующего дня Светлана стояла на своём наблюдательном пункте.
Шурик вышел из подъезда в половине первого, пошёл как будто к автобусной
остановке, но, автобуса не дождавшись, проголосовал проходящей машине и сел в неё.
"Без портфеля, - отметила Светлана. - Наверное, поехал работу брать. Когда сдавать,
он с портфелем. Значит, скоро вернётся".
Никакого детально разработанного плана у неё не было. Было - голое и мощное
намерение.
А Шурик ехал в Шереметьево. Полтора часа он ходил по огромному холлу, смотрел на
большое табло, где возникали и исчезали названия городов, и трудно было поверить, что они
действительно существуют - Каир, Лондон, Женева. Наконец появился Париж. Он был такой
же мираж, как все остальные, но про него было известно, что там жила когда-то бабушка.
Так что он действительно существовал. И вот теперь оттуда должна была появиться Лиля.
Именно из Парижа. Почему из Парижа? Какая-то неявная ниточка пролегла, но дёргать за
неё Шурик не стал: слишком был взволнован и переполнен неопределёнными ожиданиями.
Потом объявили, что самолет из Парижа приземлился, а немного погодя объявили, с какой
стороны следует встречать пассажиров, и он пошёл туда, где из стеклянного проема
выходили французские туристы. Их встречали интуристовские гиды, и в проеме была
какая-то клубящаяся суматоха, и громкие французские восклицания, и он боялся, что не
найдёт среди всего этого Лили. Или не узнает её. И пока он таращился, крутя голову, кто-то
дёрнул его за рукав. Он обернулся. Перед ним стояла маленькая чужая женщина, очень
загорелая, с длинными и пышными почти африканскими волосами. Она улыбнулась
мартышечьей улыбкой, и из неё, как бабочка из куколки, выпорхнула Лилька, и чужая
женщина в то же мгновенье перестала существовать.
Лилька немного подпрыгнула и повисла у него на шее, и это был самый лёгкий
женский вес, те же тонкие косточки, маленькие руки. Прикосновение вернуло его
молниеносно в то самое время, чуть ли не в тот же день, когда они здесь же, в Шереметьево,
прощались навеки-навеки, смертельно навсегда.
- Господи, Боже мой! В жизни не узнала бы!
- А я бы из миллиона узнал, - пробормотал Шурик. И они принялись произносить
слова, которые не имели никакого отношения к происходящему, но наполняли воздух вокруг
них, изменяли его состав и создавали голосовое облако живого воспоминания.
К ним приставали таксисты, спрашивали, не надо ли отвезти, но они не слышали,
продолжая произнесение связующих слов и радуясь друг другу.
Потом Шурик подхватил чемодан и неудобную коробку с ненадёжно подклеенными
плёнкой ручками, а Лиля пыталась подцепить её сбоку, что-то щебеча о своей сумасшедшей
соседке Туське, которая заставила её тащить эту дурацкую коробку из Иерусалима в Париж,
из Парижа в Москву, и слава Богу, хоть в Токио не надо её тащить, какая это глупость, что
согласилась, но у соседки сын
...Закладка в соц.сетях
