Жанр: Электронное издание
Shurik
...Позвоните мне, и мы договоримся...
Эта лекарственная стратегия, используемая уже не в первый раз, опять хорошо
сработала. Шурик позвонил. Пришёл. Перевёл. Выпил чаю. И ей опять пришлось его
несколько подталкивать...
"Всё дело в том, что он ужасно застенчив", - так решила Светлана. И когда она это
поняла, ей стало легче: она звонила ему сама и приглашала, и он приходил. Отказывал редко
и всегда по уважительным причинам: работа срочная или маме нездоровится... И Вера
Александровна всегда передавала ей привет.
глава 43
Зима восемьдесят первого года запомнилась Вере болями, причиняемыми выросшей на
ноге косточкой, и трогательной перепиской с Марией. Девочка писала довольно мелкими
печатными буквами и делала на удивление мало ошибок. Ещё более удивительным было
философическое содержание детских писем:
"Здравствуйте Вера Александровна почему я спрашиваю а ты отвечает а больше никто
никогда не отвечает почему зимой холодно и зачем в ийце жёлтый желток я люблю тебя и
шурика все люди другие скажи я глупая или умная?"
В отчестве Мария долго путалась, пропускала и вставляла буквы, но в конце концов
справилась. Слова "глупая или умная" написаны были крупнее всего прочего, знаки
препинания отсутствовали, кроме большого, круто изогнутого вопросительного знака в
конце, разрисованного цветными карандашами.
Вера долго думала над каждым письмом, писала ответы на обороте хорошей открытки.
Не с кошечками и цветами, а с репродукциями знаменитых картин великих художников. И
собирала посылки с играми и книжками. Посылала Шурика на почту, он отправлял.
Всю зиму Шурик водил мать на физиотерапию, где производили процедуру над её
растущей косточкой, а вечерами натирал ногу гомеопатической мазью оподельдоком и ещё
одной, за которой он ездил к известному травнику из бабушкиной записной книжки.
Впрочем, косточка не мешала занятиям Веры с девочками: болела она исключительно в
вечернее и ночное время. Иногда она просыпалась от боли - не такой уж сильной, но нудной
и отгоняющей сон. Но, в общем, жизнь Веры, в отличие от большинства пожилых людей,
существующих как бы под горку, по инерции, без всякого вкуса, наоборот, стала меняться в
неожиданном направлении, как будто пошла в горку. Глупая затея покойного Мармелада
обернулась так, что творческая энергия, прежде оживающая в ней от соприкосновения с
чужим искусством скорее как отзвук похороненных возможностей, теперь нашла настоящее
русло. Оказалось, что в ней дремало материнское педагогическое дарование, подавленное
изобилием вокруг неё крупных чужих талантов, и небольшие её способности пробудились
лишь к концу жизни, в присутствии нескольких бессмысленных девочек, послушно
дышащих под её руководством.
По ночам, когда ноющая косточка мешала сну, она лежала и мечтала, как настанет
лето, и Стовба привезёт Марию, и они будут жить на даче. И не забыть сказать Шурику,
чтобы в начале марта он поехал к дачной хозяйке Ольге Ивановне, и пусть наймёт те
прежние комнаты, в которых жили при Елизавете Ивановне. И мысли её устремлялись по
несвойственной ей хозяйственной колее: что хорошо бы будущим летом сделать заготовки
на зиму, как мама делала, - земляничное варенье, и чернику, перетёртую с сахаром, и
абрикосовое варенье. Надо спросить у Ирины, умеет ли она варить абрикосовое варенье с
ядрышками, как мама варила... И ещё она обдумывала предложение, которое должна была
сделать Лене Стовбе таким образом, чтобы она не могла отказать. И, конечно, главное,
чтобы Шурик был ей помощником... Впрочем, в Шурике она была уверена: в её планах сыну
отводилась значительная роль.
Вера постоянно обсуждала с Шуриком письма Марии. Завязались самостоятельные
отношения между шестилетней девочкой и пожилой дамой. Они существовали как будто
совершенно отдельно, независимо от Шурика или Стовбы. А между тем дела у Стовбы шли
далеко не блестяще, - о чем, разумеется, Вера Александровна знать не могла. К тому
времени как Стовбе удалось добыть необходимое для развода свидетельство, острая
необходимость в нем отпала: она получила известие, что фиктивный брак не состоится,
потому что подлый американец, предназначенный в мужья, исчез, как только Энрике дал ему
некоторую сумму денег. Срочности в разводе теперь не было, условились, что Стовба
пришлёт необходимые документы, Шурик сам подаст на развод, а она приедет прямо к
назначенному дню.
Подготовившись к важному разговору, но одновременно и не испытывая ни малейших
сомнений, что Шурик её одобрит, она сказала ему, что хочет пригласить Марию на лето на
дачу. Шурик отозвался довольно равнодушно, даже разочаровав Веру безразличием к
возможному приезду чудесной девочки.
- Веруся, я не против, но, мне кажется, это будет тебе утомительно. Но, как хочешь. Я в
этом году не смогу особо много бывать на даче, а всё-таки для тебя лишняя нагрузка...
Вера Александровна списалась со Стовбой и получила несколько неопределённое
согласие.
Стовба всё равно собиралась приезжать в Москву для развода, - хотя срочности теперь
уже никакой не было, но Стовба понимала, что рано или поздно от бессмысленного теперь
брака следует освободиться. С дочкой она ещё никогда не расставалась, предложение
показалось ей странным, но Мария неожиданно обрадовалась. Предстояло последнее
предшкольное лето, и хотя Ростов был городом южным, с большой рекой, но
индустриальным и пыльным. Летом Стовбе отпуска никогда не давали, и она решилась
отпустить дочку. Но не на всё лето, а на один месяц.
В конце мая, когда Шурик был уже почти готов к переезду на дачу, то есть по
длиннейшему списку, составленному когда-то рукой Елизаветы Ивановны, собирал в ящики
необходимые припасы и вещи - от сахарной пудры до ночного горшка, - Стовба привезла
Марию. Приехала Ирина Владимировна, и Шурик торжественно перевёз всех на дачу.
Заявление о разводе было подано, и назначен день - на конец августа. У Стовбы возникло
ощущение, что она сделала ещё один шаг навстречу Энрике.
Стовба провела на даче с дочкой два дня. Ей там очень понравилось: и природа, и
тишина, и удивительная благовоспитанность дома, в который она попала.
"Прямо дворянское гнездо", - грустно подумала она.
Марии тоже очень понравилось на даче, к тому же она всё время висела на Вере
Александровне, и Стовба, растившая ребёнка без помощников и соучастников, с некоторой
болезненностью ощутила, что дочка её слишком тянется к Вере Александровне, но
объяснила это отсутствием в жизни ребёнка настоящей бабушки. Сама она, как и Шурик,
воспитана была бабушкой и любила её больше всех своих домашних...
Уезжала она со сложным чувством: ей казалось, что Мария чересчур легко её
отпускает. С Верой Александровной договорились, что она приедет через месяц, и тогда они
вместе решат, заберет ли она Марию в Ростов или оставит до конца лета. Лена, за всю жизнь
не оставлявшая дочку более чем на несколько часов, вдруг решилась расстаться с ней на
такой долгий срок. Одновременно с треногой она испытывала некоторое освобождение,
временный отпуск от материнства, которое она несла бессменно, неразделённо и единолично
почти семь лет. Чувство незаконной свободы...
Когда, через три дня после переезда, Шурик приехал на дачу с двумя пузатыми
сумками продуктов, он обнаружил, что его мама и девочка стали друг для друга Верусей и
Мурзиком - навсегда.
Мария встретила Шурика с живейшей радостью, прыгала от нетерпения около него,
подскакивала как мячик, норовя повиснуть на шее. Он поставил сумки на пол и,
обернувшись неожиданно, схватил её поперек тела и бросил на диван. Она счастливо
взвизгнула, пружинисто подскочила. Началась счастливая возня. Шурик взвалил её себе на
шею, она размашисто болтала руками и ногами, он кружил её со странным чувством, что в
его жизни уже было что-то точно такое... Лилька! Это Лильку он кружил и бросал, это она
любила вот так повисеть на нем, дрыгая ногами в остроносых ботиночках...
- Ах ты, Мурзятина! - закричал Шурик и сбросил её на диван.
Девочка спрыгнула на пол, кинулась к сумке и живенько её распотрошила. Достала
маленький картонный пакет вишневого сока, добытый через Валерию из каких-то
таинственных распределителей. Шурик отлепил приклеенную к боку соломинку и вставил её
в картонку:
- Пей!
Мария сосала через соломинку финский синтетический сок, а когда он, хлюпнув,
кончился, закатила глаза к небу и сказала мечтательно:
- Когда я вырасту, вот клянусь, ничего другого в рот не возьму!
И она стала пристально изучать картонку, чтобы в будущем не спутать её ни с какой
другой.
Потом Шурик собрался с девочкой на пруд. Неожиданно с ними пошла и Вера. Она
сидела на берегу, пока они брызгались в холодной воде. Всю дорогу до дома она ехала у
Шурика на спине и всё погоняла его:
- Ты моя лошадка! Скорей! Скорей!
И Шурик несся вприпрыжку. Позади них шла Вера, получая удовольствие от
неожиданной комбинации: их было не двое, а трое. Потом Шурик с Марией доскакали до
дома, и Вера сказала:
- Детки, мойте руки!
И это их сразу уравняло.
Две недели Вера провела с Мурзиком. Ирина Владимировна кружила вокруг них на
известном расстоянии - ей дозволялось только постирать детское бельишко. Все прочие
заботы - кормление, гуляние, укладывание спать - Вера Александровна полностью взяла на
себя. Это была именно та часть забот, которая когда-то, в Шуриковом детстве, выпадала на
долю Елизаветы Ивановны или нанятой.
Вера запоздало открывала для себя упущенные радости материнства: утренний сладкий
зевок не вполне проснувшегося дитяти и взрыв энергии, происходящий в момент, когда
тонкие босые ноги касались пола, и молочные усы после завтрака, которые Мария отирала
кулачком, и её бурные прыжки с объятиями после расставания на пятнадцать минут. Шурик
в пять лет был добродушным и немного замедленным увальнем, а эта смуглая птичка
щебетала, скакала, радовалась безостановочно, а Вера Александровна ходила за ней по
пятам, боясь пропустить улыбку, слово, поворот головы.
Вера готовила Марию к школе, занималась с ней то чтением, то письмом, то всякого
рода физическими упражнениями - растяжкой, ритмикой, всей той чепухой, которой училась
когда-то в студии... А то просто сидели втроем с Ириной, и чистили вишню: Ирина ловко
выковыривала косточки шпилькой, Мурзик - специальной машинкой, а Вера - маленькой
вилочкой... Мурзика завешивали кухонными полотенцами, но вишневый сок брызгал ей то
на сарафан, то на смуглую щеку, то в глаз, и она вскакивала, трясла головой, а Ирина неслась
за кипячёной водой, чтобы промыть глаз как следует.
Однажды Вера поставила на стол вазу с жёлтыми калужницами, и они вдвоём сели
рисовать. Рисунок у Марии не получался, она сердилась, фыркала, но Вера помогла ей
немного, рисунок выправился, и тогда Мария взяла красный карандаш и вывела внизу
крупно "Мария Корн".
Вера смутилась: как это следовало понимать? Немного помявшись, взяла тетрадь, в
которой они писали упражнения, и попросила, чтобы Мария подписала её.
И девочка второй раз написала: Мария Корн. Задавать вопросов ребёнку Вера не стала.
С величайшим нетерпением ожидала она теперь Шурикова приезда. Забродило нелепое
подозрение: а вдруг? Вопреки здравому смыслу, она стала искать черты сходства между
сыном и Мурзиком - находила во множестве! Вспыхнувшая любовь искала поводов для
обоснования, и в душе она совершенно уверилась, что девочка носит их фамилию не
случайно.
Шурик давно уже ждал разоблачения, он понимал, что запоздал с признанием о
нелепой женитьбе, но не находил в себе сил начать этот разговор. К тому же он надеялся, что
вот-вот их со Стовбой разведут, она заберет дочку в Ростов или на Кубу, или куда там она
задумает, и история эта закончится, не обеспокоив Веруси.
Шурик сразу, как приехал, исполнил ритуальный танец с Марией на плечах и, бросив
визжащую Марию на диван, почувствовал, что с Верой что-то происходит. Он молчал и
ждал.
Уложили Марию, отправили спать Ирину Владимировну, сели на терраске под
абажуром, вдвоём. Вопрос был задан с необычной для Веры прямотой:
- Шурик, скажи, почему Мария носит нашу фамилию? Она твоя дочь?
Шурик взмок, уличённый. Он сидел красный, как на экзамене по химии, когда сказать
ему было совершенно нечего, и недоумевал: как могло ей придти такое в голову? Ей же
говорили, кто отец девочки!
- Прости, Веруся, я должен был тебе давно рассказать...
И Шурик запоздало открыл матери тайну его фиктивной женитьбы, рассказал и про
поездку в Сибирь к рождению Марии.
Вера изумилась. Расстроилась. Ещё более растрогалась. Она и сама была
матерью-одиночкой, но социальную рану в большой степени компенсировала умная, властная
и интеллигентная Елизавета Ивановна.
Собственно, она не узнала ничего нового про жизнь Стовбы, но теперь, зная, как
благородно повёл себя Шурик, она ещё глубже сочувствовала Лене Стовбе, и ей
действительно очень бы хотелось, чтобы Мария была её дочкой, внучкой, да всё равно кем -
лишь бы она осталась в доме. И впервые в жизни она жалела, что родилась у неё не дочка, а
сын... Зато Шурик - чудесный. Такой благородный... Расписался с девочкой, когда она
попала в беду, записал на себя ребёнка, и даже ей, Вере, ни слова не сказал, чтобы не
расстроить... Как это на него похоже...
Стараясь придать рассказу форму юмористическую, Шурик вспоминал огромную, как
лабиринт, обкомовскую квартиру, в которой блуждал по ночам в поисках уборной, и
старичков, хлипеньких бабушку с дедушкой, бодро выпивающих и крепко закусывающих
гигантскими пирожками, каждый из которых в любом нормальном доме сошёл бы за
полнометражный пирог...
- А Лена, оказывается, совсем не так проста, Шурик. Я, со слов Али, как-то иначе её
себе представляла...- заметила Вера.
- Конечно, Стовба с характером человек. Но видела бы ты её отца! - он рассказал, как
его возили по огромным сибирским заводам, но не заводы ему показывали, а его
предъявляли заводскому начальству как живое доказательство полной благопристойности в
семье первого человека края.
- А уж отец - вообще! Ты, мамочка, и представить себе не можешь, какие там нравы...
Ленку беременную и на порог не пустили бы, если б я с ней не расписался...
- Да, да...- кивала Вера, - бедная девочка...
И непонятно было, кого именно она почитает бедной девочкой: Лену или её дочь. Но
картина от этого сообщения всё-таки изменилась: забрезжила тень семьи: мать, отец,
ребёнок. То есть, Лена, Шурик, Мария... Возникала лишняя фигура невидимки-отца. Но его
как бы и не было...
- Скажи, Шурик, а что знает Мария о своём отце? - следуя своим недоосознанным
мысле-чувствам, спросила Вера.
- Я не знаю, - честно ответил Шурик. - Это надо у Стовбы спросить, что она ей
говорила.
Шурика действительно совершенно не интересовало, что думает по поводу своего отца
Мария.
Накануне приезда Стовбы Мария сама открыла Вере Александровне свою великую
тайну, - что отец её настоящий кубинец, очень красивый и хороший, но это секрет от всех...
Мария порылась в круглой жестяной коробке, где хранила девчачьи драгоценности, и
вытащила фотографию человека образцовой красоты, но иной расы. Он был в белой рубашке
с распахнутым воротом, и голова была надета на длинную, но вовсе не тонкую шею, как
горшок на шест забора - казалось, могла бы повернуться в любую сторону, хоть вокруг себя,
а рот был весь вперед, но без жадности.
Это значило, что сблизились они до последнего предела: оказывается, мама рассказала
Марии об отце уже давно, но до сих пор девочка никому ни слова не говорила и фотографию
никому не показывала...
В конце июня приехала Стовба. Шурик привёз её на дачу. Встреча была столь бурной,
что и представить себе трудно. Мария ходила вокруг матери колесом, лазала по ней, как
обезьянка, ни на минуту её от себя не отпускала и, в завершение всего, отказалась ложиться
спать без матери - уснула у Лены под боком.
Вера Александровна смотрела на этот взрыв чувств не то что бы неодобрительно, но ей
казалось, что такую бурю эмоций надо бы немного пригасить, но и не возбуждать. Потому
сама она была сдержанна, говорила даже тише, чем обыкновенно, а к вечеру вообще неважно
себя почувствовала и легла раньше обычного. Мария ворвалась к ней в комнату для
вечернего поцелуя. Чмокнув в щеку, скороговоркой спросила:
- Ты завтра с нами на пруд пойдёшь?
И Вера слегка ранилась о местоимение: с нами, с ними, а я - уже отдельно...
- Посмотрим, Мурзик. У нас ведь ещё дело есть - показать маме, как ты стала
замечательно читать и писать!
Девочка вскочила:
- Я совсем забыла! Я сейчас покажу!
Шурик наутро уехал к своему переводу, а Стовба провела на даче два дня. О
дальнейшем пребывании Марии на даче Вера не заговаривала. Не решалась. Она боялась,
что не очень правильно сказанное слово приведёт к тому, что Лена заберёт дочку. Молчала.
На третий день Стовба за завтраком сказала:
- У вас на даче так здорово, Вера Александровна. Лучше, чем на Кавказе, честно.
Никуда б не уезжала. Спасибо вам большое. Мы с Марией завтра уезжаем. Может, приедем
ещё, если пригласите, - хихикнула она.
И не успела Вера Александровна произнести заранее заготовленную фразу, как
раздался громкий рев Марии:
- Мамочка! Ну ещё немного! Побудем ещё немножко здесь. Веруся, ну пригласи же
нас ещё побыть!
И от матери она прыгала к Вере, от Веры - к матери, дёргала их за руки, просила.
Такой поддержки Вера даже не ожидала. Она выждала немного, потом попросила Ирину
сварить еще полкофейника кофе, поправила прическу. Стовба сидела в полной
растерянности. Мария, ерзая у неё на коленях, шептала в ухо.
- Ну, пожалуйста, пожалуйста!
- Дорогие мои! Вы знаете, я буду очень рада. Леночка, а может быть, вы действительно
остались бы здесь пожить? Было бы замечательно. У нас чудные соседи, они приезжают
только на субботу-воскресенье, и я уверена, они уступили бы нам одну из своих комнат или,
по крайней мере, террасу на будние дни.
Стовбе пора было уезжать. Стовба твёрдо решила забрать Марию в Ростов. Ей обещали
- почти наверняка - путёвку в хороший пионерский лагерь в Алупке на август. Но,
действительно, может быть, следовало бы оставить Марию здесь ещё на месяц.
- Ну, мамочка! Останемся! Останемся навсегда!
Вера Александровна, видя растерянное лицо Стовбы, поняла, что шансы её
поднимаются.
- Ну, хорошо, хорошо...- сдалась Стовба. - Ты понимаешь, Мария, мне-то на работу
нужно. Так что я должна ехать. К тому же, Вера Александровна, вы ведь, наверное, от Марии
и так устали. Вам ведь от неё отдохнуть надо.
- Знаете, Лена, если бы вы обе смогли остаться, я была бы очень рада. Но если вы
оставите у нас Марию, мы уж её не обидим! Она у нас девочка любимая...
Мария перебралась с материнских колен на Верины и обратно, и снова к Вере. И дело
сладилось - Марию оставили до конца лета.
Лето было чудесное, как будто на заказ: нежный июнь, сильный июль с жарой и
послеобеденными густыми дождями, медлительный, неохотно отпускающий тепло август.
Вера ловила себя на мысли, что делается всё более похожей на покойную мать. Не внешне,
конечно, - Елизавета Ивановна всегда была крупной, грузной женщиной, с лицом
выразительным, но скорее некрасивым, в то время как Вере досталась тонкая внешность, к
старости всё более благородная, - а именно внутренне - состоянием душевной радости, в
котором всегда пребывала Елизавета Ивановна.
То ли Вера с годами примирилась со своей неудачливостью, то ли её преодолела, но всё
чаще она замирала от незнакомого прежде счастья просто так, неизвестно от чего: от
пролетевшей птицы, от вида земляничного куста в густом цвету и с зелёными ягодами на
макушке, от шебуршания Мурзика за завтраком, когда та старалась незаметно раскрошить
хлеб, чтобы отнести его цыплятам: Ирина Владимировна не разрешала кормить птицу
хлебом - только зерном... Вера улыбалась сама себе, удивляясь постоянно хорошему
настроению.
"Это Мурзик так на меня действует, - думала она, и тут же шла в своих мыслях
дальше: только теперь я поняла, почему мама так любила работать с детьми, - от них идёт
такая свежая радость..." У Веры давно уже зародился серьёзный план, собственно, она всё
подготовила, надо было только привлечь на свою сторону Шурика. Впрочем, на него она
всегда могла полностью положиться. Но поговорить с ним было необходимо.
Они сидели на терраске. Мария уже спала. Неяркая лампа в самодельном абажуре
низко висела над столом. Несмотря на сильную дневную жару, вечером стало прохладно, и
Вера накинула на плечи кофту. В доме наступило особое состояние - детский сон, казалось,
сгущал и без того плотный воздух, невидимым облучением наполнял всё ближнее
пространство, рождал глубокий покой...
Шурик по природе своей был довольно невнимательный, упускал детали, не замечал
подробностей, если это не касалось матери. Зато в отношении к матери он достиг великой
изощрённости: чувствовал малейшую перемену в настроении, обращал своё рассеянное
внимание на деталь одежды, цвет лица, жест и невысказанное желание. Теперь он понял, что
она хочет сказать ему что-то важное.
- Ну, как у тебя с работой? - спросила Вера, но это было явно не то, что её беспокоило.
Шурик ощутил в её вопросе отсутствие живого интереса ко всем подробностям его
жизни, и он ответил бегло:
- Хорошо, мамочка. Перевод, правда, оказался сложнее, чем я предполагал.
В начале мая, предвидя летнее затишье, он взялся за перевод учебника по биохимии,
начатый другим автором и катастрофически заваленный.
В том, как Вера сидела, как симметрично сложила перед собой руки и подчёркнуто
выпрямилась, Шурик почуял торжественность, предшествующую важному разговору.
- Надо кое-что обсудить. - Мать смотрела на Шурика загадочно.
- Ну? - спросил слегка заинтригованный Шурик.
- Как тебе Мурзик? - с непонятным вызывом поставила Вера свой вопрос.
- Чудесная девочка, - вяло отозвался Шурик. Вера внесла поправку:
- Уникальная! Девочка уникальная, Шурик! Мы должны сделать всё, что в наших
силах, для этого ребёнка.
- Веруся, но что в наших силах? Ты с ней занимаешься, подготавливаешь её к школе,
что ещё ты можешь для неё сделать?
Вера улыбнулась своей мягкой улыбкой, потрепала Шурика по руке. И объяснила ему,
что именно теперь, когда она провела столько времени с девочкой, она совершенно уверена,
что девочка должна жить в Москве, идти в московскую школу, и только здесь они смогут
помочь развиваться её несомненному таланту.
Итак, Вера хотела, чтобы девочка после лета окончательно переехала в Москву и
пошла бы в первый класс в московскую школу.
Происходило нечто совершенно для Шурика непонятное. Ему отчётливо не
понравилась эта идея, но у него не было привычки к сопротивлению. И потому он прибег к
аргументу внешнему:
- Мам, Стовба в жизни не согласится. Ты с ней говорила или это просто твоё
соображение?
- У меня есть особый аргумент! - сказала Вера и сделала загадочное лицо. Шурик не
привык перечить, но всё же спросил, какой же такой убийственный аргумент она
приготовила для Стовбы...
Вера торжествующе засмеялась:
- Языки, Шурик! Мурзику необходимы языки! Кто там, в Ростове-на-Дону может дать
девочке образование? Лена же неглупая женщина! Ты будешь заниматься с Мурзиком
английским и испанским!
- Мам! Ты что? Я преподаю только французский! Испанский я не могу. Одно дело -
реферат написать, и совсем другое - язык преподавать. Я и сам никогда испанский не учил!
- Вот и прекрасно! У тебя будет стимул! Я же знаю твои способности! - горделиво и
одновременно чуть льстиво произнесла Вера.
- Да я не против, только мне кажется, что не согласится Стовба ни за что на свете!
Вид у Веры был разочарованный, - она рассчитывала на Шуриков энтузиазм и была
несколько уязвлена его равнодушием...
В конце августа, в самый день развода, приехала сумрачная Стовба прямо в ЗАГС. Их
развели за пять минут. Хотели сразу же ехать на дачу, но в честь этого события Стовба
купила бутылку шампанского, и распить её было решено в московской квартире. Потом
Шурик откупорил бутылку грузинского коньяку гииной поставки.
Стовба сильно нервничала - она не была ни болтливой, ни простодушной, но всё же за
коньяком раскололась: с американскими документами у Энрике всё затягивалось, но
объявился его старший брат, полуполяк Ян, который вник во все их проблемы и предложил
хитрый план, по которому он едет в Польшу, она, Стовба, по организованному заранее
приглашению тоже приезжает туда, и они женятся, и тогда она сможет въехать в Штаты как
жена Яна, а уж дальше они как-нибудь разберутся... И всё это должно произойти в ноябре. И
совершенно неизвестно, даст ли ей местный ОВИР разрешение на поездку в эту сраную
Польшу...
- Вот так. Ты понимаешь, всё опять откладывается и затягивается, - резко сказала
Стовба. - Так можно всю жизнь прождать!
- Может, к лучшему...- попытался Шурик её утешить.
- Что к лучшему? - угрожающе посмотрела на Шурика Стовба. - Что? Ехать надо на
месяц, с Марией меня точно не выпустят, ты понимаешь, какие проблемы возникают!
Шурик разлил остатки коньяка по рюмкам - как-то незаметно они всё выпили и даже
не особенно опьянели.
- Кстати, мама хотела с тобой поговорить... Собственно, с Марией никаких проблем
нет. Мама хотела, чтобы Мария пошла в школу в Москве, чтобы языкам её учить... Ты бы её
у нас оставила, она бы первое полугодие у нас пожила, поучилась бы в школе, а потом ты бы
её забрала. Ты же знаешь, мама её обожает. Я бы считал... Да?
Стовба отвернулась, и непонятно было, какое там выражение лица она показывает
стене.
"Зачем я всё это делаю, - мелькнула у Шурика мысль, - Веруся с ног собьётся..." И он
замолчал, удивляясь мусорному вороху сочувствия к Стовбе, страха за маму, новой
ответственности, которую на себя берет, и беспокойства, и глупого желания разрешить
совершенно от него далекие проблемы...
Стовба же вдруг метнулась к нему, едва не перевернув недопитую рюмку, обхватила
его за шею, уткнулась жесткими очками в ключицу. Щёткой торчащие волосы кололи его
подбородок. Стовба плакала. Шурик недоумевал: в таких случаях обычно он знал, как себя
вести. А тут он растерялся. Хотя семь лет тому назад у Стовбы дома тоже непредск
...Закладка в соц.сетях
