Жанр: Электронное издание
Llosa04
...к побыть на таком краю, - сказал Карлитос.
- Ну, что ж вы, черти, - сказал Перикито, - полчаса жду. Слыхали новости? Военное
правительство. Это из-за волнений в Арекипе. Требуют отставки Бермудеса. Одрии - конец.
- Чему ты радуешься? - сказал Карлитос. - Одрии - конец, а чего начало?
В воскресенье в два часа встретились с Амбросио, пошли в кино, потом пообедали в кафе
возле площади Армас, потом долго гуляли. Сегодня это произойдет, думала Амалия, не иначе
как сегодня. Он время от времени взглядывал на нее, и она понимала, что он тоже думает:
сегодня это случится. Тут, на Франсиско Писарро, есть хороший ресторанчик, сказал
Амбросио, когда стемнело, там и креольская кухня, и китайская, они поели и выпили так, что
еле поднялись. Тут танцулька поблизости, сказал Амбросио, пойдем посмотрим. За станцией
железной дороги стоял круглый шатер, музыканты сидели на дощатом помосте, а на землю
положены были циновки, чтоб танцующие не пачкали ноги глиной и грязью. Амбросио то и
дело приносил в бумажных стаканчиках пиво. Народу было много, пары топтались в тесноте,
задевали друг друга, иногда вспыхивала драка, но двое крепышей вышибал разгореться ей не
давали: разнимали драчунов, выкидывали их вон. Напилась я, кажется, подумала Амалия. В
груди вдруг стало горячо, словно что-то отпустило, и она сама вытянула Амбросио в круг, и
они, обнявшись, оказались в густой толчее, а музыка все не кончалась. Амбросио крепко
прижимал ее к себе, Амбросио отпихнул пьяного, который попытался мимоходом ее ущипнуть,
Амбросио поцеловал ее в шею, и все это было словно не с нею, словно она смотрела на это из
дальней дали. Амалия хохотала. А потом пол стал медленно вращаться, плавно уходить из-под
ног, и она, чтобы не упасть, ухватилась за Амбросио: что-то мне нехорошо. Она слышала, как
он засмеялся, почувствовала, что он ведет ее куда-то, и очутилась на улице, и на свежем
воздухе пришла в себя, но не совсем. Она шла, держась за него, ощущала его руку у себя на
талии и говорила: знаю, знаю, зачем ты меня напоил. Но ей было радостно - а куда мы
идем? - и казалось, ноги вязнут - а я и сама знаю, куда ты меня ведешь. Она как в тумане
увидела, узнала комнату Лудовико. Она обнимала Амбросио, она прижималась к Амбросио,
искала губами губы Амбросио, говорила: я тебя ненавижу, Амбросио, сколько ты горя принес,
и как будто не она, а другая Амалия позволила раздеть себя и положить на кровать, и подумала:
что ж ты плачешь, дура? И сейчас же ее охватили твердые руки, и сверху навалилась какая-то
тяжесть, и дыхание пресеклось. Она чувствовала, что уже не смеется и не плачет, и вдруг
увидела вдалеке лицо Тринидада. И тут ее затрясли за плечо. Она открыла глаза, в комнате
горел свет, шевелись, сказал ей Амбросио, застегивая рубашку. А который час? Четыре утра.
Голова у нее была точно чугунная, все тело ломило, что ж хозяйка скажет? Амбросио подавал
ей блузку, чулки, туфли, и она торопливо стала одеваться, стараясь не встречаться с ним
глазами. Улица была пустынна, и ветерок теперь не освежал, а пробирал до костей. Она не
противилась, когда Амбросио притянул ее к себе и поцеловал. Скажу, тетушка заболела, не
могла ее оставить, подумала она, или мне стало нехорошо, и тетушка не позволила идти.
Амбросио время от времени гладил ее по голове, но не произносил ни слова, и она тоже
молчала. Когда небо над крышами слабо засветилось, приехал автобус; сели, доехали до
площади Сан-Мартин, и уже наступило утро, и уже бегали из подъезда в подъезд мальчишки с
пачками газет под мышкой. Амбросио проводил ее до трамвайной остановки. Амбросио,
сказала она, теперь-то не будет, как в тот раз? Ты моя жена, сказал Амбросио, я тебя люблю. Он
держал ее за плечи, пока не подошел трамвай. Она махала ему из окна и смотрела, как он
уплывает назад и становится все меньше и меньше.
Машина спустилась по проспекту Колумба, обогнула площадь Болоньези, выехала на
проспект Бразилии. Из-за пробок и светофоров до Магдалены добирались полчаса, зато потом,
вырвавшись с проспекта, пронеслись по темным улицам и через несколько минут оказались в
Сан-Мигеле: не высыпаюсь, надо сегодня пораньше лечь. Полицейские на углу отдали честь.
Он вошел в дом, горничная накрывала на стол. С лестницы он окинул взглядом гостиную и
столовую: в вазах - свежие цветы, серебро и бокалы сверкают, чистота и порядок. Снял
пиджак, без стука вошел в спальню. Ортенсия сидела у трюмо, красила ресницы.
- Кета не хотела идти, когда узнала, что будет Ланда. - Ее отражение улыбнулось ему;
он швырнул пиджак на кровать, прикрыв голову дракона на покрывале. - Ее от него в сон
клонит, беднягу. Ты бы звал иногда кого-нибудь помоложе, покрасивей, ей надоело обхаживать
твоих стариков.
- Водителей надо накормить, - сказал он, развязывая галстук. - Я приму ванну.
Принеси мне, будь добра, стакан воды.
Он вошел в ванную, пустил горячую воду, разделся, не запирая двери, смотрел, как
наполняется ванна, как горячий пар окутывает комнату, слушал, как распоряжается Ортенсия.
Потом она вошла, неся стакан воды. Он принял таблетку.
- Может, выпьешь чего-нибудь? - спросила она от дверей.
- Потом, когда искупаюсь. Достань мне чистое белье, пожалуйста.
Он влез в ванну, погрузился по шею и пролежал в полной неподвижности, пока вода не
начала остывать. Потом намылился, встал под холодный душ, причесался и, не одеваясь, пошел
в спальню. На спине у дракона лежали свежая сорочка, белье, носки. Медленно оделся, время
от времени затягиваясь дымившей в пепельнице сигаретой. Потом из кабинета позвонил
Лосано, в президентский дворец, в Чаклакайо. Потом спустился в гостиную, где уже сидела
Кета. На ней было черное, сильно декольтированное платье, в волосах - старивший ее шиньон.
Ортенсия и Кета пили виски и крутили пластинки.
Когда Лудовико заступил на место Иностросы, дела пошли повеселей. Почему? Потому
что Иностроса был редкостный зануда, а Лудовико - свой парень. Самое выматывающее, дон,
что было? Не то, что приходилось делать кое-что для сеньора Лосано, и не то, что никакого
тебе графика и неизвестно когда выпадет выходной, - а ночи, дон, вот погибель-то где была.
Вези дона Кайо в Сан-Мигель и жди, иногда и до утра. Сиди сиднем и спать не смей. Теперь
узнаешь, почем фунт лиха, сказал Амбросио, когда Лудовико впервые заступил на дежурство, а
тот, поглядывая на особнячок, сказал: вот, значит, где дон Кайо свил себе гнездышко. С
Лудовико хоть поговорить можно было, а то Иностроса разляжется на сиденьи и дрыхнет. А
они с Лудовико залезали на стену в саду и беседы беседовали: оттуда вся улица как на ладони.
Видели, как входил в дом дон Кайо, слышали голоса, Лудовико потешал Амбросио -
рассказывал, что там делается: вот сейчас разлили, а теперь выпили, а когда вспыхивал верхний
свет - вот, разнуздались, самое веселье пошло, куча мала. Иногда подходили к ним двое
постовых с угла, и тогда курили, разговаривали вчетвером. Одно время стоял там, дон, парень с
удивительным голосом, замечательно он пел, "Куколка" была его коронным номером, чего ж
ты талант свой зарываешь, говорили они ему, чего тебе киснуть в полиции, меняй
специальность. Где-то к полуночи начиналась самая тоска, время будто вовсе замирало, один
Лудовико не унывал, языком молол, выкладывал одну байку за другой, и все про Иполито, или
показывал на балкон, причмокивал, жмурил глаз и нес такое, что, простите, дон, у всех
четверых так начинало зудеть, что хоть беги к девкам. Любил он и насчет хозяйки пройтись:
сегодня утром, когда мы дона Кайо доставили, я, негр, ее видел. Врал, конечно. Она в халатике,
негр, была, а халатик, что твоя кисея, розовый и насквозь просвечивает, на ногах - китайские
туфельки, а глазки так и сверкают. Раз взглянет - помрешь, второй - воскреснешь, а третий
раз - опять помер. Такой забавник он был, не соскучишься. Конечно, про сеньору Ортенсию,
про кого ж еще.
В дверях она столкнулась с Карлотой, та шла за хлебом: да где ж ты была, да куда ж ты
пропала? Пришлось переночевать у тетки в Лимонсильо, та захворала, нельзя было оставить. А
хозяйка очень сердилась? Вместе пошли в булочную: да она и не заметила, не до того было,
всю ночь не спала, слушала, что передают из Арекипы. Амалия успокоилась. А ты знаешь, что
в Арекипе - революция? - говорила взбудораженная Карлота, - и хозяйка так
изнервничалась, что и их с Симулой заразила, и они до двух часов ночи торчали в буфетной,
слушали радио. Да что там в Арекипе, говори толком. Там забастовки, стачки, волнения,
убитые есть, а сейчас требуют, чтоб хозяина нашего из правительства убрали. Дона Кайо? Да,
дона Кайо, а хозяйка нигде его не может разыскать, всю ночь ругалась на чем свет стоит и
звонила сеньорите Кете. Запасайтесь, сказал им китаец-булочник, берите побольше, если завтра
будет революция, торговать не буду. Шли обратно, и все толковали: что же это творится? что
же это будет? А за что хотят прогнать дона Кайо, а, Карлота? Хозяйка ночью кричала, за то, что
слишком с ними церемонился - и вдруг Карлота схватила ее за руку, поглядела ей прямо в
глаза: а ведь ты все наврала насчет тетки, ты не в Лимонсильо была, а у своего хахаля, у тебя
все на лице написано. Да, глупая, у какого еще хахаля, говорят тебе, тетка захворала. Амалия
глядела на Карлоту честно и серьезно, а по хребту бежали мурашки, жаром так и обдавало от
счастья. Вошли в дом, а в гостиной сидела нахмуренная Симула, слушала радио. Амалия
побежала к себе, быстро приняла душ, слава богу, никто ничего не спросил, не заметил, а когда
с подносом поднималась в спальню, услышала позывные радиостанции "Время" и голос
диктора. Хозяйка курила, сидя в постели, и на ее "доброе утро" даже не ответила.
Правительство слишком долго сносило выходки тех, кто сеет смуту и ведет в Арекипе
действия, направленные на подрыв основ, говорило радио, рабочие должны вернуться на
заводы, студенты - в университет, и тут она встретилась глазами с хозяйкой, которая словно
сейчас ее заметила: а газеты где? Живо, живо! Да, сеньора, сию минуту, и вылетела из спальни,
очень довольная, что не пришлось держать ответ. Взяла у Симулы денег, понеслась в киоск на
углу. Наверно, что-то серьезное случилось, никогда еще не видела хозяйку такой бледной.
Когда она вошла, та прямо прыгнула из кровати, схватила газеты, стала их листать. В кухне
спросила Симулу, неужто вправду - революция? неужто Одрию скинут? Та пожала плечами:
ну, уж нашего-то хозяина точно скинут, его все ненавидят. Через минуту они услышали, что
хозяйка спускается, побежали в буфетную, стали слушать: алло, алло, ты, Кетита? В газетах
ничего нового, да что ты, я глаз не сомкнула - и увидели, как в ярости она швырнула на пол
"Кронику", - эти сволочи тоже требуют отставки Кайо, столько лет они ему кадили, а теперь
- такой поворот, Кетита. Она кричала в трубку, она ругалась. Амалия и Карлота только
переглядывались. Нет, Кетита, не приезжал и не звонил, бедняга, наверно, выше головы занят
Арекипой, может быть, он уже там. Ах, да их всех перестрелять надо, чтобы закаялись
бунтовать, Кетита.
- Старуха Ивонна ругает правительство и тебя - особенно, - сказала Ортенсия.
- Ты поосторожней с ней, она меня убьет, если узнает, что я тебе это рассказала, -
сказала Кета. - Мне опасно сериться с этой гадюкой.
Он прошел мимо них к бару. Бросил в стакан два кубика льда, плеснул, не разбавляя,
виски и сел. Горничные, уже в наколках, фартучках и одинаковых платьях, сновали вокруг
стола. Водителей покормили? Покормили, сеньор. От ванны его клонило в сон, лица Ортенсии
и Кеты виделись смутно, как в дымке, он слышал их смешки и голоса, но слов не разбирал. Ну,
так что там говорила старуха?
- Знаешь, это она в первый раз позволяет себе крыть тебя прилюдно, - сказала Кета. -
До сих пор только сюсюкала.
- Она говорила Робертито, что Лосано часть полученных денег передает тебе, - сказала
Ортенсия. - И ведь знает, кому говорить: Робертито первый сплетник и вестовщик в Лиме.
- И еще говорит, что если по-прежнему будут из нее кровь высасывать, она бросит
ремесло и вернется к нравственной жизни, - засмеялась Кета.
Он привычно осклабился, собрал морщины у глаз: о, если бы они были немые, о, если бы
с женщинами можно было объясняться жестами. Кета потянулась за подсоленной соломкой, и
груди ее выпрыгнули из глубокого выреза платья.
- Эй, не дразни меня, - сказал Ортенсия. - Прибереги свои прелести для Ланды.
- Его даже этим не проймешь, - сказала Кета. - Он тоже, кажется, на пути к
нравственной жизни.
Обе смеялись, а он слушал их, потягивая виски. Вечно одно и то же - ты знаешь
новость? - те же сплетни, те же шуточки - Робертито был любовником Ивонны! - а сейчас
приедет сенатор Ланда, и наутро у него появится чувство, что скоротали еще одну ночь,
неотличимую от всех предыдущих. Ортенсия поднялась сменить пластинку. Кета снова
наполнила стаканы, какая унылая рутина. Они успели выпить еще по стакану, когда у ворот
раздался скрип тормозов.
И вот, дон, Лудовико скрашивал им это ожидание. Ротик, губки, зубки сверкают как
звезды, и пахнет от нее розами, а фигура такая, что мертвец из могилы восстанет, очень ему
нравилась сеньора Ортенсия. Но на самом деле он при встрече боялся глаза на нее поднять,
боялся дона Кайо. А он, Амбросио? Нет, дон, что вы, он, Амбросио, только слушал и
посмеивался, ничего про нее не говорил, да вовсе не казалась она ему существом из другого
мира, он просто ждал, когда же рассветет и можно будет завалиться спать. Другие, дон?
Сеньорита Кета тоже не очень-то прельщала? Нет, дон, не очень. Хорошенькая, конечно, но где
ж тут думать о женщинах при такой-то каторжной службе, когда мечтаешь только о выходном,
чтобы отоспаться за все эти жуткие ночи. Нет, Лудовико был не такой, дон, он задрал нос, как
только попал в личную охрану дона Кайо: ну, негр, теперь мне дорожка укатана, теперь звание
получу и отыграюсь на всех, кто мне дышать не давал, когда я просто по контракту служил,
теперь пусть поостерегутся. Мечта жизни, дон. И по ночам он если не про сеньору
разглагольствовал, так про карьеру свою: положат мне твердое жалованье, отпуск будет, ото
всех - почет и уважение, и всякий подлезет, предложит провернуть выгодное дельце. Нет, он,
Амбросио, он о такой карьере в полиции не мечтал, нет, его даже стало воротить от этого,
особенно после бессонных ночей и от тягомотного ожидания. Сидишь-сидишь, куришь одну за
другой, где-то к часу, к двум уже до смерти спать хочется, а зимой околеваешь от холода, а
начнет рассветать - умоешься в саду у фонтанчика, и тут уже и горничные за хлебом
выскочат, загудят первые машины, ударит в нос запах травы, тут уж полегче, значит, дон Кайо
скоро выйдет. Когда же это кончится, когда же я заживу по-человечески, думал Амбросио. Вот
спасибо вам, дон, жизнь повернулась другим боком.
Все утро хозяйка просидела в халате, с сигаретой, слушала радио. Завтракать не стала,
только выпила крепкого кофе и уехала на такси. Потом ушли и Симула с Карлотой. Амалия, не
раздеваясь, прилегла. Она вдруг почувствовала, до чего устала, веки отяжелели. Уснула, а
проснулась уже под вечер. Приподнялась, села на кровати, попыталась вспомнить, что же ей
приснилось: он ей снился, Амбросио, но что он с ней делал, было не вспомнить, но одна мысль
не покидала ее во все время сна: лишь бы это длилось, лишь бы не кончалось. Значит, сладкий
был сон, дура. Она умывалась, когда дверь ванной распахнулась: Амалия! Амалия! революция!
У Карлоты глаза были в пол-лица: ну, что там? что вы видели? Полицейские с ружьями, с
автоматами, Амалия, и всюду солдаты. Амалия причесалась, надела фартук, а Карлота прыгала
вокруг. Да где это? да что там? В Университетском парке, Амалия, они с Симулой только
вышли из автобуса, как увидели целую толпу - парни, девушки, плакаты, "свобода",
"свобода", и кричали "А-ре-ки-па" и "До-лой Кай-о", а они с матерью стали глазеть. Сотни, а,
может, и тысячи людей, и вдруг появилась полиция, грузовики и джипы, и вся Кольмена
потонула в дыму, и ударили струи водометов, поднялся крик, полетели камни, и тут еще
кавалерия поскакала прямо на людей. А они с Симулой не знали, куда бежать, где спрятаться.
Прижались к дверям какого-то дома, а дым был такой едкий, что они от него чихали и плакали,
а мимо бежали люди с криками "Смерть Одрии", и бросались в полицейских камнями. Да что
же это, что даже это такое. Пошли послушать радио, а Симула сердито крестилась, а радио
молчало, как ни переключали они программы - только музыка, да реклама, да
вопросы-ответы.
Часов в одиннадцать увидели: хозяйка приехала, вылезает из беленькой машинки
сеньориты Кеты, а та тотчас уехала. Хозяйка была спокойная: вы почему не спите, уже поздно.
А Симула ей: мы, сеньора, радио слушали, но там про революцию ничего не сообщают. Да
какая еще революция, сказала хозяйка, и Амалия догадалась, что она порядком дернувши, всех
уже утихомирили. Да что вы, сеньора, они с Карлотой попали в самую свалку, митинг и
полиция и всякое такое, а хозяйка им: дуры, нечего было пугаться, она говорила с доном Кайо
по телефону, бунтовщиков из Арекипы вздрючили как следует, и завтра уже все будет
спокойно. Хозяйка хотела есть, и Симула приготовила ей чурраско, а хозяйка сказала, что дон
Кайо ей сказал, чтоб не беспокоились, вот она и не беспокоится, с ума больше сходить не будет.
Убрав со стола, Амалия пошла спать. Чуть только легла, все началось сначала: вот дура-то, ты в
него всерьез влюбилась. По всему телу разливалась одуряющая истома, необоримая приятная
слабость. Как же они теперь с ним будут? К Лудовико в комнату она больше не пойдет, пусть
снимет что-нибудь, по воскресеньям там будут видеться. Как у тебя все красиво получается,
дура ты, Амалия. Ах, если б можно было рассказать Карлоте. Нет, она прибережет все для
Хертрудис, а до тех пор - никому ничего.
Глаза у Ланды блестели, он был необыкновенно оживлен, и пахло от него вином, но, едва
ступив на порог, сделал скорбную мину: он, к величайшему сожалению, всего на минутку.
Приложился к руке Ортенсии, педерастическим голоском попросил у Кеты разрешения
поцеловать ее в щечку и с размаху бросился на диван между обеими, воскликнув: репейник
между роз. Глядя на него, лысеющего, в безупречно сшитом, скрывающем все огрехи
телосложения сером костюме и темно-красном галстуке, он подумал: эту уверенную и
развязную манеру дают только деньги.
- Комиссия по продовольствию собирается в десять утра, дон Кайо, ни свет ни заря, - с
шутливой горестью сказал он. - А доктор велел мне спать не меньше восьми часов. Такая
жалость.
- Будет врать-то, - сказала Кета, подавая ему стакан. - Просто жены боишься.
Сенатор Ланда провозгласил тост: за два совершенных творения природы, которые меня
окружают, и за ваше здоровье, дон Кайо. Пригубил, глотнул, рассмеялся.
- Я свободный человек, даже супружеские узы меня не связывают! - воскликнул он. -
"Я очень тебя люблю, душечка, но хочу сохранить холостяцкую свободу: может быть, это
самое главное". И она меня понимает. Я женат тридцать лет, и ни разу не пришлось выяснить
отношения. Ни одной сцены ревности, дон Кайо.
- Да уж, знаем, как ты пользуешься своей свободой, - сказала Ортенсия. - Расскажи о
последней победе.
- Лучше я вам расскажу последние сплетни о правительстве, я только что из клуба, -
сказал Ланда. - Только тс-с, чтоб не слышал дон Кайо.
Сенатор раскатисто хохотал, и Ортенсия с Кетой вторили ему, и он тоже осклаблялся,
собирал морщины у глаз. Ну, если нашему досточтимому сенатору скоро уходить, пора за стол.
Ортенсия, а следом за нею Кета вышли в буфетную. Ваше здоровье, дон Кайо, ваше здоровье,
сенатор.
- Кета все хорошеет, - сказал Ланда. - А про Ортенсию я и не говорю.
- Я вам очень признателен за рекомендацию вашей комиссии, - сказал он. - В полдень
я сообщил Савале. Без вас америкашки никогда не добились бы надбавки.
- Это я вам, дон Кайо, безмерно благодарен за "Олаве"! - протестующе воскликнул
Ланда. - Недаром говорится: друг познается в беде.
Но он видел, что сенатор говорит машинально, а взглядом провожает качающиеся бедра
Кеты, выходившей из комнаты: нет-нет, ни о политике, ни о делах ни слова! Он сел рядом с
Ландой, увидел, как краска прихлынула к его щекам, как тот вдруг заморгал, как вытянул шею
и на мгновение прильнул губами к шее Кеты. Никуда он не уйдет раньше трех-четырех ночи,
придумает какой-нибудь предлог, он напьется, как всегда, и увезет Кету: он сдвинул большие
пальцы обеих рук, и глаза ее заискрились, как две виноградины. Ты его разожгла, он остался, и
по его милости я опять проведу бессонную ночь: плати! Прошу к столу, сказала Ортенсия, но
до этого он еще успел сунуть раскаленный брус между ее бедер и услышать шипение и запах
горелого мяса: плати! Ланда, с каждой следующей рюмкой делаясь все болтливей, говорил без
умолку, царил за столом, сыпал анекдотами, прибаутками, комплиментами, сплетнями. Кета и
Ортенсия переспрашивали, уточняли, хохотали, а он улыбался. Когда поднялись, Ланда совсем
разошелся, заговорил еще пространней и оживленней, давал дамам затянуться своей сигарой:
несомненно, останется. Но Ланда вдруг взглянул на часы, оживление как смыло с его лица:
половина первого, пора, сколь ни прискорбно, пора. Приложился к ручке Ортенсии,
вознамерился чмокнуть Кету в губы, но она ловко подставила ему щеку. Он проводил сенатора
до дверей.
Ее трясли за плечо, он ждет тебя, она открыла глаза, тот самый, кто возит хозяина, и
увидела расплывающееся в насмешливой улыбке лицо Карлоты: на углу стоит, тебя
дожидается. Торопливо оделась, - это с ним ты провела воскресенье? - причесалась, -
потому и ночевать не пришла? - одурело слушая вопросы и хихиканье Карлоты. Схватила
сумку, с которой в булочную ходили, вышла, а на углу стоял Амбросио. Он схватил ее за руку,
не хочу, чтоб нас видели, и повел, почти поволок за собой: я боялся, Амалия, что тебе влетит.
Она остановилась, посмотрела на него: а чего бояться-то? Но он тащил ее дальше: разве ты не
знаешь, что дон Кайо больше не министр? Да ты с ума сошел, сказала Амалия, мне хозяйка
сказала, беспорядки прекращены, но Амбросио сказал: нет, сегодня ночью отправили в
отставку дона Кайо и всех министров, у нас теперь военное правительство. А хозяйка ничего не
знает? Ничего не знает спит себе, и думает, что все утихомирилось. Тут и Амалия схватила его
за руку: а что ж теперь будет с доном Кайо? Не знаю, что будет, но за глаза хватит и того, что
уже есть. В булочную Амалия вошла одна, и мысли у нее путались: он пришел из-за тебя, он
боялся за тебя, он тебя любит. Купила хлеба, вышла и снова взяла его за руку: а что ж ты
скажешь в Сан-Мигеле? А дон Фермин скрывается, больше в Сан-Мигеле не живет, боится, что
сцапают, полиция его день и ночь караулила, он и удрал из Лимы. А пока его нет, мы с тобой
можем чаще встречаться. Он притиснул ее к стене какого-то гаража так, чтобы из окон
особняка не видно было, навалился всем телом, обнял. Амалия встала на цыпочки, дотянулась
до его уха, шепнула: ты боялся, что со мной что-нибудь?.. А он засмеялся в ответ. А Амалия:
теперь будет лучше, чем тогда? теперь они больше не поругаются? А Амбросио: нет, больше не
поругаемся. Проводил ее до угла и сказал, что если девчонки меня видели, наври им
что-нибудь: мол, мы едва знакомы, а он к ней приходил с поручением от кого-то там.
Он подождал, пока автомобиль сенатора Ланды тронется, и вернулся в дом. Ортенсия
скинула туфли и что-то мурлыкала, склонясь над баром: слава тебе господи, отвалил
старикашка, - сказала с дивана Кета. Он сел, взял свой стакан, стал медленно потягивать
виски, поглядывая, как покачивается в танце Ортенсия. Допил, взглянул на часы, поднялся.
Мне тоже надо идти. Он пошел наверх, в спальню, слыша, что Ортенсия перестала напевать и
поднимается по лестнице следом за ним, услышал смешок Кеты. Не можешь остаться? -
сказала Ортенсия, подойдя сзади, взяв его за локоть, голос ее был нежен, готово дело,
надралась, - мы с тобой целую неделю не виделись. Он повернулся, поглядел в ее
посоловелые, словно растекающиеся глаза, в придурковато ласковое лицо, погладил по щеке и
улыбнулся: не могу, очень много дел с поездкой президента, может быть, завтра удастся. Он
взял свой портфель и пошел по лестнице вниз, слушая, как, держась за него, мурлычет
разнежившейся кошкой Ортенсия, чувствуя, как ее шатает из стороны в сторону. Кета,
растянувшись на диване, взбалтывала в стакане недопитый виски, и он успел поймать и
перехватить насмешливый взгляд, которым она окинула их обоих - его и Ортенсию. Ортенсия
отпустила его, неловко подбежала к дивану, бросилась на него ничком.
- Уезжает-покидает, - услышал он наигранно жалобный голосок: ах, артистка, - он
меня больше не любит, Кетита.
- Ну и бог с ним, - Кетита перевернулась на бок, обняла ее. - Пусть себе едет, не
горюй, я тебя утешу.
Он услышал бесстыдное хихиканье Ортенсии, увидел, как она жалась к Кете, и подумал:
вечно одно и то же. Смеясь, играя и заигрываясь, они смыкали объятия все теснее, приникали
друг к другу все ближе, и он видел, как раздвинутые смехом губы легко, словно клюя,
прикасались к губам, отдергивались и снова сближались, видел, как переплетались их ноги. Он
смотрел на них с последней площадки лестницы, курил, благодушно улыбаясь, и сам
чувствовал, что в глазах у него появилась нерешительность, а в груди проклюнулась ярость.
Внезапно, словно сдаваясь, он опустился в кресло, швырнул на пол портфель.
- Все вранье, что доктор прописал ему восьмичасовой сон, и про заседание комиссии -
тоже, - говорил он, словно размышляя вслух. - Он поехал в клуб играть. Он хотел остаться,
но не смог превозмочь себя. Он потакает своим слабостям.
Женщины, щекоча друг друга, ненатурально вскрикивая, шепчась, сцепясь, перекатились
на самый край широкого низкого дивана. Но не упали: задержались и отодвинулись обратно,
толкаясь, цепляясь, хохоча. Сморщив лоб, полуприкрыв веками глаза, он не сводил с них
настороженного взгляда. Во рту у него пересохло.
- Единственный порок, которого я не признаю, - в
...Закладка в соц.сетях
