Жанр: Электронное издание
Llosa04
...а, а все больные в палате смотрели на них.
- Она до того расстроилась, что я стал ее утешать, выдумывать всякую всячину: сегодня,
мол, сговоримся и купим фургончик у Панты. Но она и не слушала меня. Вся опухла от слез.
Ночью одна из соседок все кашляла, не давала Амалии заснуть, а другая, повернувшись к
ней в своем гамаке, все материла во сне какую-то женщину. Она их упросит, она их умолит:
колите сколько угодно, только операцию не надо, и доктор ее послушает, ведь я в прошлый раз,
доктор, так намучилась. Утром всем принесли кофе в жестяных кружках, а ей - нет. Потом
пришла сестра и, ни слова не говоря, сделала ей укол. Амалия стала ее просить: позовите
доктора, ей надо с ним поговорить, она его уговорит, но сестра пропустила это мимо ушей,
только сказала: думаешь, они для своего удовольствия будут тебя резать? Потом другая сестра
вытянула ее топчан к дверям, ее стали перекладывать на каталку, и тут она вдруг на крик стала
звать мужа. Сестры ушли, а пришел рассерженный доктор: это что такое? ты что тут шумишь?
Она ему все рассказала - про то, как рожала в Лиме, как настрадалась, а он только кивал:
ладно, ладно, успокойся. Тут появилась давешняя сестра: хватит плакать, муж к тебе пришел.
- Она так в меня и вцепилась, - говорит Амбросио. - Не дамся резать, не хочу. Тут и у
доктора терпенье лопнуло. Или согласишься, сказал, или сейчас же тебя выпишу. Что мне было
делать, ниньо?
Амбросио и еще одна сестра - она была годами постарше, подобрее первой, говорила
ласково - стали ее уговаривать, что, мол, это для ее же блага и для ребеночка нужно.
Переложили ее на каталку, повезли. Амбросио шел следом, до самых дверей операционной, все
говорил что-то, а она и не слышала его.
- Она что-то предчувствовала, - говорит Амбросио. - А иначе почему бы ей так
пугаться и отчаиваться.
Лицо Амбросио скрылось за створкой закрывшейся двери. Она видела, как доктор
надевает передник и разговаривает с другим человеком в белом, в белой шапочке и в маске.
Сестры переложили ее с каталки на стол. Поднимите мне голову, задохнусь, взмолилась она, но
они не послушались: тс-с, лежи тихо, все хорошо. Оба мужчины в белом продолжали
разговаривать, а сестры направили ей в лицо лампу, так что пришлось жмуриться, а через
минуту почувствовала, что ее опять колют. Потом у самого своего лица увидела лицо доктора и
узнала его голос: "считай раз, два, три". Она считала, и голос делался все слабей и наконец
замер.
- Мне ведь работать надо было, - говорит Амбросио. - Ее взяли в операционную, а я
ушел. А донья Лупе мне сказала: "Дурень, что ж ты не дождался, когда кончится", и тогда я
вернулся в больницу.
Ей казалось, что все вокруг и она сама мягко покачивается, плывет, как на воде, и с
трудом узнала печальные лица Амбросио и доньи Лупе. Хотела спросить - кончилась
операция? - хотела сказать - ничего не болит, - но от слабости не могла пошевелить губами.
- Там и сесть-то негде было, - говорит Амбросио. - Я стоял столбом и курил, все, что
было, выкурил. Потом донья Лупе пришла, тоже стала ждать, а ее все не вывозили из
операционной.
Она не шевелилась: казалось, что при малейшем движении в тело вопьются тысячи игл. И
чувствовала она не боль, а тяжкое, покрывающее тело по том ожидание боли и слабость, и
слышала, словно из дальней дали, голоса Амбросио, доньи Лупе и даже голос сеньоры
Ортенсии: родила? мальчик или девочка?
- Наконец пришла сестра: идите отсюда, - говорит Амбросио. - Потом вернулась с
чем-то. Что такое? Потом появилась еще одна сестра. Ребенка не спасли, сказала, но мать,
может быть, выкарабкается.
Ей чудилось: плачет Амбросио, донья Лупе произносит слова молитвы, какие-то люди
снуют вокруг нее и что-то говорят. Кто-то наклонился над нею, и она ощутила прикосновение
чьих-то губ, тепло дыхания на щеке. Они думают, ты умрешь, что ты уже умерла, подумала она
и вдруг несказанно удивилась и очень пожалела всех.
- Может быть, выкарабкается, а может быть, и нет: так это надо было понимать, -
говорит Амбросио. - Донья Лупе стала на колени, начала молиться. А я прислонился к стене.
Она не смогла бы ответить, как долго испытывала это удивление и жалость, сколько
времени продолжала слышать не только голоса, но и долгую, обретшую звучание, звенящую
тишину. Ей по-прежнему казалось, что она покачивается на воде, то понемногу погружаясь, то
вновь всплывая, и тут внезапно увидела перед собой лицо Амалиты-Ортенсии и услышала:
вытирай ноги как следует.
- Потом пришел доктор, положил мне руку сюда вот, на плечо, - говорит Амбросио. -
Мы сделали все возможное, чтобы спасти твою жену, сказал, и что, видно, Бог не захотел, и
что-то еще, и что-то еще.
Ей показалось, что ее куда-то тянут, что она сейчас задохнется, и подумала: больше не
буду смотреть, не буду говорить, она не будет больше двигаться, а так и поплывет. Как же ты
будешь слышать тогда, что уже прошло, дура, подумала она, и снова ощутила страх и жалость.
- Бдение было там же, в больнице, - говорит Амбросио. - Пришли все водители из
обеих компаний, и даже сукин сын дон Иларио явился.
Она погружалась все глубже, и чувствовала все большую жалость, и с
головокружительной быстротой неслась куда-то вниз, падала и знала, что все, что она слышит,
остается там, наверху, а она, летя вниз все стремительней, может только унести с собой эту
невероятную жалость.
- Гроб для нее взяли в "Безгрешной душе", - говорит Амбросио. - На кладбище надо
было заплатить, не помню уж сколько. У меня не было. Шоферы скинулись, и даже сукин сын
дон Иларио дал что-то. А в самый день похорон больница прислала мне счет. Умерла, не
умерла - все равно плати. А чем платить-то, ниньо?
- Как же это случилось? - говорит Амбросио. - Он сильно мучился?
Случилось это вскоре после того, как Карлитос в первый раз допился до белой горячки.
Однажды вечером он с решительным видом объявил на всю редакцию: месяц в рот не возьму.
Никто ему не поверил, но Карлитос добросовестно проходил добровольный курс выветривания
спиртного из организма и четыре недели воздерживался. Ежедневно он зачеркивал число на
своем перекидном календаре и с гордостью размахивал им: десять дней - а я ни капли...
шестнадцать дней... По прошествии месяца он объявил: теперь зигзаг. Пить он начал в тот же
вечер после работы: сперва с Норвином и Солорсано, потом с какими-то спортивными
журналистами, праздновавшими в ресторанчике чей-то день рождения, а потом, уже глубокой
ночью, как он сам рассказывал, - с неизвестными личностями, которые отобрали у него
бумажник и часы. Утром его видели в редакциях "Ультима Ора" и "Пренса", где он пытался
одолжить денег, а днем Ариспе обнаружил его за столиком в баре уже в одиночестве - глаза
смотрят в разные стороны, нос - как помидор. Ариспе подсел к нему, но разговора у них
никакого не получилось. Он был уже не то что пьян, рассказывал Ариспе, а просто вымочен в
спирту. Вечером он, шагая с преувеличенной осторожностью и глядя сквозь людей, появился в
редакции. От него веяло бессонной пьяной ночью и невообразимой алкогольной смесью, а лицо
с горящими на лбу, на висках, на скулах, на подбородке пятнами беспрестанно подергивалось.
Не отвечая на шуточки, которыми его встретили, Карлитос подплыл к своему столу и
остановился, с тоской уставившись на пишущую машинку. Потом с заметным усилием схватил
ее, поднял над головой и шваркнул об пол. Помнишь, Савалита, какой был грохот, как
разлетелись клавиши и какие-то гайки. Все кинулись к нему, а он с хриплым криком бросился
бежать, пинками отшвыривая корзины для бумаг, натыкаясь на стулья, разбрасывая гранки. На
следующий день его поместили в лечебницу. В первый раз. А теперь, Савалита? В третий.
- Кажется, нет, - говорит Сантьяго. - Кажется, он умер во сне.
Это случилось через месяц после свадьбы Чиспаса и Керн. Сантьяго с Аной получили
приглашение, но на бракосочетание не пошли, не позвонили и цветов не прислали. Попейе и
Тете уже и не пытались их уговаривать. По возвращении из свадебного путешествия они
побывали у них, с неимоверными подробностями рассказали о Мексике и США, а потом
Попейе повез их в "Подкову" выпить молочных коктейлей. С тех пор они время от времени
виделись - то у Сантьяго, то в Сан-Исидро, когда Попейе и Тете отпраздновали там свое
новоселье. От них, Савалита, ты узнавал новости: о помолвке Чиспаса, о приготовлениях к
свадьбе, о том, что родители собираются в Европу. Попейе с головой ушел в политику,
сопровождал Белаунде в предвыборной поездке по стране, а Тете ждала ребенка.
- Чиспас женился в феврале, папа умер в марте, - говорит Сантьяго. - Они как раз
собирались в Европу.
- Он в Анконе умер? - говорит Амбросио.
- В Мирафлоресе, - говорит Сантьяго. - В то лето из-за свадьбы Чиспаса они не жили
в Анконе. Кажется, только на уик-энды ездили.
Это случилось вскоре после того, как у них появился Батуке. Однажды вечером Ана
пришла из клиники Дельгадо с обувной коробкой, в которой что-то шевелилось: она открыла
ее, и оттуда вывалился белый комок. Это садовник подарил мне, милый, и от всего сердца, так
что у нее не хватило духу отказаться. Сначала собачка доставляла одни неприятности, пачкала
в комнатах, в кровати, в ванной. Происходили ссоры: когда Ана, чтобы научить проситься,
брала щенка за шкирку и тыкала носом в кучку или в лужицу, на его защиту выступал
Сантьяго. Если же песик раздирал какую-нибудь книгу и наказывал его Сантьяго, заступалась
за Батуке Ана. Но вскоре щенок уже скребся в дверь, просясь погулять. Спал он сначала в
кухне, но по ночам так выл и скулил у двери в спальню, что пришлось перенести его подстилку
туда, в угол, где стояли туфли Аны и башмаки Сантьяго. Постепенно он отвоевал себе право
забираться на кровать. В то утро, Савалита, он залез в корзину с грязным бельем и не мог
выбраться, а ты наблюдал за тем, как он уцепился лапами за край корзины, навалился, как
корзина накренилась и наконец упала. Батуке замер, потом завилял хвостом, ринулся на волю
- в эту минуту ты услышал стук в окно и увидел лицо Попейе.
- Твой папа, дон Фермин... - Он раскраснелся, Савалита, он запыхался - видно, бегом
бежал от машины к дому. - Только что позвонил Чиспас.
Ты был в пижаме, Савалита, ты путался в брючинах, а когда писал записку Ане, рука у
тебя тряслась.
- Скорей, - повторял, стоя на пороге, Попейе. - Скорей.
В клинику они приехали одновременно с Тете. Когда позвонил Чиспас, она была в церкви
и сейчас держала в одной руке записку Попейе, а в другой - требник. Несколько минут они
потеряли, бродя без толку по больничным переходам, пока не свернули наконец в нужный
коридор и не увидели Чиспаса. Вид у того был как у ряженого, думает он, красно-белая
пижамная куртка, брюки не застегнуты, пиджак от другого костюма, башмаки на босу ногу. Он
держал за плечи Керн, та плакала, рядом стоял мрачный врач и что-то говорил им. Чиспас
протянул тебе руку, и тут Тете заплакала навзрыд. Он скончался по дороге, говорили врачи, а
может быть, еще раньше, дома, когда мама, проснувшись, увидела, что он лежит неподвижный
и окостенелый, с открытым ртом. Во сне, говорили они, в одночасье, не мучился. Но Чиспас
уверял, что, когда он с помощью Керн и дворецкого укладывал его в машину, отец еще жил, и
сердце у него еще билось. Мама была в приемном покое, когда ты вошел, ей делали укол, она
совсем потеряла голову и, когда ты обнял ее, заголосила. Вскоре укол подействовал, она
уснула, а кричала теперь Тете. Стали появляться родственники, пришла Ана, а ты с Попейе и
Чиспасом весь день занимались похоронами. Катафалк, думает он, хлопоты на кладбище,
извещение в газету. Тогда ты и вернулся, Савалита, в лоно семьи и больше уже с нею не
порывал. Чиспас время от времени вдруг издавал короткое рыдание, думает он, карманы у него
были набиты успокаивающими таблетками, и он сосал их как леденцы. Домой они приехали к
вечеру: сад, комнаты, кабинет были уже заполнены людьми. Мама уже поднялась и надзирала
за тем, как готовятся к панихиде. Она не плакала, была не накрашена и показалась тебе вдруг
очень старой: ее окружали Тете, Керн, тетя Элиана, тетя Роса и Ана. И Ана тоже, думает он.
Народу все прибывало, весь вечер приходили и уходили люди, стоял тихий говор, стлался
табачный дым, принесли первые венки. Дядюшка Клодомиро просидел всю ночь у гроба,
молчаливый, напряженный, с восковым лицом, а когда ты подошел к изголовью, уже начинало
светать. Сквозь тусклое стекло ты не видел его лица, думает он: только сложенные на груди
руки, его самый парадный костюм и тщательно причесанные волосы.
- До этого я его года два не видел, - говорит Сантьяго. - С самой моей женитьбы. И
горевал я больше всего не потому, что он умер. Все там будем, верно, Амбросио? Я горевал
оттого, что не успел с ним помириться.
Похороны были на следующий день, в три часа. Все утро приносили телеграммы,
визитные карточки, квитанции об уплате за мессу, венки, а в газетах появилось объявление в
черной рамке. Да, Амбросио, народу было множество, даже представитель правительства, а на
кладбище появились прадистский министр, одристский сенатор, лидер апристский и еще один
белаундистский. Дядюшка Клодомиро, Чиспас и ты не меньше часа стояли у кладбищенских
ворот, принимая соболезнования. Назавтра Сантьяго и Ана провели в Мирафлоресе целый день.
Мама, окруженная родней, не выходила из своей комнаты, а увидев вас, обняла и поцеловала
Ану, а Ана обняла и поцеловала ее, и обе заплакали. Так устроен мир, Савалита, думает он. Да
так ли устроен мир, думает он. К вечеру пришел Клодомиро и сидел с ними в гостиной: он
казался рассеянным или погруженным в свои мысли, и когда его о чем-нибудь спрашивали,
отвечал односложно и неразборчиво. На следующий день тетушка Элиана, чтобы избежать
визитов соболезнования, увезла мать к себе, в Часику.
- Больше я с родными не ссорился, - говорит Сантьяго. - Мы редко видимся, и так, на
расстоянии, отлично ладим.
- Нет, - повторил Амбросио. - Я не ругаться сюда пришел.
- И хорошо сделал, - сказала Кета. - А не то я позвала бы Робертито, он у нас главный
по этим делам. Ну, говори, какого дьявола тебе тут надо, или уматывай.
На этот раз они были одеты, и не лежали в кровати, и свет в комнате не был погашен.
Снизу, из бара и кабинета, доносился обычный шум - музыка, голоса, смех. Амбросио сидел
на кровати. Кета видела в конусе света от лампы его неподвижное массивное тело в синем
костюме, его ноги в черных башмаках с острыми носами, белый крахмальный воротничок его
сорочки. Видела она и то, сколько отчаяния в его неподвижности и какая бешеная злоба
плещется на дне его глаз.
- Вы сами отлично знаете, что я пришел из-за нее. - Амбросио смотрел на нее прямо, не
моргая. - Вы могли что-нибудь сделать, а ничего не сделали. А ведь вы ее подруга.
- Знаешь что, - сказала Кета. - У меня своих забот предостаточно. Говорить об этом
не желаю, я тут деньги зарабатываю. Иди отсюда и, главное, не возвращайся. Чтоб ни здесь, ни
у меня я тебя больше не видела.
- Вы должны были что-нибудь сделать, - внятно, упрямо, жестко произнес он. - Так
будет лучше.
- Мне лучше? - сказала Кета; она стояла, подбоченившись, слегка изогнувшись всем
телом, прислонясь к двери.
- Ей, - пробормотал Амбросио. - Вы же сами мне говорили, что дружите с нею, что,
хоть она и полоумная, хорошо к ней относитесь.
Кета шагнула вперед, села на единственный стул. Положила ногу на ногу, медленно
оглядела его, а он, впервые не опустив глаз, выдержал ее взгляд.
- Тебя прислал Златоцвет, - неторопливо выговорила она. - Но почему ко мне, а не к
ней? Я к этому делу отношения не имею. Так и передай ему: пусть меня не впутывает.
Полоумная - сама по себе, я - сама по себе.
- Никто меня не присылал, он даже и не знает, что мы с вами знакомы, - очень
медленно сказал Амбросио, не сводя с нее глаз. - Я пришел поговорить с вами. По-дружески.
- По-дружески? - сказала Кета. - С чего ты взял, что мы - друзья?
- Убедите ее, усовестите, пусть опомнится, - пробормотал Амбросио. - Ведь она очень
плохо поступает. Скажите ей: у него нет денег, дела его - хуже некуда. Посоветуйте ей, пусть
забудет про него - навсегда пусть забудет.
- Он что, снова засадит ее в тюрьму? - сказала Кета. - Какую еще пакость он ей
устроит?
- Он ее в тот раз не засадил, а вытащил, - не повышая голоса, не шевелясь, сказал
Амбросио. - Он ей помогал, платил за больницу и вообще деньги давал. А ведь его никто не
заставлял, не принуждал, ему просто жалко ее было. А теперь больше не даст. Скажите ей, что
она очень нехорошо себя с ним вела. И чтоб больше не смела ему угрожать.
- Ладно, иди отсюда, - сказала Кета. - Пусть Златоцвет и полоумная сами
договариваются. Это их дело. Не мое и не твое, так что не суйся.
- Посоветуйте ей уняться, - повторил напряженно, упрямо Амбросио. - А то как бы
это ей боком не вышло.
Кета засмеялась и сама поняла, что смех этот был нервным и деланным. Он глядел на нее
со спокойной решительностью, только в самых зрачках тлело усмиренное, но неистовое
затаенное бешенство. Они молчали, уставившись друг на друга, и разделяло их не больше
полуметра.
- Так, говоришь, это не он тебя послал? - сказала наконец Кета. - Так, значит,
Златоцвет испугался эту несчастную, эту полоумную? Он так немощен, что струсил? Он ведь
видел ее, знает, чем она теперь стала. И ты тоже знаешь. У тебя ведь там свой соглядатай, верно
ведь?
- Да, - хрипло выговорил Амбросио. Кета видела, как он сдвинул колени, весь
поджался, как пальцы его впились в колено. Голос его не слушался. - Речь не обо мне, я тут ни
при чем. А Амалия ей все время помогает, она всегда с ней, что бы с той ни творилось. Подруге
вашей незачем было рассказывать про Амалию.
- Что бы с той ни творилось, - повторила Кета, подавшись к нему. - Она что,
рассказала Златоцвету про твои шашни с Амалией?
- Она рассказала, что Амалия - жена мне, что мы уже несколько лет каждое
воскресенье видимся, что она от меня беременна, - с прорвавшейся яростью сказал Амбросио.
Кета подумала, что он сейчас заплачет. Но нет: слезы звучали только в его голосе, а широко
открытые тусклые глаза были сухи. - Она очень нехорошо поступила.
- Теперь ясно, - сказала, выпрямившись, Кета. - Теперь ясно, почему ты здесь и
откуда такая злоба. Теперь я понимаю, зачем ты пришел.
- Но она-то зачем? - мученически продолжал Амбросио. - Она думала, сумеет его
убедить? Думала, вытрясет из него еще денег? Зачем она совершила такое злое дело?
- Потому что наша полоумная и вправду почти лишилась рассудка, - прошептала
Кета. - Ты не знал разве? Потому что она хочет отсюда уехать, потому что ей необходимо
уехать. Это не по злобе она тебя продала. Она сама уж не понимает, что делает.
- Она думала: вот расскажу, пусть помучается, - сказал Амбросио. Он кивнул своим
словам, на мгновение зажмурился, потом открыл глаза. - Ему будет худо от этого, ему будет
больно. Вот как она думала.
- Это все из-за этой сволочи Лукаса, ее возлюбленного, он сейчас в Мексике, - сказала
Кета. - Ты же ведь всего не знаешь. Он написал ей: приезжай, привези денег, и мы поженимся.
Она и верит в это, она же ненормальная. Она же не сознает, что делает. Это не по злобе.
- Да, - сказал Амбросио. Он чуть приподнял руки и тотчас с силой вдавил пальцы в
колено, сминая ткань брючины. - Она причинила ему боль. Боль и вред.
- Златоцвет должен был понять ее, - сказала Кета. - Ведь с нею все вели себя как
последние скоты. И Кайо-Дерьмо, и Лукас, и все, кто бывал у нее, кого она принимала и...
- Но он-то, он-то? - глухо зарычал Амбросио, и Кета умолкала, готовясь вскочить и
убежать, но он не двинулся с места. - Он-то что ей плохого сделал? Он-то за какую вину
платится? Он ей что-нибудь должен? Он обязан, что ли, ей помогать? Мало она от него
получала? И единственному человеку, который был к ней добр, она такую подлость сделала. Но
теперь - конец, теперь уж все. Так ей и скажите.
- Говорила уже, - прошептала Кета. - Когда я узнала, что Амалия ей рассказала про
свою беременность, я ее предупредила. Смотри, сказала я, не вздумай намекнуть Амалии про
то, что ее Амбросио... Не вздумай сказать Златоцвету про Амалию. Не рой другому яму, не
суйся в эти дела. Она ведь не по злобе, ей надо достать денег для своего Лукаса. Ну, с ума
сошла.
- Ведь он же ей ничего плохого не сделал, ведь она ему навредила потому только, что он
с ней - по-человечески, что он ей помогал, - пробормотал Амбросио. - Если б она
наболтала про меня Амалии, мне бы наплевать было. Но с ним так нельзя, нельзя. Нет, это
чистая подлость, чистая.
- Значит, что жена твоя узнает, тебе наплевать, - глядя ему в глаза, сказала Кета. -
Тебя волнует только Златоцвет, только он, педераст, тебя беспокоит. Ты еще хуже, чем он. А ну
убирайся отсюда!
- Она послала письмо его жене, - хрипел Амбросио, и Кета видела, как он понурился от
стыда. - Его жене. Муж твой - то-то и то-то, муж твой со своим шофером, спроси-ка его, что
он чувствует, когда негр - и так две страницы в таком вот духе. Его жене. Ну, скажите мне,
зачем она это сделала?
- Я же тебе говорю: она не в своем уме, - сказала Кета. - Зачем, зачем? Затем, что
хочет в Мексику и на все готова, чтобы...
- Она звонила к нему домой! - Амбросио вскинул голову, и Кета увидела, что глаза его
подернуты пеленой безумия, немого, не находящего себе выхода ужаса. - Такое же письмо
получат твои родные, друзья, твои дети. Я им напишу то же, что жене написала. И твоим
служащим. И это - единственному человеку, который ей помогал неизвестно почему, который
ей добро делал.
- Она отчаялась, - сказала Кета громче. - Ей нужен был билет, ну и вот. Вынь да
положь.
- Вчера он ей его привез, - хрипел Амбросио. - Я тебя погублю, я тебя утоплю,
посмешищем сделаю. А он ей сам, лично, привез билет. Но ей мало. Она и вправду рехнулась,
требует еще сто тысяч. А? Ну, скажите же вы ей. Скажите, чтоб перестала его мучить. Скажите,
что это в последний раз.
- Ничего я ей больше не стану говорить, - пробормотала Кета. - Меня это не касается,
я знать ничего не знаю. Пусть они с Златоцветом хоть глотку друг другу перегрызут, их дело. Я
лезть не собираюсь. А ты-то что суетишься? Может, Златоцвет тебе расчет дал? Может, ты
потому грозишь, что надеешься: этот педераст простит тебе Амалию?
- Не надо придуриваться, - сказал Амбросио. - Не делайте вид, что не понимаете. Я не
ругаться с вами пришел, а поговорить. Расчета он мне не давал и сюда не посылал.
- Ты давно должен был сказать мне правду, - сказал дон Фермин. - Сказать, что у тебя
есть женщина, что она ждет ребенка, что хочешь жениться. Вот как ты должен был поступить,
Амбросио.
- Тем лучше для тебя, - сказала Кета. - Ведь ты столько времени виделся с ней
потихоньку, потому что боялся Златоцвета. Выходит, зря боялся. Он узнал и не уволил тебя.
Говорю тебе, полоумная сделала это не со зла. Не лезь, они сами разберутся.
- Он не выгнал меня, не рассердился, не ругал меня, - хрипел Амбросио. - Он
пожалел, он простил меня. Как вы не понимаете: такого человека нельзя мучить. Неужели не
понимаете?
- Да, Амбросио, неважные времена ты пережил и, должно быть, сильно меня
ненавидел, - сказал дон Фермин. - Приходилось скрывать это от жены - и столько лет.
Сколько, Амбросио?
- Я себя чувствовал полным дерьмом, передать даже не могу, - застонал Амбросио, с
силой ударив кулаком по спинке кровати. Кета вскочила.
- Ты, бедолага, думал, я рассержусь на тебя? - сказал дон Фермин. - Нет, Амбросио.
Забери отсюда Амалию, заводи семью, детей. Можешь работать у меня, сколько сам захочешь.
А про Анкон и про все прочее забудь.
- Он умеет тобой управлять, - пробормотала Кета, шагнув к двери. - Он знает, кто ты
есть. Я ничего не стану говорить Ортенсии. Сам скажи. А если еще раз попадешься мне на глаза
здесь или у меня дома - берегись.
- Ладно, ладно, я ухожу, больше не вернусь, не беспокойтесь, - вставая, сказал
Амбросио; Кета распахнула дверь, и снизу, из бара, в комнату ворвался разноголосый говор и
музыка. - Но последний раз прошу, поговорите с ней, посоветуйте ей, усовестите. Пусть
оставит его в покое.
Автобус он водил только три недели - дольше сам автобус не протянул. Однажды утром
на самом выезде из Яринакочи он задымил и сдох, ненадолго зайдясь в предсмертной
лязгающей икоте. Подняли капот, полезли в мотор. Отъездил, бедняга, сказал дон Каликсто,
хозяин. Как только понадобится шофер, дам тебе знать, Амбросио. А два дня спустя появился в
домике его владелец, дон Аландро Песо, и заговорил тихо, мирно: все знаю, все понимаю,
работу потерял, жену схоронил, несчастья так и валятся. Он очень сочувствует, но
благотворительностью заниматься не может, так что, Амбросио, освобождай помещение. В
уплату просроченной аренды дон Аландро согласился взять стол, кровать, колыбель, примус, а
остальное имущество Амбросио сложил в коробки и снес пока к донье Лупе. Увидевши, в
каком он расстройстве, она сварила ему кофе, сказала: ну, хоть за девочку ты не переживай, она
ее не бросит, будет с нею сколько понадобится. Амбросио поплелся к Панталеону, а тот еще из
Тинго-Марии не приехал. Появился он только к вечеру, увидел, что у дверей его сидит
Амбросио, ноги по щиколотку ушли в раскисшую землю. Попытался было приободрить его: ну,
ясное дело, живи, пока работы не найдешь. А найду ли, Панталеон? Да, действительно, с
работой у нас плохо, отчего бы Амбросио не попытать счастья в других краях? В Тинго,
скажем, или в Гуануко. Но Амбросио ему ответил, что слишком недавно померла Амалия, и
ребенок погиб, и потом, как ему скитаться по белу свету с девчонкой? Однако он все же
попытался зацепиться там, в Пукальпе. То разгружал баржи, то сметал паутину и морил крыс в
магазинах компании Вонг и даже мыл каким-то обеззараживающим раствором полы в морге, но
всего этого и на табак не хватало. Если б не Панталеон да не донья Лупе, он бы с голоду помер.
И пришлось ему в один прекрасный день предстать скрепя сердце перед доном Иларио: нет,
ниньо, не права качать, а просить. Все, дон, крышка мне, помогите чем можете.
- У меня вс
...Закладка в соц.сетях
