Жанр: Электронное издание
Llosa04
...мало того что дурак, так еще и язык распускаешь, - кричал он. -
Ты, значит, прилюдно обещал, что полиция со мной разберется, выведет меня на чистую воду?!
Вот, значит, как? Отлично. Вставай, пошли со мной.
- Я обедаю, - пробурчал Амбросио. - Куда это мне идти, дон?
- В полицию! - завопил дон Иларио. - Ты же хотел разобраться, вот пускай майор и
разберется, кто кому должен денег, тварь ты неблагодарная!
- Не надо так, дон Иларио, - попросил его Амбросио. - Вам кто-то наврал на меня.
Экий вы доверчивый. Присядьте-ка лучше. Не угодно ли вам будет пива выпить?
Амалия глядела на Амбросио и диву давалась: он улыбался и предлагал гостю стул.
Вскочила, опрометью вылетела из дому, а на огороде стало ее выворачивать. А из дому
доносилось: я сюда не пиво пить пришел, я желаю, чтоб все ясно стало, так что пусть Амбросио
встает и идет с ним к майору. А голос Амбросио звучал все тише, все слаще: да помилуйте, дон,
да как же можно ему не доверять, он всего лишь пожаловался на злосчастную свою судьбу.
- Ну, смотри, чтоб больше грозить мне не смел и собак на меня не вешал, - сказал ему
тогда, чуть успокоившись, дон Иларио. - Не моги мое имя трепать, а не то пеняй на себя.
Амалия видела, как он пошел к двери, а на пороге снова повернулся и как закричит: чтоб
ноги его в конторе не было, ему такая скотина в шоферах без надобности, в понедельник
можешь получить расчет. Значит, опять начались их беды. Но она злилась на Амбросио больше,
чем на этого дона Иларио, и бегом вбежала в комнату:
- Почему ты так себя вел, почему позволил так с собой обращаться?! Почему не пошел в
полицию, не заявил на него?!
- Из-за тебя, - сказал ей Амбросио, глядя как побитая собака. - Про тебя вспомнил. А
ты забыла? Ты уж не помнишь, почему оказались мы в Пукальпе? Вот потому я все и терпел от
него.
Тут она заплакала, стала просить у него прощения, а ночью опять началась у нее рвота.
- Дал он мне в возмещение расходов шестьсот солей, - сказал Амбросио. - Не знаю,
как мы жили на это целый месяц. Я работу искал. Но в Пукальпе легче золото найти. Наконец
устроился в Яринакоче водителем автобуса - за сущие гроши, только чтоб с голоду не
подохнуть. Ну, тут и последний удар подоспел.
Ну что, Савалита, был ты счастлив в первые месяцы брака, когда не только не виделся с
родителями, с Чиспасом и Тете, но и ничего про них не знал? Наверно, был, думает он, раз
позабылись и нужда и долги, а ведь черные полосы в жизни никогда не забываются. Наверно,
был, думает он. Наверно, эта монотонная и трудная жизнь, незаметно лишившаяся и
честолюбивых порывов, и восторга, и страсти, эта безбурная обыкновенность во всем, включая
постель, и была счастьем. С самого начала выяснилось, что в пансионе им жить плохо. Донья
Лусия позволила Ане готовить на кухне с тем условием, что она не будет ей мешать, и потому
они ели очень рано или совсем поздно. Очень скоро начались ссоры из-за ванной, из-за
гладильной доски, из-за щетки и веника, из-за простыней и занавесок. Ана попыталась опять
поступить в больницу, но место ее уже было занято, и пришлось ждать два или три месяца,
пока она не устроилась на полставки в клинику Дельгадо. Тогда начали подыскивать квартиру.
Возвращаясь из "Кроники", Сантьяго заставал Ану над разложенными по группам
объявлениями и, раздеваясь, выслушивал ее отчет о том, где она успела побывать и что ей
удалось посмотреть. Она находила в этом отраду, Савалита: отмечать в газете объявления,
звонить по телефону, задавать вопросы, торговаться, а после клиники - обегать пять-шесть
адресов. А их нынешнюю квартиру в Порте снял все-таки он. Сантьяго брал у кого-то интервью
и, поднимаясь из Бенавидеса по улице Диагональ, обнаружил ее: красноватый фасад дома,
крошечные домики, выстроившиеся по периметру посыпанного гравием треугольника,
зарешеченные оконца, балкончики, клумбы гераней. Висело объявление: сдается внаем. Они с
Аной долго колебались: восемьсот солей было дороговато. Но им так надоел пансион и распри
с доньей Лусией, что они решились. Постепенно обставили две пустые комнатки купленной в
рассрочку мебелью.
Если Ана работала с утра, Сантьяго, проснувшись часов в двенадцать, долго читал в
кровати, потом грел себе уже приготовленный завтрак, уходил в газету или шел что-нибудь
купить. Ана возвращалась к трем, они обедали, в пять он уходил на службу до двух часов ночи.
Ана листала журналы, слушала радио, играла в карты с немкой-соседкой: та жила одна, в
погожие дни загорала в купальнике и рассказывала о себе нечто совершенно несусветное: то
она была агентом Интерпола, то политэмигранткой, то выполняла в Перу таинственные задания
каких-то европейских концернов. По субботам, Савалита, у тебя был выходной, проходивший
по уже установившемуся канону: они просыпались поздно, обедали дома, шли в кино на
дневной сеанс, потом гуляли в парке Некочеа или по проспекту Пардо (о чем мы говорили,
думает он, о чем говорим?), стараясь выбирать самые малолюдные места, чтоб не встретиться с
Чиспасом, с Тете или с родителями, вечером ужинали в каком-нибудь дешевом ресторанчике
("Холмик", думает он, а в конце месяца - в "Гамбринусе"), а потом опять шли в кино - на
какую-нибудь премьеру, если хватало денег. Поначалу они старались, чтоб выходило поровну:
днем - мексиканская мелодрама, вечером - вестерн или детектив. А сейчас - только
мексиканские, думает он. Ты стал уставать, но в кино ходил, чтобы не ссориться с Аной или
потому что тебе вдруг сделалось безразлично что смотреть? В одну из суббот съездили в Ику,
повидаться с ее родителями. В гости не ходили и к себе не приглашали, друзей у них не было.
Ты больше не бывал с Карлитосом в "Негро-негро", Савалита, не смотрел за бесплатно
шоу в ночных клубах, не ходил в бордели. Его и не приглашали и не настаивали, а однажды
стали шутить: ты остепенился, Савалита, ты обуржуазился. Была ли счастлива Ана? Счастлива
ли она сейчас, ты счастлива, Анита? И он слышит голос в темноте после того, как они
разомкнули объятия: конечно счастлива, ты не пьешь, не шляешься по бабам, конечно я
счастлива, милый. Однажды Карлитос явился в редакцию пьяный - сильней, чем всегда,
присел на краешек стола Сантьяго и стал глядеть на него с молчаливым укором: только на этой
могильной плите, Савалита, вы с ним виделись и разговаривали. Через несколько дней Сантьяго
позвал его на обед. И Китаянку возьми, сказал он, думая, что скажет, что сделает Ана: нет, с
Китаянкой они в ссоре. Он пришел один, и обед тянулся напряженно и тягостно, Карлитосу
было явно не по себе, Ана поглядывала на него недоверчиво, и разговор замирал, не успев
завязаться. Больше Карлитос у них не бывал. Клянусь, что навещу тебя, думает он.
Мир тесен, Савалита, но Лима велика, а Мирафлорес бесконечен: шесть или восемь
месяцев они жили в одном квартале с родителями, с братом и сестрой и ни разу не встретились.
Однажды вечером, когда он в редакции дописывал какую-то заметку, его тронули за плечо: а-а,
конопатый, привет. Они пошли на Кольмену выпить кофе.
- В субботу у нас с Тете свадьба, - сказал Попейе. - Я затем и пришел.
- Знаю, читал в газете, - сказал Сантьяго. - Поздравляю, конопатый.
- Тете хочет, чтобы ты был ее свидетелем на регистрации, - сказал Попейе. - Ты ведь
не откажешься, правда? Вы с Аной должны быть на свадьбе.
- Разве не помнишь, какая сцена разыгралась тогда у нас дома? - сказал Сантьяго. -
Тебе разве неизвестно, что я с того дня ни с кем не вижусь?
- Да все уже давно улажено, мы уговорили сеньору Соилу. - Красноватое лицо Попейе
осветилось оптимистической братской улыбкой. - Она тоже хочет, чтобы вы пришли. Ну, про
отца я уж не говорю. Все хотят вас видеть и помириться наконец. Вот посмотришь, они будут
вокруг Аны на цыпочках ходить.
Они ее простили, Савалита. Дня не проходило, чтобы дон Фермин не спросил, где же
Сантьяго, отчего он у нас не бывает, отчего он обиделся на нас, чтобы не упрекнул мать, а
иногда по ночам приезжает на проспект Такны и сидит в машине напротив редакции, поджидая
тебя. Должно быть, много разговоров и споров, и много слез пролила мама, пока не свыклась с
мыслью о том, что ты женат и на ком женат. Видишь, Анита, они тебя простили: давайте
простим ей, что окрутила нашего мальчика, простим ей низкое происхождение и цвет кожи:
пусть приходит, ничего.
- Сделай это ради Тете и, главное, ради отца, - настаивал Попейе. - Ты же знаешь, как
он тебя любит. И он и Чиспас. Поверь мне, старина. Он только сегодня сказал мне: пусть
академик бросит выпендриваться и приходит.
- Я с радостью буду свидетелем Тете. - Видишь, Анита, и Чиспас тебя простил:
спасибо, Чиспас. - Только скажи заранее, где и что подписать.
- И надеюсь, вы с Аной будете у нас бывать, - сказал Попейе. - На нас-то тебе
обижаться не приходится, мы ведь тебе ничего плохого не сделали, верно? И Ана нам очень
понравилась.
- Тем не менее на свадьбу мы не придем, конопатый, - сказал Сантьяго. - Я вовсе не
сержусь ни на стариков, ни на Чиспаса. Но еще одной такой сцены мне не надо.
- Ну-ну-ну, не лезь в бутылку, - сказал Попейе. - У доны Соилы, как и у каждого, есть
свои предрассудки, но ведь она - добрейшей души человек. Ты очень огорчишь и обидишь
Тете, если не придешь.
Попейе уже ушел из фирмы, куда поступил по окончании университета, и вместе с тремя
приятелями открыл собственное дело, да ничего, помаленьку, грех жаловаться, уже появились
заказчики. Но сильней всего он занят не архитектурой и даже не невестой - тут он игриво
толкнул тебя в бок, Савалита, - а политикой. Все время сжирает, верно ведь?
- Политика? - заморгал Сантьяго. - Ты, конопатый, встрял в политику?
- "Белаунде - для всех и каждого!" - засмеялся Попейе, показывая на значок у себя
в петлице. - Ты не знал? Я даже попал в региональный комитет "Народного действия". Что ж
ты, газет не читаешь?
- Про политику не читаю, - сказал Сантьяго. - Ничего не знал.
- Профессор Белаунде преподавал у нас на архитектурном, - сказал Попейе. - На
следующих выборах он пройдет обязательно. Потрясающий человек.
- А что говорит твой отец? - сказал Сантьяго. - Ведь он по-прежнему представляет в
сенате одристов?
- У нас в семье - демократия, - засмеялся Попейе. - Иногда мы, конечно, с ним
спорим, но остаемся друзьями. Так ты не симпатизируешь Белаунде? Нас ведь ругают
леваками, ты по одному этому должен был бы поддержать его. Или ты все еще коммунист?
- Уже нет, - сказал Сантьяго. - Я - никто и ничего не желаю знать о политике. Она
мне вот где, твоя политика.
- Очень зря, - пожурил его Попейе. - Если все будут думать как ты, перемены в стране
никогда не наступят.
Когда же вечером он рассказывал об этом Ане, она слушала его очень внимательно, и
глаза ее горели любопытством: ну, разумеется, Анита, они ни на какую свадьбу не пойдут. Нет,
она-то, конечно, не пойдет, а вот он должен быть: ведь это твоя родная сестра, милый. А потом
еще скажут, что это она его не пустила, и еще пуще ее возненавидят, нет, ему непременно надо
пойти. Наутро - Сантьяго еще лежал в постели - на пороге неожиданно появилась Тете:
волосы накручены на бигуди и покрыты шелковой косынкой, стройная, в брючках, и очень
радостная. Казалось, Савалита, что она бывает здесь ежедневно: она хохотала, глядя, как ты
зажигаешь газ, чтобы согреть завтрак, она внимательнейшим образом обследовала обе
комнатки, сунула нос в книги и даже дернула цепочку слива, проверяя, как действует унитаз.
Все ей очень понравилось: тут у вас все домики как игрушечки, такие одинаковые,
разноцветные, такие чистенькие, такие хорошенькие.
- Пожалуйста, не устраивай тут беспорядка, - сказал Сантьяго. - Попадет от твоей
невестки мне. Сядь, поразговаривай со мной.
Тете присела на маленький шкаф с книгами, но продолжала с жадностью осматриваться
по сторонам. Ты любишь Попейе? Ну, конечно, что за идиотские вопросы, неужели бы она
пошла за него замуж, если бы не любила? Поживут немного у родителей конопатого, пока не
достроят дом, где те купили им квартиру. Медовый месяц? Сначала в Мексику, потом - в
США.
- Пришли открыточек, - сказал Сантьяго. - Всю жизнь мечтал путешествовать и
дальше Ики никуда не ездил.
- Ты даже не поздравил маму с днем рождения, а она так плакала, что мы чуть не
утонули в слезах, - сказала Тете. - Но все же надеюсь, в воскресенье вы с Аной будете у нас.
- Придется тебе удовольствоваться тем, что я буду твоим свидетелем, - сказал
Сантьяго. - Ни в церковь, ни домой мы не придем.
- Да брось ты свои глупости, академик, - со смехом сказала Тете. - Я уговорю Ану, и
ты останешься в дураках, ха-ха-ха! И сделаю так, что она придет на мой журфикс, вот увидишь.
И действительно, к вечеру Тете появилась у них снова, и Сантьяго, уходя в "Кронику",
видел, что они болтают как самые закадычные подруги. Когда же он вернулся, сияющая Ана
рассказала ему, что они провели вместе весь вечер, что Тете ужасно симпатичная и что она ее
уговорила. Но ведь правда же, милый, будет лучше, если они помирятся с его родителями?
Разве не так?
- Нет, - сказал Сантьяго. - Не так. Не будем об этом.
Но все оставшиеся дни они спорили об этом: ну, милый, ты набрался наконец духу, мы
идем? Ана ведь обещала Тете, что они придут, милый, и в субботу вечером они поссорились
всерьез и спать легли в ссоре. В воскресенье рано утром Сантьяго зашел в кафе на углу
позвонить.
- Где вы застряли? - сказала Тете. - Ана обещала прийти в восемь помочь мне.
Попросить Чиспаса, чтоб заехал за вами?
- Мы не придем, - сказал Сантьяго. - Я тебя целую, Тете. Не забудь про открыточки.
- Ты думаешь, идиот, я у тебя в ногах валяться буду? - сказала Тете. - Ты просто -
закомплексованный! Перестань дурить и приезжайте немедленно, или я тебя больше знать не
хочу.
- Не злись, а то подурнеешь, а на свадебных фотографиях ты должна быть красивой, -
сказал Сантьяго. - Целую тебя, Тете. Загляните к нам, когда вернетесь.
- Что ты строишь из себя ломаку-кривляку? - успела еще крикнуть Тете в трубку. -
Приходите с Аной, слышишь? Не валяй дурака, будет чупе с креветками.
Потом он зашел в цветочный магазин на Дарко и послал Тете корзину роз. От всей души
желаем сестре и брату счастья, Ана и Сантьяго, думает он. Ана дулась на него целый день и до
ночи с ним не разговаривала.
- Не из-за денег? - сказала Кета. - А из-за чего же? Ты боялся его?
- И боялся временами, - сказал Амбросио. - Но и жалел иногда тоже. Я был ему
благодарен, я его очень уважал. Даже дружба у нас была, хоть я и понимал, кто он и кто я.
Знаю, вы мне не верите, но это так. Честное слово.
- И ты не стыдился? - сказала Кета. - Людей? Друзей?
В полутьме она заметила его горькую улыбку; окно было открыто, но ветра не было, и в
неподвижной надышанной духоте комнаты его голое тело покрылось потом. Кета чуть заметно
отодвинулась, чтобы не касаться его.
- Друзья у меня дома остались, здесь ни одного так и не завел, - сказал Амбросио. -
Приятели были - вот вроде того малого, что возит теперь дона Кайо. Или Иполито, тоже
охранник. Они и не знали ничего. А и узнали бы - мне наплевать. Для них тут ничего такого
не было. Помните, я вам рассказывал, что Иполито выделывал над арестованными? Чего же
мне было стыдиться? Перед кем стыдиться-то?
- А я? - сказала Кета.
- И перед вами тоже, - сказал Амбросио. - Вы же не станете звонить об этом?
- Почему это не стану? - сказала Кета. - Ты же мне не платишь, чтоб я хранила твои
тайны.
- Почему? Потому, что вы не хотите, чтоб знали, что я к вам хожу, - сказал
Амбросио. - Потому и будете молчать.
- А если я все расскажу полоумной? - спросила Кета. - Что бы ты стал делать, если б
она разнесла это по всему городу?
В полутьме раздался его смех - тихий и вежливый. Он лежал на спине и курил, и Кета
смотрела, как плавают в неподвижном воздухе кольца дыма. Не слышно было голосов, и под
окнами не проносились машины, и только тикали часы на ночном столике - тиканье это то
пропадало, то вновь воспринималось слухом.
- Больше бы не пришел никогда, - сказал Амбросио. - И вы потеряли бы выгодного
клиента.
- Да, считай, уже потеряла, - сказала Кета. - Раньше ты приходил каждый месяц-два.
А сейчас? Сколько ты не был у меня? Пять месяцев? Больше? Это почему? Из-за Златоцвета?
- Полежать с вами немножко - это две недели работы, - объяснил Амбросио. - Я так
шиковать не могу. Да и вас не всегда застанешь. В этом месяце я три раза приходил, а вас все не
было.
- А что будет, если он узнает, что ты у меня бываешь? - сказала Кета. - Златоцвет.
- Вы его не за того принимаете, - поспешно и серьезно сказал Амбросио. - Он же не
убогий какой. И не самодур. Он - настоящий сеньор, я же вам говорил.
- Нет, ну все-таки, что будет, если он узнает? - настаивала Кета. - Что он с тобой
сделает, если я вот встречу его у полоумной, в Сан-Мигеле, да и скажу: так и так, Амбросио
тратит на меня все, что от тебя получает.
- Вы же видите только одну сторону, потому и ошибаетесь на его счет, - сказал
Амбросио. - А у него и другая есть. Он не деспот. Он - добрый, он - сеньор с головы до ног.
Он уважение вызывает.
Кета засмеялась громче, взглянула на Амбросио: он закуривал новую сигарету, и
вспыхнувшая спичка осветила на мгновение умиротворенные глаза, спокойно-серьезное лицо,
блестящий от испарины лоб.
- Он тебя переменил, - мягко сказала она. - Ты с ним не за деньги, не из страха. Тебе
нравится.
- Мне нравится быть его водителем, - сказал Амбросио. - У меня есть комната,
получаю я больше, все меня уважают.
- А когда он спускает штаны и говорит: "Давай приступай к своим обязанностям" -
тоже нравится? - засмеялась Кета.
- Все не так, как вы думаете, - медленно повторил Амбросио. - Это вы все
напридумывали. Все совсем не так.
- А если тебе противно, не хочется? - сказала Кета. - Вот со мной так бывает, но все
равно - ложусь, хоть и нет охоты, и мне все равно, но ведь от меня ничего особенного не
требуется. А ты-то как?
- От этого горько бывает, - пробормотал Амбросио. - И мне, и ему. Вы что, думаете,
мы - каждый день? Иногда даже и не каждый месяц. Это когда обычно у него что-нибудь
скверное случается. Я уж знаю. Стоит ему только в машину сесть, сразу смекаю: что-то у него
стряслось. Бледный такой становится, глаза западают, и голос такой странный, словно бы и не
его. В Анкон, он говорит. Или: поедем в Анкон. Или: отвези меня в Анкон. Я уже знаю. Всю
дорогу молчит, как немой. Вы бы его увидали в такие минуты, подумали бы: у него кто-то умер
или ему сказали, что жить ему до утра осталось.
- Ну, а что ты чувствуешь, когда он говорит "в Анкон"? - сказала Кета. - Тебе-то это
как?
- Вам противно ведь, когда дон Кайо велит: "сегодня вечером приезжай"? - очень тихо
спросил Амбросио. - Когда хозяйка вас зовет?
- Теперь уже нет, - засмеялась Кета. - Полоумная стала моей подругой. Мы с нею над
ним смеемся. Но ты, наверно, думаешь: вот мука моя начинается? И ты, наверно, его
ненавидишь?
- Я думаю о том, что будет, когда мы приедем в Анкон, и мне тошно делается, -
пожаловался Амбросио, и Кета увидела, что он прикоснулся к животу. - Вот здесь нехорошо
становится, крутить начинает. Мне тогда страшно и жалко, и злоба такая поднимается. И я
думаю: хоть бы сегодня одни разговоры были.
- Разговоры? - засмеялась Кета. - У вас и разговоры бывают?
- Он входит, лицо как у покойника, задергивает шторы, наливает, - тягуче и жалобно
сказал Амбросио. - И уж знаю: что-то его там грызет, сосет, точит. Он мне рассказывал,
понимаете? Раз даже видел, как он плачет.
- Давай поскорей вымойся, - нараспев выговорила Кета, глядя на него. - И что же он
делает? И что тебя заставляет делать?
- Он становится совсем белый, и голос у него обрывается, - пробормотал Амбросио. -
Он садится и мне говорит "садись". Спрашивает о всякой всячине, мы разговариваем. Ну,
больше-то он говорит.
- Он тебе говорит о бабах, рассказывает всякую похабень, показывает фотографии,
журнальчики всякие, да? - допытывалась Кета. - Мне вот только лечь да ноги раскинуть. А
тебе-то, тебе-то?
- Я ему рассказываю о себе, - жалобно проговорил Амбросио. - Как я в Чинче жил,
про детство, про мамашу. Про дона Кайо он все выспрашивал. И вообще обо всем. Я начинаю
чувствовать, будто мы с ним - друзья. Понимаете?
- И страх твой проходит, и неловкость, - сказала Кета. - Он играет с тобой, как кошка
с мышкой. Ну, а ты-то, ты-то?
- Он о себе говорит, о своих заботах, - бормотал Амбросио. - И пьет, пьет. И я тоже. И
по лицу вижу - что-то его точит, покоя не дает.
- А ты с ним на "ты"? - сказала Кета. - В эти-то минуты отваживаешься?
- С вами-то не отваживаюсь, хоть и лежу в этой постели второй год, - пожаловался
Амбросио. - Он выкладывает все свои печали, обиды, - и про дела, и про политику, и про
детей. Говорит, говорит, и словно бы вижу все, что у него в душе творится. Он говорит, ему
стыдно, понимаете?
- А почему он плачет? - сказала Кета. - Оттого, что ты?..
- И так часами, часами, - продолжал Амбросио. - Он говорит, я слушаю, потом я
говорю, а слушает он. И все пьем, пьем, пьем, пока не чувствую, что больше ни единого
глоточка в меня не влезет.
- Значит, он тебя накачивает, - сказала Кета. - Иначе не возбудит.
- Он подсыпает что-то в стакан, - прошептал Амбросио слабо, еле слышно, и Кета
взглянула на него: он лежал, прикрыв лицо сгибом локтя, словно загорал на пляже. - В первый
раз я заметил это, и он понял, что я заметил. И понял, что я испугался. Что это такое, дон?
- Ничего, это называется "йобимбина", - сказал дон Фермин. - Смотри, я и себе
насыпал. Пей смело, твое здоровье.
- А иногда ничего не помогает - ни зелье это, ни выпивка, ничего, - жаловался
Амбросио. - И он это понимает, я же вижу. Глаза у него делаются такие, что заплакать впору,
и голос. И пьет, пьет, пьет. И я видел, как он начинал плакать. Понимаете? Он тогда говорит
"уходи" и запирается у себя в комнате. И там разговаривает сам с собой, иногда даже кричит.
Он от стыда словно бы ума решается.
- Он сердится на тебя? Ревнует? - сказала Кета. - Он думает, что...
- Ты не виноват, не виноват, - простонал дон Фермин. - И моей вины здесь нет.
Мужчину к мужчине не тянет, я знаю.
- И становится на колени, понимаете? - простонал Амбросио. - И жалуется, и чуть не
плачет. Дай мне, говорит, быть тем, кто я есть, дай мне быть блядью, Амбросио. Понимаете? Он
унижается, он страдает. Позволь мне коснуться тебя, позволь тебя поцеловать - это он - мне,
он - меня. Понимаете? Хуже бляди. Понимаете?
Кета медленно засмеялась, перевернулась на спину, вздохнула.
- И тебе его жалко, - пробормотала она с глухой злобой. - А мне жаль тебя.
- Бывает, что и так тоже - ничего, - простонал еле слышно Амбросио. - Я думал, он
рассердится, разъярится, скажет: а пошел-ка ты. Но нет. Да-да, говорит, ты прав, иди, оставь
меня одного, приедешь через два часа. А иногда - или через час.
- Ну, а когда ты можешь его ублажить? - сказала Кета. - Он рад, да? Лезет за
бумажником и...
- Тогда ему тоже стыдно, - простонал Амбросио. - Он уходит в ванную, запирается и
сидит там. А я - в другую, душ принимаю, намыливаюсь. Там и вода горячая, и все.
Возвращаюсь, а его все нет. Он часами, часами купается, моется, одеколоном обливается.
Выходит весь белый и - ни словечка. Скажет только: спускайся, жди в машине, я сейчас. Я
выйду в центре, скажет, не хочу, чтобы мы вернулись домой вместе. Стыдится, понимаете?
- И не ревнует? - сказала Кета. - Думает, что с бабами ты не спишь?
- Он никогда меня об этом не спрашивает, - сказал Амбросио, открыв лицо. - Ни что я
в выходной делаю, и вообще ничего, разве только сам расскажу. Но я-то знаю, что он
почувствует, если узнает, что у меня бывают женщины. Но это не ревность, понимаете? Он
стыдится, стыдится и боится, что узнают. Он ничего мне не сделает и не рассердится даже.
Скажет только "уходи", вот и все. Я знаю, что это за человек. Он не из тех, кто может обругать
там, оскорбить, он просто не умеет этого. Он будет страдать, и все равно - ничего. Понимаете?
Он - настоящий сеньор, а не то, что вы думаете.
- Он мне отвратительней, чем Кайо-Дерьмо, - сказала Кета.
Она была уже на восьмом месяце, когда однажды ночью почувствовала, что болит спина,
и мрачный спросонья Амбросио растер ее, помассировал. Как огнем жгло, а слабость была
такая, что, когда захныкала Амалита-Ортенсия, она расплакалась от одной мысли, что надо
подняться и подойти к ней. А когда села на кровати, увидела, что и простыни и матрас - в
густо-коричневых пятнах.
- Она подумала, что ребеночек умер у нее в утробе, - говорит Амбросио. -
Почувствовала недоброе, заплакала и заставила меня сейчас же вести ее в больницу. Да не
бойся, не бойся, все будет в порядке.
Опять выстояли обычную очередь, разглядывая коршунов на крыше морга, а доктор
сказал: давай-ка мы тебя положим прямо сейчас. Почему, доктор, из меня потекло так? А он:
мы должны будем немножко ускорить роды. Как это ускорить, доктор? А он: ничего-ничего,
это неопасно.
- Вот она и осталась в больнице, - говорит Амбросио. - Я принес ее вещи, за
девчонкой попросил присмотреть донью Лупе, а сам поехал в рейс. Днем опять заглянул к ней.
Ее к тому времени всю уже искололи, живого места не было. Положили Амалию в общую
палату: кровати и топчаны стояли там так тесно, что навещавшим больных и присесть было
негде. Все утро Амалия смотрела в широкое окно на крыши квартала, тянувшегося за моргом.
Донья Лупе с Амалитой-Ортенсией пришла ее проведать, но сиделка сказала, чтоб девочку
больше не приводила. Она попросила донью Лупе присмотреть, как будет время, за Амбросио,
и та сказала: о чем разговор, конечно, я ему и обед сготовлю.
- Сестра мне сказала, что ей вроде бы должны операцию делать, - говорит
Амбросио. - Это опасно? Нет, не опасно. Обманули меня, понимаете, ниньо?
От уколов стало не так больно, и жар спал, но все равно целый день пачкала она простыни
чем-то коричневым, так что сиделка трижды меняла ей белье. Тебе, кажется, операцию будут
делать, сказал ей Амбросио. Она испугалась: нет, не надо, зачем это. Да нужно, нужно, глупая.
Тогда она заплакал
...Закладка в соц.сетях
