Жанр: Электронное издание
Llosa04
...мякло, и напряжение, державшее Кету, ослабело.
- Я знала, что это вы, я вас узнала, - сказал она, пытаясь улыбнуться. - Просто...
- Просто стакан у тебя пустой, - дружелюбно сказала женщина. Поднялась
зыбко-плавным, волнообразным движением и посмотрела на Кету восторженно, ликующе,
благодарно. - Я тебя обожаю. Давай налью. Кайо, ты слышал, слышал?
Покуда она скользила к бару, Кета повернулась к Кайо. Он сидел серьезный и, казалось,
погружен в раздумье, поглощен важными, тайными думами, витает где-то далеко-далеко
отсюда, и она подумала: что за бред, и подумала: ненавижу тебя. Когда женщина подала ей
стакан, она наклонилась и тихо спросила: где тут у вас?.. Да-да, конечно, пойдем, покажу. Кайо
не смотрел на них. Кета поднималась по лестнице следом за женщиной, а та крепко держалась
за перила и осторожно нашаривала ногой ступени, и Кете пришло в голову: она меня оскорбит,
теперь, когда мы остались вдвоем, выкинет меня вон. Сейчас предложит денег, чтоб я ушла,
подумала она. Муза отворила какую-то дверь, уже без смеха указала внутрь, и Кета торопливо
пробормотала "спасибо". Но за дверью оказалось не ванная, а спальня, да такая, что только во
сне или в кино увидишь: зеркала, ворсистый ковер, опять зеркала, ширма, черное покрывало с
вытканным на нем желтым огнедышащим зверем, еще зеркала.
- Там, в глубине, - услышала Кета за спиной нетвердый и нетрезвый, но нисколько не
враждебный голос. - Вот в ту дверь.
Кета вошла в туалетную, заперлась и перевела дыхание. Что все это значит, что за игры
они затеяли? Посмотрелась в зеркало: с ее сильно накрашенного лица еще не сошли
растерянность, страх, волнение. Она пустила воду, села на бортник ванны. Так это Муза его...
они позвали ее для... и Муза знает, что?.. Кета спохватилась, что за нею могут подсматривать в
замочную скважину, подошла к двери, сама заглянула в это отверстьице: кусочек ковра,
какие-то тени. Кайо-Дерьмо, не надо было приезжать, надо бежать. Муза-Дерьмо. Кета
испытывала ярость, смущение, унижение - и еще ей было смешно. Она еще пробыла минутку
в ванной, переступая на цыпочках по белому кафелю в голубоватом фосфоресцирующем
свечении, исходившем от ванны, пытаясь как-то собрать разбегавшиеся мысли, но только
больше запуталась. Дернула за цепочку слива, поправила перед зеркалом волосы и, набрав
побольше воздуху, отворила дверь. Женщина ничком лежала на кровати, и Кета, увидев ее тело,
казавшееся особенно белым на иссиня-черном блестящем покрывале, на секунду обо всем
забыла, засмотрелась. Но женщина уже вскинула на нее глаза. Медленно, изучающе осмотрела,
обволокла неспешным взглядом с ног до головы - без улыбки, без гнева. Взгляд ртутно
поблескивающих пьяных глаз был заинтересованным и в то же время -
отстраненно-бесстрастным, оценивающим.
- Можно все-таки узнать, зачем меня позвали? - Кета, собравшись с духом, решительно
шагнула вперед.
- Ну-ну-ну, только не хватало, чтоб и ты рассердилась. - С лица Музы вмиг сбежала
серьезность, посверкивающие глаза заискрились смехом.
- Я не сержусь, я не понимаю. - Кете казалось, что зеркала, напирая со всех сторон,
перебрасывают ее друг другу, подкидывают к потолку и швыряют наземь. - Скажите, зачем
меня привезли сюда.
- Ну хватит дурака валять, называй меня на "ты", - прошептала женщина и, как червяк,
одним гибким движением собрав и тотчас распустив все тело, подвинулась на кровати, и Кета
увидела просвечивающие сквозь чулки накрашенные ногти. - Ты же знаешь, как меня зовут.
Ортенсия. Иди сюда. Сядь. Не ломайся.
Ни злости, ни прежнего дружелюбия не было в ее голосе, которому опьянение придавало
особое спокойствие и какой-то уклончивый тон. Теперь она не скользила взглядом, а смотрела
пристально. Приценивается, что ли, подумала Кета. Секунду поколебавшись, она присела на
край кровати, каждой клеткой тела ощущая тревогу. Ортенсия, подперев голову рукой, лежала
небрежно и расслабленно.
- Отлично понимаешь, зачем, - сказала она без злости, без горечи, и в том, как
неторопливо падали ее слова, таился отзвук какой-то непристойной шутливости, и в глазах ее
появился новый блеск, как ни старалась она его спрятать, и Кета подумала: чего она? А глаза
были большие, зеленые, с длинными, вроде бы не накладными ресницами, отбрасывавшими
тень на веки, а губы - влажные и сочные, а шея - гладкая и напряженная, с проступившими
под кожей тонкими голубыми жилками. Кета не знала, что думать, что говорить: что? Ортенсия
откинулась назад, засмеялась, словно наперекор самой себе, закрыла лицо ладонями, потом
хищно распрямилась и вдруг ухватила Кету за кисть руки: отлично знаешь, зачем. Как клиент,
подумала удивленная, замершая Кета, точно как клиент, глядя на белые пальцы с кровавым
маникюром, шмыгающие по ее смуглой коже, и Ортенсия теперь вглядывалась в нее уже
откровенно, уже с дерзким вызовом.
- Я лучше пойду, - с запинкой, тихо, потерянно сказала Кета. - Вы же хотите, чтоб я
ушла?
- Знаешь, - женщина по-прежнему крепко держала ее за руку, придвинулась, голос стал
низким и чуть хрипловатым, и Кета чувствовала теперь тепло ее дыхания, - знаешь, я так
боялась, что ты окажешься старой, страшной, грязной.
- Вы хотите, чтоб я ушла, - глупо повторила Кета, трудно дыша. - Вы меня позвали,
чтоб?..
- Но нет. - Она придвинулась еще ближе, и Кета увидела плещущую в глазах радость и
двигающиеся губы, которые словно становились от каждого слова еще влажней. - Ты
молоденькая и красивая. И чистенькая. - Она ухватила Кету и за другое запястье. Она
смотрела на нее бесстыдно и весело-насмешливо, потом изогнулась, приподнялась, прошептав
- ты меня всему научишь, - и повалилась на спину, снизу вверх глядя на нее широко
раскрытыми, ликующими глазами, улыбаясь и повторяя как в бреду - называй меня на "ты",
говори мне "ты", какое же "вы", если будешь спать со мной, правда ведь? - и, не выпуская
рук Кеты, мягко, но настойчиво тянула, притягивала ее к себе, заставляя склониться и лечь
сверху. Научу? - подумала Кета, - мне тебя учить? - уступая, поддаваясь, чувствуя, что
растерянность ее исчезает, смеясь.
- Ага, - произнес за спиной голос, словно пробивающийся из-под коры брюзгливого
безразличия. - Я вижу, вы уже подружились.
Он проснулся с чувством волчьего голода: голова не болела, но спину все еще кололо в
нескольких местах и как бы сводило судорогой. Палата была маленькая, холодная, пустая: окно
выходило в сводчатую галерею, по которой прохаживались монахини и сестры. Принесенный
завтрак он проглотил с жадностью.
- Больше нельзя, - сказала сиделка. - Если хотите, могу принести еще одну булочку.
- Булочку и чашку кофе с молоком, - сказал Сантьяго. - У меня со вчерашнего полдня
крошки во рту не было.
Сиделка принесла не бутылку, а еще один полный завтрак и осталась в палате, глядя, как
он ест. Помнишь, Савалита: такая смуглая, такая тонкая, в безупречно белом одеянии без
единой морщинки, в белых чулках и в белой наколке на коротко, "под мальчика", остриженных
волосах, она стояла на стройных ногах у кровати, изящная как манекен, и улыбалась, показывая
хищные зубки.
- Так вы, значит, журналист? - Глаза у нее были живые, дерзкие, и говорила она бойко,
полушутливо, словно не очень задумываясь над смыслом слов. - Как же это вас угораздило?
- Ана, - говорит Сантьяго. - Да, очень молоденькая. На пять лет моложе меня.
- Вы ничего себе не сломали, но от такой встряски человек, бывает, дурачком
становится, потому вас и положили на обследование, - засмеялась сиделка.
- Что ж вы меня огорчаете? - сказал Сантьяго. - Вы должны укреплять дух пациента, а
вы вон что.
- А почему вы сказали, что в папаши не тянет? - говорит Амбросио. - Если б все так
рассуждали, у нас в Перу люди бы перевелись.
- И, значит, в "Кронике" работаете? - повторила она, стоя у двери и держась за нее
рукой, словно собираясь шагнуть за порог, но собиралась она уже минут пять. - Наверно, это
очень интересно - быть журналистом, а?
- Хотя я вам, ниньо, так скажу, - говорит Амбросио. - Когда узнал, что мне придется
стать отцом, тоже сначала запаниковал. К этому не сразу привыкаешь.
- Занятно, но есть свои неудобства, - сказал Сантьяго. - В любой момент можно
сломать себе шею. У меня к вам просьба. Вы не могли бы кого-нибудь послать за сигаретами?
- Больным курить нельзя, это запрещается, - сказала она. - Пока вы здесь, придется
воздержаться. И хорошо: хоть немножко продышитесь.
- Я умираю без курева, - сказал Сантьяго. - Ну, пожалуйста. Ну, вы же добрая.
- А жена ваша как полагает? - говорит Амбросио. - Я уверен, она бы хотела
ребеночка. Нет такой женщины, которая не хотела бы мамой стать.
- А что мне за это будет? - сказала она. - Фотографию мою напечатаете в газете?
- Наверно, ты прав, - говорит Сантьяго. - Но она добрая и не хочет меня огорчать.
- Доктор узнает - убьет, - сказала сиделка с видом заговорщицы. - Только чтоб
никто не видел, а окурок бросьте в горшок.
- Вот кошмар-то, это же "Кантри", - кашляя, сказал Сантьяго. - И вы курите эту
пакость?
- Ну и привереда, - сказала она, смеясь. - Я вообще не курю. Это я украла, потакая
вашим дурным привычкам.
- В следующий раз украдите "Насьональ Пресиденте", и, клянусь, ваша фотография
появится в светской хронике, - сказал Сантьяго.
- Я ее стащила у доктора Франко, - с гримаской сказала она. - Скажите спасибо, что
не попали к нему в руки. Он у нас самый противный и безжалостный. Он бы вам обязательно
клистир закатил.
- Чем вам не угодил бедный доктор Франко? - сказал Сантьяго. - Вы что, влюблены в
него?
- Скажете тоже, из него песок сыплется. - На щеках у нее появились ямочки, она
раскатилась быстрым, пронзительным, дробным смешком. - Ему лет сто.
Все утро его возили из кабинета в кабинет, делали снимки, брали анализы: мрачный врач,
принимавший его накануне, подверг его почти полицейскому допросу. Кажется, все кости
целы, но мне, молодой человек, не нравятся эти боли в спинной области, подождем снимков. В
полдень пришел Ариспе: я стоял насмерть, Сантьяго, никаких сообщений об аварии не
появилось, представляю, как бы ты меня покрыл в противном случае, главный редактор велел
ему кланяться, пусть остается в клинике столько времени, сколько нужно, газета может себе
позволить такую роскошь, и жалованье ему будет идти, так что можно заказывать банкет в
"Боливаре", так что, Савалита, в самом деле ничего твоим не сообщать? Нет, не надо, отец
перепугается до смерти, к тому же - ничего серьезного. Днем заглянули Перикито и Дарио:
оба отделались синяками и были очень довольны. Им дали два дня отгулов, и сегодня вечером
они собирались на какую-то пьянку. Потом пришли Солорсано, Мильтон, Норвин, а уже под
вечер явились Китаянка и Карлитос - оба были похожи на людей, которых долго мотало по
волнам после кораблекрушения, оба - трупного вида и обсосанные, как леденцы.
- Ну и ну, - сказал Сантьяго. - Вы что, так с той ночи и не останавливались?
- Мы и сейчас не останавливаемся. - Театрально зевнув, Китаянка осела на пол возле
кровати, сбросила туфли. - Я даже не знаю, какое сегодня число и который час.
- Двое суток нога моя не ступала в "Кронику", - сказал Карлитос - пожелтевший,
красноносый, с остекленело-счастливыми глазами. - Я позвонил Ариспе сказать, что у меня
приступ язвы, а он мне сообщил, что вы перевернулись. Мы специально пришли попозже,
чтобы не встретиться ни с кем из редакции.
- Привет тебе от Ады-Росы, - захохотала Китаянка. - Она еще не приходила тебя
проведать?
- Про Аду-Росу - ни слова, - сказал Сантьяго. - В ту ночь она превратилась в сущую
пантеру.
Но Китаянка перебила его своим гремящим, как водопад, смехом: да-да, они в курсе, она
наутро сама им все рассказала. Надо ж знать, с кем дело имеешь: с нею - всегда так, доведет
до крайности, а в последнюю минуту - задний ход, она же сумасшедшая, ей нравится дразнить
вашего брата. Китаянка судорожно сгибалась от хохота, всплескивала руками, как тюлень -
ластами. Губы у нее были накрашены сердечком, замысловатая высокая прическа придавала
лицу настырно-надменное выражение, и вся она в тот вечер была сплошным преувеличением:
слишком размашисты движения, слишком обтянуты бедра и груди, слишком подчеркнуты все
пороки и недостатки. Подумать только, а Карлитосу все это нравилось и причиняло мучения,
думает он, от этого зависело его душевное спокойствие, его тоска.
- Она прогнала меня спать на ковер, - сказал Сантьяго. - Даже после нашей аварии у
меня так не ныли все кости, как после этой ночевки у тебя на полу.
Карлитос и Китаянка, болтая, просидели у него около часа, а как только удалились, в
палату тут же вошла сиделка: по губам ее порхала лукавая улыбка, а во взгляде было нечто
сатанинское.
- Ну и ну, вот с кем вы компанию водите, - сказала она, оправляя ему подушки. - Эта
Мария Антониета Понс - не из "Бим-бам-бом"?
- Неужели и вы смотрите их танцы, - сказал Сантьяго. - Быть не может.
- По фотографиям узнала, - сказала она, издав змеиный шип, означавший смешок. -
Ада-Роса тоже оттуда?
- Ах, так вы подслушивали, - засмеялся Сантьяго. - Мы, наверно, несли черт знает
что?
- Да уж, особенно эта дамочка, мне пришлось зажать уши, - сказала сиделка. - А ваша
подружка, ну, та, что прогнала вас спать на ковер, она тоже так ругается?
- Еще похлеще, - сказал Сантьяго. - Только она никакая не моя.
- До чего невинный вид, кто б подумал, что бандит? - изнемогая со смеха,
продекламировала она.
- Ну, завтра-то меня выпишут? - сказал Сантьяго. - Очень бы не хотелось застрять тут
на субботу и воскресенье.
- Вас не устраивает мое общество? - сказала она. - Я же буду с вами, чего ж вам еще?
Как раз мое дежурство. Но теперь, когда я узнала, что вы крутите романы с танцовщицами,
доверия у меня к вам - никакого.
- А что вы имеете против танцовщиц, - сказал Сантьяго. - Танцовщицы что - не
люди?
- Да? - Глаза ее искрились. - Ну конечно, конечно, вам и карты в руки, вам ли не
знать?
Так это начиналось, Савалита, так это продолжалось: шуточки, заигрывания. Ты думал:
какая кокетка, вот повезло, что попалась такая сиделка, поможет время убить, жалко, думал ты,
могла бы быть и покрасивей. Но почему именно на ней, Савалита? Она появлялась в палате
ежеминутно - приносила еду и болтала до тех пор, пока не приходила монахиня или старшая
сестра, и тогда она спешно начинала поправлять простыни или с комично деловым видом
совала тебе в рот градусник. Хохотала и беспрестанно поддразнивала тебя. И невозможно было
понять, что крылось за ее невероятным всеохватным любопытством - а где учат на
журналиста? а как пишут статьи? а как вы работаете? - искренний интерес или стратегический
замысел, и было ли оно бескорыстным и спортивным, или ты ей и вправду понравился, или ты
ей, как она тебе, помогал коротать время. Родилась она в Ике, жила неподалеку от площади
Болоньези, несколько месяцев назад окончила школу медсестер, а в этой клинике проходила
свою годичную стажировку. Она была словоохотлива и услужлива, тайком проносила тебе
покурить и газеты. В среду доктор сказал, что рентгенограмма ему не нравится и что его будет
смотреть специалист. Специалиста звали Маскаро, и он, едва скользнув вялым взглядом по
снимкам, сказал: не годятся, надо новые. В субботу вечером появился со свертком под мышкой
угрюмый и опечаленный Карлитос: поссорились, поссорились, теперь уж навсегда. Помнишь,
Савалита, он принес какую-то китайскую снедь: меня с нею не выставят? Сиделка раздобыла
им тарелки и вилки, посидела и даже отведала особым образом сваренного риса. Когда время
посещения истекло, разрешила Карлитосу побыть еще и сказала, что потом незаметно его
выведет. Карлитос принес и бутылку без этикетки, и на втором глотке начал проклинать
"Кронику", Китаянку, Лиму и весь белый свет, чем сильно скандализовал Ану. В десять она с
трудом увела его, но потом вернулась за вилками и уже с порога подмигнула: желаю тебе
увидеть меня во сне. Ушла, наконец, и Сантьяго услышал в коридоре ее смех. В понедельник
консультант посмотрел новые снимки и разочарованно произнес: да вы здоровей меня. У Аны
был выходной. Ты, Савалита, оставил ей у привратника записку. Большое спасибо за все,
думает он, как-нибудь на днях позвоню.
- А кем он был, этот самый дон Иларио? - говорит Сантьяго. - Помимо того, что
ворюга?
Амбросио вернулся от дона Иларио Моралеса слегка под хмельком. Поначалу этот хмырь
напустил на себя важность, рассказывал он Амалии, увидел цветного и решил, что я - без
гроша, ему и в голову прийти не могло, что Амбросио хочет войти в дело на равных, а вовсе не
собирается клянчить у него должностенку. Да нет, наверно, он просто вернулся из
Тинго-Марии усталым, потому и принял тебя так нерадушно. Может, и так, Амалия: первым
делом он, отдуваясь, как жаба, и матерясь через каждое слово, стал рассказывать, что грузовик,
который он пригнал из Тинго-Марии, восемь раз застревал на размытых паводком дорогах, и
что ехал он, трам-тарарам, тридцать пять часов. Всякий другой бы на его месте оказал
внимание, сказал бы - пойдем, поставлю тебе пива - но только не дон Иларио, нет, Амалия.
Да может, он просто не пьет, утешала его Амалия.
- Да где-то к пятидесяти, - говорит Амбросио. - Помню, все время в зубах ковырял.
Дон Иларио принимал его в своей засиженной мухами, ветхой конторе на Пласа-де-Арас
и не предложил даже сесть. Так и держал его на ногах, пока читал письмо Лудовико, и только
дочитав, кивнул на стул, но тоже - не больно-то приветливо, а с таким видом, что, мол, делать
нечего. Оглядел его с головы до ног и наконец удостоил вопросом, позволил рот раскрыть: ну,
как там этот недотепа Лудовико?
- Сейчас - очень хорошо, дон, - сказал ему Амбросио. - Его произвели наконец, а то
он столько лет мечтал о звании. В гору пошел: он заместитель начальника отдела по
расследованию убийств.
Но он, Амалия, ни вот на столечко не обрадовался добрым вестям, а пожал плечами,
поскреб свой черный зуб длиннющим ногтем на мизинце, сплюнул и сказал: поди пойми его.
Потому что Лудовико, хоть и приходился ему родным племянником, родился дурнем и
неудачником.
- Оборотистый, - говорит Амбросио. - Три дома в Пукальпе, жена, и кучу ребятишек
наплодил.
- Ну, ладно, теперь скажите, чего вам от меня надо, - пробурчал наконец дон
Иларио. - Чем намерены заниматься у нас в Пукальпе?
- Работать, - сказал ему тогда Амбросио. - Вам же Лудовико написал.
Дон Иларио захохотал пронзительно - вроде как попугаи кричат - весь заколыхался.
- Да вы в своем уме? - сказал он, яростно ковыряя в зубах. - Нет на свете места хуже
Пукальпы для тех, кто хочет найти работу. Вы разве не видали, сколько швали бродит по
улицам, руки в карманы? Здесь восемьдесят процентов праздно шатается, потому что работы
нет. Разве что киркой махать на ферме или вот - военные шоссе прокладывают, можно к ним.
Но это тоже - не вдруг делается, и пойти туда можно только с голодухи. Здесь вам не светит.
Так что уматывайте поскорее назад, в Лиму.
Он тогда, Амалия, очень захотел послать его подальше, но сдержался, приятно улыбнулся
и предложил: не выпить ли нам с вами пивка где-нибудь? Очень жарко у вас, освежились бы, а
заодно и поговорили. Иларио этот очень удивился, Амалия, понял наконец, что держал
Амбросио не за того. Пошли они тогда на улицу Комерсио, сели в "Золотом петухе", спросили
пива похолодней.
- Я, дон, приехал не работу у вас просить, - сказал ему Амбросио, - а предложить вам
дело.
Дон Иларио потягивал пиво медленно, поглядывал на Амбросио внимательно. Потом
поставил кружку на стол, поскреб морщинистый сальный зоб, сплюнул на улицу и стал
смотреть, как жаждущая земля вбирает слюну.
- Ага, - заговорил он неторопливо, кивая в такт словам, а обращался словно к
висевшему над столиком жужжащему рою мух. - Однако для дела, друг мой, нужен капитал.
- Понятное дело, - сказал ему Амбросио. - Есть у меня немножко прикопленных. Вот
я и хотел узнать, не поможете ли вложить их повыгодней. Лудовико говорил: дядя мой -
человек в высшей степени понимающий.
- Подольстился, значит, - засмеялась Амалия.
- Его сразу - как подменили, - сказал Амбросио. - По-человечески стал
разговаривать.
- Ох уж этот Лудовико, - захохотал тогда дон Иларио; добрая душа: откуда что взялось
- такой добряк. - Но он вам сказал чистую правду. Одни рождаются летчиками, другие -
певцами. А я создан дела делать.
Он улыбнулся Амбросио не без лукавства: правильно сделал, что ко мне пришел, он его
пристроит к месту. Уж он-то придумает что-нибудь, чтоб денежки к деньгам шли. И вдруг, с
бухты-барахты: пойдем-ка поедим, проголодался что-то. Понимаешь, Амалия, ведь это что за
народ - сразу и есть захотел, и пить.
- Жил он во всех трех своих домах одновременно, и ходили мы с ним из одного в другой,
из другого - в третий, - говорит Амбросио. - А потом я узнал, что у него и в Тинго-Марии
тоже жена и дети. Можете себе представить?
- Но ты же мне до сих пор не сказал, сколько у тебя отложено, - отважилась спросить
Амалия.
- Двадцать тысяч, - сказал дон Фермин. - Да-да, это твои, это тебе. Они тебе помогут
исчезнуть, дурень, исчезнуть и начать все сначала. Не надо плакать, Амбросио. Ступай, ступай.
Помоги тебе Бог.
- Он закатил мне обед на славу, взяли еще полдюжинки, Амалия, - сказал ей
Амбросио. - И за все он платил.
- В делах самое главное - знать, на что можешь рассчитывать, - говорил дон
Иларио. - Тут как на войне. Представлять надо ясно, какие силы поднимаешь в атаку.
- На сегодня мои силы - пятнадцать тысяч, - отвечал ему Амбросио. - В Лиме у меня
есть еще немножко, так что если дело мне подойдет, привезу попозже.
- Негусто, - задумчиво и старательно шарил во рту дон Иларио. - Но для начала и это
сгодится.
- Как же не начать воровать при таком семействе, - говорит Сантьяго.
Амбросио, видите ли, дон, подошло бы что-нибудь связанное с транспортом, потому что
он шофер, это уж его стезя. А он, Амалия, улыбался, когда я заговорил про фирму
"Транспортная Компания Моралеса", и объяснил, что существует дело уже пять лет, что у него
два грузовичка и три фургончика, которые возят пассажиров из Пукальпы в Тинга-Марию и
обратно. Но работа, Амбросио, та еще: тут не шоссе, а форменная топь, ни скаты, ни моторы
долго не служат - все в клочья. Но ничего, дело идет, не хиреет.
- Вот если б вы мне дали грузовичок, - сказал ему Амбросио. - На первый взнос у
меня хватит. А остальное погасится - отработаю.
- Это что же, значит, я своими руками конкурента себе сделаю, - ласково засмеялся
тогда дон Иларио.
- Пока не договорились, - сказал Амбросио. - Завтра опять встретимся.
Встретились назавтра, а потом послезавтра, а потом и на следующий день, и каждый раз
Амбросио возвращался домой навеселе и дышал на нее пивным перегаром: ну и здоров же пить
этот дон Иларио. Через неделю пришли к соглашению: Амбросио будет водить полугрузовичок
за пятьсот солей жалованья плюс десять процентов за билеты и войдет компаньоном в одно
дело, надежное и верное. Какое дело? - спросила Амалия, увидев, что он мнется.
- Похоронное бюро "Безгрешная душа", - сказал ей Амбросио. - Мы его покупаем за
тридцать тысяч, дон Иларио говорит: просто даром. Да мне и делать-то ничего не надо, и
покойников видеть я не буду, дон Иларио все берет на себя, а мне каждые полгода - мою долю
прибылей. Ну, что ты? Что тут плохого?
- Да нет, плохого ничего, - сказала ему Амалия, - сама не знаю. Наверно, потому что
деток хоронить.
- Мы и для стариков будем гробы делать, - сказал ей Амбросио. - Дон Иларио
говорит, вернее бизнеса не бывает, потому что рано или поздно все там будем. Доходы -
пополам. Говорю же, он все берет на себя - и бесплатно. Об этом только мечтать можно.
Верно?
- Так, значит, ты теперь будешь все время ездить в Тинга-Марию? - сказала ему
Амалия.
- Да, и мне будет не до этой похоронной конторы, - отвечал ей Амбросио. - Тебе
придется. Не зевай, считай, сколько гробов продано. Ты ж совсем рядом. Тебе и из дому
выходить не придется.
- Ладно, ладно, - все повторяла Амалия. - Не нравится мне это, а почему - сама не
пойму.
- И вот несколько месяцев подряд я то газовал, то тормозил, - говорит Амбросио. -
Древней этой машины, наверно, и на свете не было. Называлась "Горный гром".
- Так, значит, вы в семье первым женились? - говорит Амбросио. - Подали пример и
Чиспасу и сестрице?
Из клиники он заехал в пансион побриться и переодеться, а оттуда - в Мирафлорес. Было
только три, но автомобиль дона Фермина стоял у ворот. Дворецкий встретил его с видом
значительным и недовольным: господа были очень встревожены тем, что он в воскресенье не
пришел к обеду. Ни Тете, ни Чиспаса дома не было. Сеньора Соила смотрела телевизор в
заново отделанной комнате под лестницей, где она со своими приятельницами играла по
четвергам в канасту .
- Наконец-то, - проговорила мать, обратив к нему хмурое лицо. - Пришел узнать,
живы ли мы еще?
Он попытался отшутиться - вырвавшись из больничного плена, ты был в превосходном
настроении, Савалита, - но она, слушая, бросала долгие взгляды на экран, где шла очередная
серия какого-то телеромана, и продолжала пилить его: мы ждали тебя к обеду, Тете, Чиспас,
Попейе и Кари не расходились до трех, все думали, ты соизволишь явиться, ты мог бы проявить
чуточку больше внимания - ведь знаешь, что отец нездоров. Что он считает дни до встречи с
тобой, думает он, что он очень огорчается, если ты не приходишь. Ты думал, Савалита, что он
послушался совета врачей, не ездил в свой офис и отошел от дел. В тот день, Савалита, ты
понял, что ошибался. Отец сидел у себя в кабинете один, укутав ноги пледом. Он листал
какой-то журнал и улыбнулся тебе с ласковой укоризной. Кожа на лице, еще не утратившем
летний загар, одрябла, рот как-то странно запал, отчего зубы казались полуоскаленными,
словно он внезапно и стремительно похудел килограммов на десять. Он был без галстука, в
вельветовой домашней куртке, из-под которой в распахе рубашки виднелась седая волосатая
грудь. Сантьяго сел рядом.
- Отлично выглядишь, - сказал он, поцеловав отца. - Как твое здоровье?
- Полу
...Закладка в соц.сетях
