Жанр: Электронное издание
Llosa04
...е водители укомплектованы, - сказал ему с печальной улыбкой дон
Иларио. - Не могу же я кого-то рассчитать, а тебя взять.
- Увольте дурачка из "Безгрешной души", - попросил его тогда Амбросио. - Наймите
в сторожа меня.
- Я ж ему не плачу, позволяю только там дрыхнуть целый день, - объяснил ему дон
Иларио. - За кого ты меня принимаешь: я тебя найму, потом ты найдешь работу, а где мне
будет найти такого, чтоб согласился не получать ни гроша?
- Вот так-то, ниньо, - говорит Амбросио. - А те расписки на сотню солей в месяц, что
он мне показывал? Куда ж эти деньги уплывали?
Но ему он ничего не сказал: выслушал, кивнул, пробормотал "очень жалко". Дон Иларио
его ободряюще похлопывал, а на прощанье дал пятерку - выпей, мол, Амбросио. Он пообедал
в харчевенке на улице Комерсио, купил Амалите-Ортенсии леденец. А у доньи Лупе поджидала
его новая беда: опять, Амбросио, приходили из больницы. Если не пойдет хоть объясняться,
если уж не платить, то заявят в полицию. Он пошел. И сеньора из администрации стала его
ругать за то, что уклоняется от уплаты и скрывается. Вытащила счета, стала ему показывать.
- Чистый цирк, ей-богу, - говорит Амбросио. - Около двух тысяч. Можете себе такое
представить, ниньо? Две тысячи за то, что они ее уморили?
Но и ей он ничего не сказал: тоже слушал с серьезным видом, кивал. Ну так как? -
растопырила руки сеньора из администрации, а он тогда начал ей рассказывать, в какой нужде
оказался, и еще приврал немного, чтоб жалостней было. Сеньора его спросила: полис-то
социального страхования у тебя есть? Амбросио знать не знал никакого полиса. Где ты раньше
работал? Последнее время автобус водил, а до этого - в "Транспортес Моралес".
- Значит, есть, - сказала ему сеньора. - Спроси у дона Иларио номер полиса. Потом
пойдешь в отделение министерства, там тебе выдадут твою книжку, а с книжкой опять придешь
сюда. Тогда придется платить не всю сумму.
Он уже заранее знал, что дальше будет, но все же отправился к дону Иларио, чтоб лишний
раз убедиться, до чего же тот сметлив. Дон Иларио закудахтал и посмотрел так, словно говорил:
а ты еще глупей, чем кажешься.
- Какое еще страхование? - сказал дон Иларио. - Это ж только для постоянных.
- А разве ж я был не постоянный? - спросил Амбросио. - Когда шофером работал у
вас?
- Как же ты мог быть постоянным, когда у тебя прав нет? - сказал ему дон Иларио.
- Как же нет? - сказал Амбросио. - А это что?
- Ну, так ты же мне не сказал, так что я тут ни при чем, - отвечал ему дон Иларио. - И
потом, я тебя, для твоей же пользы, не регистрировал. Ты же от налогов освобождался, потому
что получал почасовую.
- Как же освобождался, если вы с меня каждый месяц что-то удерживали? - сказал
Амбросио. - Разве не на страховку?
- Это на пенсию, - сказал дон Иларио. - Но ты из дела вышел и право, значит, на нее
потерял. Это закон такой, в нем сам черт ногу сломит.
- Сильней всего меня жгла не эта брехня, а то, что он мне крутил мозги - вот как со
свидетельством об окончании шоферских курсов, - говорит Амбросио. - Ну, думаю, где его
слабое место? Деньги, конечно. Туда, значит, и надо бить в отместку.
Был вторник, и, чтобы все прошло гладко, надо было ждать воскресенья. Днем он
отсиживался у доньи Лупе, ночевал у Панталеона. Что будет с Амалитой-Ортенсией, донья
Лупе, если с ним приключится какая-нибудь напасть - умрет, к примеру? Ничего не будет,
будет жить как жила, будет ей как родная дочь, как та, о которой она столько мечтала. По утрам
он ходил на пляж возле пристани или заводил на площади разговоры с разными бродягами. В
субботу после полудня прибыл в Пукальпу "Горный гром" - рычащая запыленная колымага,
хлопая неплотно привязанными чемоданами и тюками, пересекла улицу Комерсио, затормозила
возле конторы "Транспортес Моралес". Вылез шофер и пассажиры, разобрали багаж, а
Амбросио, гоняя носком ботинка камушки, стоял дожидался, когда же шофер снова сядет за
руль, отгонит машину в гараж Лопеса, в точности так он и сделал, ниньо. А он пошел к донье
Лупе и до самого вечера играл с Амалитой-Ортенсией, которая до того отвыкла от него, что
ударялась в рев, когда он приближался. В гараже он был около восьми и сказал жене Лопеса: я
за машиной, сеньора, дону Иларио требуется. Ей и в голову не пришло его спросить: ты что,
опять нанялся к Моралесу? Показала ему, где стоит "Горный гром". Стоит, заправлен и
бензином, и маслом, и вообще.
- Я сначала думал пустить ее под откос, - говорит Амбросио. - Но потом сообразил,
что это глупость, и поехал в Тинго. По дороге подобрал двоих пассажиров, так что хватило еще
заправиться. Наутро, в Тинго-Марии, поколебавшись минутку, прямым ходом покатил к гаражу
Итипайи: как, негр, ты опять работаешь у дона Иларио?
- Нет. Машину я у него угнал, - сказал Амбросио. - В уплату за то, что он меня
обобрал. Хочешь, продам?
Итипайа сначала изумился, а потом стал хохотать: да ты, брат, рехнулся.
- Рехнулся, рехнулся, - сказал Амбросио. - Ну, будешь брать?
- Краденую машину? - засмеялся Итипайа. - На кой она мне? Всякий знает "Горный
гром", да и уже, конечно, он заявил.
- Ладно, - сказал Амбросио. - Тогда я ее разобью в лепешку. Хоть отыграюсь.
Итипайа почесал в затылке: ну, ты уж, видно, совсем. Торговались полчаса, не меньше.
Чем гробить машину, негр, лучше уж пусть еще послужит, но много дать он не может: ее ведь
надо всю до винтика разобрать, продавать на запчасти, закрасить кузов, да мало ли чего еще.
Говори, Итипайа, не тяни, сколько даешь? И потом, негр, это ж уголовщина. Сколько даешь, я
спрашиваю?
- Четыреста солей, - говорит Амбросио. - Обошлась она ему дешевле, чем
подержанный велосипед. А мне - в обрез до Лимы доехать, ниньо.
- Да нет, ниньо, вовсе мне не скучно, - говорит Амбросио. - Просто поздно уже,
засиделись мы.
Ну, Савалита, что еще было, что еще? Разговор с Чиспасом, а больше ничего. После
кончины дона Фермина Сантьяго с Аной стали по воскресеньям обедать в Мирафлоресе вместе
с Чиспасом и Керн, с Попейе и Тете, но довольно скоро, когда сеньора Соила решилась наконец
ехать в Европу с тетушкой Элианой, которая собиралась определить свою старшую дочь в
какой-то коллеж в Швейцарии, а потом совершить двухмесячное путешествие по Испании,
Италии и Франции, эти семейные трапезы прекратились - сначала на время, а потом и
навсегда, думает он; да какой там "поздно", Амбросио, твое здоровье, Амбросио. Сеньора
Соила вернулась уже не такая печальная, загоревшая на европейском солнце, помолодевшая, с
ворохом анекдотов и кучей подарков. Года не прошло, Савалита, как она оправилась от утраты,
утешилась в горе, возобновила свою светскую жизнь, опять началась канаста по четвергам,
гости, "файв-о-клоки" , бесконечные телесериалы. Ана и Сантьяго навещали ее раз в месяц, и
держалась она с ними учтиво, но отчужденно, скорее по-дружески, чем по-родственному, а
теперь она относится к его жене со сдержанной симпатией, с ни к чему не обязывающим,
смирившимся перед неизбежностью радушием. Она не обделила ее и заграничными
гостинцами: подарила испанскую мантилью, думает он, итальянскую шелковую блузку. В дни
рождений и годовщин Ана и Сантьяго приходили в Мирафлорес пораньше и сидели недолго,
стараясь ускользнуть до того, как явятся гости, а иногда по вечерам к ним заглядывали Попейе
с Тете - поболтать или покатать их на машине. Чиспас и Керн не бывали у нас никогда, думает
он, но когда начался чемпионат Южной Америки по футболу, брат прислал тебе билеты в
первый ряд на все матчи. У тебя, Савалита, было тогда совсем туго с деньгами, думает он, и ты
продал абонемент за полцены. Наконец-то, думает он, мы поняли, что для того, чтобы ладить,
надо держаться друг от друга подальше, отыскали заветную формулу: подальше, подальше, с
шуточками, с улыбочками. Нет, ниньо, правда, мы засиделись, извиняюсь, конечно, но ему
пора. Здорово поздно.
А разговор с Чиспасом случился спустя много времени после смерти отца и через неделю
после того, как он вместо хроники стал заниматься передовыми статьями, и за несколько дней
до того, как Ана потеряла место в клинике. Тебе прибавили пятьсот солей, Савалита, в газету
ты ходил теперь по утрам и уже почти никогда не виделся с Карлитосом, и вот в один
прекрасный день у порога своего дома ты столкнулся с Чиспасом. Вы перебросились
несколькими словами, стоя на тротуаре: как насчет того, чтобы завтра пообедать вместе? Ты
выкроишь для меня время, академик? Конечно, Чиспас. Весь день ты без особого любопытства
раздумывал, что случилось, зачем ты ему понадобился. И на следующий день Чиспас заехал за
Сантьяго. Он впервые появился у вас в доме, Савалита, и ты следил из окна, как господин в
бежевом костюме, в жилете, в канареечного цвета рубашке с очень высоким воротником,
замявшись в нерешительности, толкнулся сначала в дверь к немке. Помнишь, каким жаждущим
взглядом окинула она его с ног до головы, показывая, где ваша квартира: вон туда, вон в ту
дверь. Помнишь, как Чиспас в первый и в последний раз ступил на порог твоего дома? Он
похлопал тебя по спине - привет, академик! - улыбчиво и непринужденно, оглядел
хозяйским оком обе комнатки.
- Идеальная берлога, Сантьяго, - оглядел стол, и книги, и подстилку Батуке. -
Квартирка прямо создана для такой богемы, как ты с Аной.
Обедать отправились в швейцарский ресторан. И официанты и метрдотель знали Чиспаса
в лицо, почтительно пошучивали с ним, вились вокруг него радушно и рьяно, а он заставил тебя
попробовать земляничный коктейль - это их фирменный напиток, - нестерпимо сладкий и
крепкий. Они уселись за столик, откуда открывался вид на море, и глядели на высокие волны,
на хмурое зимнее небо, и Чиспас предложил для начала чупе по-лимски, а потом - курицу в
пряном соусе или утку с рисом.
- Десерт я сам выберу, - сказал Чиспас, когда официант, приняв заказ, отошел. -
Бисквиты с бланманже. После делового разговора нет ничего лучше.
- Собираешься вести со мной деловой разговор? - сказал Сантьяго. - Но надеюсь, хоть
работу в фирме предлагать не будешь? Весь вкус отобьешь.
- Я знаю, у тебя от одного слова "деловой" начинается крапивница, - сказал со смехом
Чиспас. - Но на этот раз не отвертишься. Не бойся, это недолго. Я специально привел тебя
сюда: может, под пиво и острый соус эта пилюля легче пройдет.
Он снова засмеялся - на этот раз не совсем естественно, и, пока звучал смех, ты,
Савалита, успел заметить в его глазах беспокойный блеск - посверкивающие тревожные
точечки: ах ты, богема, богема, - сказал он, - богема неисправимая. Ясно, думает он, уже не
сумасброд, не деклассированная личность, не закомплексованный тип, не коммунист. Нашлось
словечко поласковей и порасплывчатей, под которым можно понимать все, что угодно, думает
он. Богема ты, богема, Савалита.
- Ну, давай свою пилюлю, - сказал Сантьяго. - Приму перед едой.
- Тебе ведь ни до чего нет дела, академик. - Чиспас замолчал, хотя гладко выбритое
лицо еще подрагивало от смеха, но прятавшееся в глубине глаз перерастало в тревогу. -
Сколько времени прошло с папиной смерти, а ты так и не удосужился узнать, в каком виде
наши дела.
- Я всецело полагаюсь на тебя, - сказал Сантьяго. - Я уверен, ты не уронишь
репутацию нашей фирмы.
- Ну, ладно, давай серьезно. - Чиспас поставил локти на стол, подпер подбородок.
Помнишь, Савалита, как он моргал, как ртутно блестели его глаза?
- Поторопись, - сказал Сантьяго. - Предупреждаю: как только подадут чупе, о делах
- ни слова.
- А дела, как ты сам понимаешь, есть, и ими надо заняться, - сказал Чиспас, понизив
голос. Он оглядел пустые столы вокруг, кашлянул и заговорил с расстановкой, осторожно и
даже боязливо подбирая слова: - Вот, например, завещание. Там есть сложности, ввод в права
наследования затягивается. Тебе придется пойти к нотариусу, подписать целую гору бумаг. Сам
знаешь, какой у нас в Перу бюрократизм, сколько волокиты.
Бедняга Чиспас не только смущался и мучился от неловкости - он еще и явно трусил.
Должно быть, он тщательно готовился к этому разговору, старался предугадать, о чем ты его
спросишь, Савалита, что попросишь, что потребуешь, чем пригрозишь. Должно быть, припас
целый арсенал объяснений и доказательств? Как тебе было стыдно, Чиспас, думает он. По
временам он замолкал, устремлял взгляд в окно. Стоял ноябрь, на пляже еще не поставили
зонтики, и не видно было купающихся; вдоль насыпи сновали автомобили; у серо-зеленого,
неспокойного моря виднелись там и тут кучки людей. Высокие волны с шумом разбивались
вдалеке, набегали на пляж, а на белой пене покачивались утки.
- В общем, значит, таким образом, - сказал Чиспас. - Отец старался привести дела в
порядок, боялся нового инфаркта. Мы только успели начать, как он умер. Только начали. Идея
была в том, чтобы отвертеться от налогов на наследство и всей этой бумажной возни. И потому,
чтобы придать всему вид законности, все перевели на мое имя. И контракты, соответственно,
тоже, и прочее. Ты же умный парень, сам должен понимать зачем. Старик вовсе не хотел все
оставить мне одному. Он хотел облегчить дело. Никак не ущемить твои права и права Тете. Ну,
и мамины, конечно.
Чиспас улыбнулся, и Сантьяго тоже. Подали чупе, и клубившийся над блюдом пар
усиливал острую напряженно-неловкую атмосферу, витавшую за столом.
- Что ж, идея замечательная, - сказал Сантьяго. - В самом деле: что может быть
логичней, чем все перевести на тебя и избежать сложностей.
- Не все, не все, - быстро сказал Чиспас, заулыбавшись и слегка взмахнув руками. -
Только лабораторию и фирму. Только дело. Ни дом, ни виллу в Анконе. И ты же сам
понимаешь: это чистая фикция. Это же не значит, что я стал единственным наследником. С
мамой и с Тете мы все уже уладили.
- Ну и чудно, - сказал Сантьяго. - Так, деловая часть окончена. Пришел черед чупе.
Смотри, Чиспас, какая прелесть.
Помнишь, Савалита, как он замигал, заморгал, захлопал ресницами, помнишь его
захлебнувшуюся на полуслове недоверчивость, и неловкое облегчение, и проворное мелькание
рук, протягивавших тебе хлеб, масло, наполнявших твой стакан пивом.
- Я знаю, тебя это все бесит, - сказал Чиспас. - Но дольше тянуть нельзя. Надо
прояснить твое положение.
- А что в моем положении неясного? - сказал Сантьяго. - Перец передай, пожалуйста.
- Дом и вилла записаны, естественно, на маму, - сказал Чиспас. - Но она про Анкон и
слышать не желает, говорит, что ноги ее там больше не будет. С Тете мы договорились. Я
купил ей акции на сумму, примерно соответствующую ее доле в лаборатории. То есть она как
бы уже получила наследство, понимаешь?
- Понимаю, - сказал Сантьяго. - Но ты прав: меня эти разговоры и правда ужасно
бесят.
- Теперь с тобой, - не слушая его, засмеялся, снова заморгал Чиспас, - у тебя ведь
тоже есть право на кусок этого пирога. Вот это мы и должны обсудить. Я думал, мы с тобою
могли бы заключить договор, как с Тете. Прикинем, сколько тебе причитается, и, раз уж ты так
ненавидишь бизнес, я выкуплю твою долю.
- Засунь себе мою долю знаешь куда, - сказал, засмеявшись, Сантьяго, - и не мешай, я
ем чупе. - Но Чиспас глядел на тебя, Савалита, очень серьезно, и тебе тоже пришлось принять
серьезный вид. - Я ведь говорил отцу, что никогда и ни за что не стану принимать участие в
деле, так что забудь и про долю мою, и про положение. Уйдя из дому, я тем самым отказался от
наследства. Поэтому никаких акций, никаких покупок, и вообще тема закрыта. Ладно?
Как он яростно заморгал, Савалита, какой свирепой сделалась его растерянность: ложка
застыла в воздухе, красноватая струйка стекла обратно в тарелку, и несколько капель упало на
скатерть. Он смотрел на тебя, Савалита, не то скорбно, не то испуганно.
- Ну, хватит, хватит выпендриваться, - сказал он наконец. - Ты из дому ушел, но все
равно остался сыном нашего отца. Я могу подумать, что ты и впрямь рехнулся.
- Да. Я рехнулся, - сказал Сантьяго. - Никакая часть мне не причитается, а если бы и
причиталась, ни единого грошика получать из отцовского наследства не желаю. Ясно?
- Акции не хочешь? - сказал Чиспас. - Хорошо. Есть другой вариант. Мама и Тете
согласны. Перепишем виллу в Анконе на твое имя.
Сантьяго, расхохотавшись, хлопнул ладонью по столу. Подскочил официант: что желаете,
ах, простите, я думал, вы мне. Но Чиспас оставался серьезен: видимо, вернулось
самообладание, смятение исчезло и глядел он теперь на тебя, Савалита, ласково и
покровительственно.
- Если ты не хочешь получить акции, дом в Анконе - самое то, - сказал Чиспас. -
Мама и Тете не возражают. Мама отчего-то возненавидела Анкон, говорит, что никогда больше
туда не поедет. Тете и Попейе строят себе дом в Санта-Марии. Дела у Попейе идут отлично: он
же двигает Белаунде в президенты. Я так занят, что побездельничать летом - для меня
роскошь непозволительная. Так что вилла...
- Пожертвуй ее на благотворительность, - сказал Сантьяго. - И поставим на этом
точку.
- Но ведь вовсе не обязательно там жить, - сказал Чиспас. - Ее можно продать, а в
Лиме подыскать жилье получше.
- Мне не нужно жилья получше, - сказал Сантьяго. - Кончай, а то мы поссоримся,
Чиспас.
- Ну, что ты, ей-богу, как младенец, - настаивал Чиспас, и настаивал, думает он, вполне
искренне. - Ты взрослый, женатый человек, у тебя есть обязательства перед Аной. Зачем так
нелепо упираться?
Да, Савалита, он сумел побороть смущение и страх, он держался теперь уверенно и
спокойно, он мог давать тебе добрые советы, помогать тебе и спать со спокойной совестью.
Сантьяго улыбнулся ему, похлопал по руке: все, Чиспас, ставим точку. Подошел донельзя
огорченный и обескураженный метр: сеньоры, чем вам не понравилось чупе, нет-нет, очень
вкусно, - и они поспешно съели еще по несколько ложек, чтобы убедить его: чупе и в самом
деле превосходное.
- Хватит спорить, - сказал Сантьяго. - Мы и так с тобой всю жизнь цапались и только
сейчас стали ладить. Верно, Чиспас? Вот и будем продолжать в том же духе. Только больше
никогда не трогай эту тему. Договорились?
Его огорченное, растерянное, сокрушенное раскаяньем лицо раздвинулось жалостной
улыбкой, он пожал плечами, Савалита, сделал недоуменно-соболезнующую гримасу и замолчал
надолго. Утку с рисом едва попробовали, а про бланманже Чиспас просто забыл. Принесли
счет, Чиспас расплатился, и, прежде чем сесть в машину, они полной грудью вдохнули
влажный солоноватый воздух, перебрасываясь ничего не значащими фразами о волнах, о
проходивших мимо девушках, о гоночном автомобиле, с рычанием пронесшемся по улице. По
дороге в Мирафлорес молчали. Когда приехали и Сантьяго уже выставил одну ногу из машины,
Чиспас вдруг ухватил его за локоть:
- Я, должно быть, никогда тебя не пойму, академик. - И в первый раз за все это время в
голосе его звучало неподдельное волнение. - Ну скажи ты мне, чего тебе надо в жизни? Ну
почему ты делаешь все возможное, чтоб барахтаться в дерьме в одиночку?
- Потому что я мазохист, - улыбнулся ему Сантьяго. - Пока, Чиспас. Кланяйся маме и
Керн.
- Смотри, дело твое, каждый сходит с ума на свой манер, - тоже улыбнулся Чиспас. -
Но учти все-таки, если что-нибудь будет надо...
- Да, да, учту, - сказал Сантьяго. - Отчаливай, Чиспас, я спать хочу, мне полагается
сиеста. Пока.
Если бы ты не рассказал об этом разговоре Ане, избежал бы скандалов, Савалита. Сотни
скандалов или двух сотен. В тебе взыграла гордость? - думает он. Видишь, милая, какой у
тебя муж: он от всего отказался, милая, он их всех послал подальше с их акциями и виллами.
Ты, наверно, думал, Савалита, она восхитится тобой, ты хотел, чтоб она восхитилась? Нет, не
дождался: она попрекает тебя этим всякий раз, как вы не дотягиваете до получки, всякий раз,
когда надо брать товары у китайца в долг или одалживать деньги у немки. Бедная Ана, думает
он. Бедный Савалита, думает он.
- Правда, ниньо, пора, уже поздно, - настойчиво повторяет Амбросио.
- Чуть-чуть подальше, вперед, вперед, сейчас приедем, - сказала Кета и подумала:
сколько работяг. Смена, что ли, кончилась? Да уж, выбрала она времечко. Выли сирены
заводских гудков, и волнующийся человеческий прилив затопил проспект. Такси ехало
медленно, увязая в этой толще, в окна машины заглядывали чьи-то лица. Кете подсвистывали,
корчили похабные рожи, говорили что-то умильно-непристойное. Заводские корпуса сменялись
узкими улочками, улочки вновь вели к заводским корпусам, и над головами Кета видела
каменные фасады, цинковые крыши, дымящие трубы. Виднелись рассеченные проспектом
рощицы. Вот здесь. Такси остановилось, она вышла. Шофер смотрел ей в глаза с насмешливой
улыбкой на губах.
- Что смешного нашел? - сказала Кета. - У меня что, два носа, четыре уха?
- Не обижайся, - сказал шофер. - С тебя десять солей, спецтариф.
Кета протянула ему деньги, повернулась спиной. Толкая маленькую калитку в
белесовато-розовой стене, услышала шум отъезжающей машины. В саду никого не было. В
коридоре в кожаном кресле сидел, полируя ногти, Робертито. Черные его глаза уставились на
нее.
- А-а, Кетита, - шутовски воскликнул он. - Я так и знал, что ты сегодня придешь.
Мадам тебя ждет.
Даже не спросил, как я себя чувствую, выздоровела или нет, даже руки не протянул,
подумала Кета. Она вошла в бар и прежде всего увидела не лицо, а пальцы с отточенными
платиновыми ногтями, посверкивающее кольцо, ручку, которой сеньора Ивонна писала адрес
на конверте.
- Здравствуйте, - сказала Кета. - Как приятно снова вас увидеть.
Сеньора Ивонна холодно улыбнулась ей, продолжая молча оглядывать с головы до ног.
- Ну, вот ты и опять у нас, - сказала она наконец. - Представляю, сколько пришлось
выхлебать.
- Да в общем, да, - сказала Кета и снова ощутила укол иглы и ледяное прикосновение
зонда, услышала шушуканье соседок по палате, увидела колючую щетину на лице санитара,
достающего из-под ее койки судно.
- Ты была у доктора Сегарры? - сказала сеньора Ивонна. - Справку получила?
Кета кивнула. Достала из сумки сложенную вдвое бумажку и протянула хозяйке. Всего за
месяц стала старухой, подумала она, мажешься в три раза больше, а толку никакого. Сеньора
Ивонна читала бумажку внимательно и с заметным напряжением, поднося ее к самым глазам
под сдвинувшимися бровями.
- Значит, здорова. - Сеньора Ивонна снова оглядела ее сверху донизу и махнула
рукой. - Тощая стала, как швабра. Надо будет поправиться, нагулять румянец. Но прежде
всего - это сними с себя. Замочи. На смену ничего нет? Возьми что-нибудь у Мальвины.
Нет-нет, прямо сейчас, на тебе ж полно микробов. В больницах всегда полно микробов.
- Комната у меня прежняя? - спросила Кета и подумала: не разозлюсь и не обижусь, не
доставлю тебе такой радости.
- Нет, та, что в глубине, - сказала сеньора Ивонна. - Только вымойся как следует,
прими ванну погорячей. С мылом на всякий случай.
Кета кивнула. Стиснув зубы, поднялась на второй этаж, невидящим взглядом скользя по
темно-красному ковру - все пятна на нем были те же, и в тех же местах он был прожжен
непотушенными сигаретами и оброненными спичками. На площадке встретила Мальвину:
Кетита! Они обнялись и поцеловались.
- Как хорошо, что ты уже поправилась, - сказала Мальвина. - Я хотела сходить тебя
проведать, но старуха меня запугала. Это опасно, это заразно, ты еще подцепишь что-нибудь,
ну, я и не решилась. Звонила тебе миллион раз, но мне говорили, что соединяют только с
платными. Передачи-то все получила?
- Да, Мальвина, большое тебе спасибо, - сказала Кета. - Особенно за еду. Кормят там
омерзительно.
- Как я рада, что ты вернулась, - улыбаясь, повторила Мальвина. - Знаешь, как я
разозлилась, когда узнала, что к тебе пристала эта пакость. Сколько ж сволочей на свете, а,
Кетита? Сколько ж мы не виделись?
- Месяц, - вздохнула Кета. - А для меня все равно что год.
Она разделась в номере Мальвины, пошла в туалетную комнату, наполнила ванну и
погрузилась в горячую воду. Она намыливалась, когда дверь открылась, и на порог скользнула
фигура Робертито: можно?
- Нельзя, - грубо ответила Кета. - Убирайся. Выйди вон.
- Тебе неприятно, что тебя увидят голую, а, Кетита? - засмеялся Робертито. - Тебе
неприятно?
- Да, - сказала Кета. - Нельзя, я сказала. Выйди.
Он снова рассмеялся, вошел, запер за собой дверь: ты же знаешь, Кетита, как в нем силен
дух противоречия. Кета до подбородка погрузилась в темную, покрытую мыльной пеной воду.
- Смотри, вода прямо черная, вот сколько на тебе грязи, - сказал Робертито. - Давно
не мылась?
Кета засмеялась в ответ: как в больницу попала, ровно месяц. Робертито зажал нос,
скорчил гримасу, означавшую крайнее отвращение: фу, какое свинство! Потом, любезно
улыбаясь, шагнул к ванне: довольна, что вернулась? Конечно, чуть шевельнула головой Кета.
Вода всколыхнулась, открыв ее похудевшие плечи.
- Сказать секрет? - спросила она, показав на дверь.
- Скажи, скажи, - сказал Робертито. - Обожаю сплетни.
- Я боялась, старуха меня выгонит, - сказала Кета. - Ей же всюду мерещатся микробы.
- И тогда пришлось бы тебе перебираться в заведение совсем другого разряда, сильно
понизить уровень, - сказал Робертито. - Что бы с тобой было, если б она тебя выгнала?
- Было бы мне весьма хреново, - сказала Кета. - Пошла бы в дешевый дом или вообще
бог знает куда.
- Хозяйка наша - женщина добрая, - сказал Робертито. - Делает свое дело наперекор
всему, и она права. И к тебе она отнеслась по-хорошему, ты ведь сама знаешь: тех, кто
подкладывает ей такую свинью, она назад не берет.
- Ну, она ведь на мне недурно зарабатывает, - сказала Кета. - Она мне тоже кое-чем
обязана. Потому и взяла.
Она приподнялась, села, намылила груди. Робертито показал пальцем: у-у, ничего не
осталось, Кета, до чего ж ты исхудала. Она кивнула: пятнадцать кило в больнице оставила.
Теперь, Кетита, надо кушать побольше, поправляться, иначе не заработаешь.
- Старуха сказала, что я как швабра, - сказала Кета. - В больнице ничего в рот не
брала, ела только, что Мальвина присылала.
- Ну, теперь наверстаешь, - засмеялся Робертито. - Лопать будешь как свинка.
- Да в меня теперь много не поместится. - Кета закрыла глаза и снова погру
...Закладка в соц.сетях
