Жанр: Электронное издание
Llosa04
...ал Амбросио, - да, ради него! Да, в благодарность
ему. Теперь он хочет, чтоб я уехал. Вовсе он не неблагодарный. Просто не хочет, чтоб тень
легла на семью. Он хороший человек. Пусть, говорит, твой дружок Лудовико тебя выручит,
присоветует, как быть, а я его, говорит, отблагодарю. Поможешь?
- Сам сеньор Лосано, можешь себе представить? - сказал Лудовико. - Вдруг входит в
палату, я рот разинул, Амбросио.
- Он тебе даст десять тысяч, и я - десять тысяч, у меня отложено, - сказал
Амбросио. - Ну, ясное дело, Лудовико, моментально - из Лимы, и никогда больше тебе не
попадусь. Ладно, Амалию увезу. Договорились: сюда больше мы - ни ногой.
- Жалованье - две восемьсот, но сеньор Лосано обещал похлопотать, чтоб учли выслугу
лет, и прибавили, - сказал Лудовико.
- В Пукальпу? - сказал Амбросио. - А что же я там буду делать?
- Да, я знаю, что Иполито вел себя безобразно, - сказал Лосано. - Мы его отошлем к
черту на рога, пусть гниет.
- Знаешь, куда он загремел? - захохотал Лудовико. - В Селендин!
- Но, значит, он тоже получил звание, - сказал Амбросио.
- Смотри-ка, ты от радости уже поправился, - сказал Амбросио. - Вон, даже вставать
можешь. Когда выпишут?
- Не торопись, Лудовико, - сказал сеньор Лосано. - Подлечись как следует, считай,
что ты в отпуску для поправки здоровья. Чего тебе не лежится? Чем плохо? Дрыхни целый
день, обед в постель подают.
- Да нет, сеньор, все не так уж распрекрасно, - сказал Лудовико. - Ведь я ж не получу
ни черта, пока тут валяюсь.
- Получишь жалованье целиком за все то время, что находился на излечении, - сказал
Лосано. - Куча денег, Лудовико.
- Нет, сеньор Лосано, - вольнонаемные получают, только когда службу исполняют, -
сказал Лудовико. - У меня ж звания нет, не забудьте.
- Есть у тебя звание, - сказал сеньор Лосано. - Лудовико Пантоха, агент третьего
класса, отдел по расследованию убийств. Звучит?
- Я чуть не бросился, Амбросио, ему руки целовать, - сказал Лудовико. - Неужели
правда, произвели, сеньор Лосано?
- Да. Я говорил о тебе с новым министром, а он умеет ценить людей по заслугам, -
сказал Лосано. - Оформим производство за сутки. Пришел тебя поздравить.
- Простите, сеньор, - сказал Лудовико. - Ох, стыд-то какой. Это от радости, уж больно
неожиданно.
- Ничего, ничего, не стесняйся слез, - сказал Лосано. - Значит, душа у тебя не
задубела. Это очень хорошо, Лудовико.
- Ну, такое дело правда надо отметить, - сказал Амбросио. - Сейчас сгоняю. Надеюсь,
сестрички меня не схватят.
- Сенатор Аревало, наверно, очень переживает? - сказал Лудовико. - Его-то люди
больше всех пострадали. Двоих вообще убили, а третьего - спасибо, хоть не до смерти.
- Ты, Лудовико, лучше забудь об этом, - сказал Лосано.
- Как же такое забыть? - сказал Лудовико. - Вы поглядите, как меня отделали. Это,
пожалуй, до могилы не забудется.
- Кажется, напрасно я за тебя хлопотал, - сказал Лосано. - Ничего ты не понял,
Лудовико.
- Не пугайте меня, сеньор Лосано, - сказал Лудовико. - Что я должен был понять?
- Что ты теперь настоящий офицер полиции, точно такой же, как те, что из училища
выходят, - сказал Лосано. - А офицер полиции не мог принимать участие в делах вроде
Арекипы.
- На работу? - сказал дон Эмилио Аревало. - Нет, Тельес, теперь тебе надо
поправиться. Поживешь сколько надо будет с семьей, а получать будешь как и раньше. Вот
срастется нога, пойдешь работать.
- Для таких дел нанимают всякую шпану, - сказал сеньор Лосано. - А ты никогда
таким не был, тебе всегда поручали ответственные задания, требующие специальной
подготовки. Так написано в твоем личном деле. Может, мне зачеркнуть все это? Написать
"привлекался по найму для разовых акций"? А?
- Не за что, сынок, - сказал дон Эмилио Аревало. - За добро добром платят. Так-то,
Тельес.
- Все, сеньор Лосано, понял, понял, - сказал Лудовико. - Виноват, не сразу сообразил.
Никогда я не бывал в Арекипе.
- Потому что иначе могут начаться всякие разговоры: он-де не имеет права, он
недостоин звания, - сказал сеньор Лосано. - Так что забудь об этом навсегда.
- Забыл, забыл, дон Эмилио, - сказал Тельес. - Сроду из Ики не выезжал, а ногу
сломал, когда мул меня сбросил. Ах, дон Эмилио, вы ж представить не можете, до чего мне эти
деньги кстати придутся.
- Почему именно в Пукальпу? - сказал Лудовико. - По двум причинам. Во-первых,
там самый скверный комиссариат во всем Перу. А во-вторых, у меня родич в Пукальпе, он тебе
подыщет работенку. У него транспортная компания - автобусы. Видишь, брат Амбросио, все
тебе на блюдечке подается.
Часть четвертая
- Трио "Бим-бам-бом"? - говорит Амбросио. - Нет, не приходилось. А что?
Ана, Птичка, думает он, зверский роман Карлитоса с Китаянкой, смерть отца, первая
седина: когда это было, Савалита - два года назад? три? десять лет? Кто первым раскопал
кобылу по кличке Птичка и начал раздувать эту сенсацию? Орлы из "Ультима Ора"? Нет, из
"Пренсы". Такой вид ставки был тогда еще в новинку, и завсегдатаи бегов предпочитали, как
всегда, играть первых двух. Но в одно прекрасное воскресенье некий типограф угадал девять из
десяти победителей и получил на Птичке сто тысяч солей. "Пренса" взяла у него интервью,
напечатала фотографии: типограф в кругу семьи, за накрытым и заставленным бутылками
столом, на коленях перед образом Спасителя-Чудотворца. На следующей неделе ставки
выросли вдвое, и "Пренса" поместила на первой полосе снимок двух ликующих коммерсантов
из Яки, воздевших к небесам счастливую карточку, а еще через неделю какой-то рыбак из
Кальяо, в молодости потерявший в пьяной драке глаз, сорвал куш в четыреста тысяч. Выдача
продолжала расти, и газеты устроили форменную охоту на счастливцев. Ариспе отправил
Карлитоса собирать материал о Птичке, но через три недели выяснилось, что "Кроника"
отстала безнадежно: Савалита, придется вам этим заняться, у Карлитоса ни черта не выходит.
Если б не это задание, думает он, я бы не попал тогда в аварию и, наверно, ходил бы сейчас
холостым. Но тогда он был очень доволен: дел у него было мало, и, благодаря
неопределенности поручения, он мог вообще не появляться в редакции или заскакивать на
минутку. По субботам надо было дежурить в конторе Жокей-клуба, узнавать, на сколько
поднялись ставки, а к понедельнику уже становилось известно, один ли был победитель или
несколько и где именно была приобретена карточка. Тогда начинались поиски выигравшего. В
понедельник и во вторник телефон в редакции трезвонил без конца, сообщая имена, и
приходилось вместе с Перикито мотаться по всему городу, перепроверяя полученные сведения.
- Да ничего, - говорит Сантьяго. - Вон та размалеванная похожа на одну из этого
трио: Ада-Роса ее звали.
Якобы гоняясь за удачниками, ты, Савалита, мог не показываться в редакции, ходить в
кино, пить в "Патио" или в "Брансе" кофе с ребятами из других газет или ходить с Карлитосом
на репетиции танцевальной группы, которую сколачивал импресарио Педрито Агирре и в
которой выступала Китаянка. "Бим-бам-бом", думает он. До тех пор Карлитос был, что
называется, увлечен ею, а как раз в это время уже заражен ею или отравлен. Ради нее он делал
ансамблю рекламу, сочиняя и пропихивая в "Кронику" патриотические панегирики: с какой
стати должны мы довольствоваться второразрядными чилийками и кубинками, когда у нас в
Перу есть исполнительницы мамбы, способные стать подлинными звездами?! Ради нее
договаривался до полной чепухи: им не хватает только поддержки публики... им нужно дать
шанс... это вопрос нашей национальной гордости... приглашаю всех на премьеру
"Бим-бам-бом". Вместе с Норвином, Солорсано, Перикито ходил в городской театр на
репетиции и там видел Китаянку - дикое, звериное тело с вольным размахом бедер, зазывное
порочное лицо, лукавый взгляд, хрипловатый голос. Из кишащего блохами пыльного бархата
кресел в пустом партере они следили, как она спорит с женоподобным хореографом Табарином,
вычленяли ее из метавшегося по сцене вихря, шалели от бесконечной мамбы, румбы, гуарачи и
суби. Да, Карлитос, она лучше всех, молодец, Карлитос. Когда группа начала выступать в
театрах и кабаре, фотография Китаянки по крайней мере раз в неделю появлялась в газете в
сопровождении неумеренно лестных подписей. Иногда после спектаклей Сантьяго шел с
Карлитосом и Китаянкой поужинать в "Беседку" или выпить в мрачном баре. В ту пору их
роман был на взлете, и однажды в "Негро-негро" Карлитос опустил ладонь на руку Сантьяго:
мы с ней сдали самый трудный экзамен, Савалита, уже три месяца - тишь да гладь, теперь
можно жениться. А в другой раз, уже сильно пьяный, сказал: я был счастлив, Савалита. Нелады
начались после того, как ансамбль распался и Китаянка стала выступать в ночном клубе
"Пингвин", открытом Педрито Агирре где-то в центре. Вечерами Карлитос тащил Сантьяго
через площадь Сан-Мартин, через Оканью туда, где угрюмо подмаргивали во тьме лампочки на
фасаде "Пингвина". Педрито Агирре не брал с них за вход, отпускал пиво со скидкой, наливал
им за "спасибо". Сидя в баре, они смотрели, как опытные пираты лимской полуночи берут на
абордаж танцовщиц, посылают им с официантами записочки, усаживают к своим столикам.
Иногда они уже не заставали Китаянку, и Педрито по-братски похлопывал Карлитоса: ей стало
нехорошо... она пошла проводить Аду-Росу... ей сообщили, что мать попала в больницу. А
иногда видели, как она сидит за столиком в глубине зала и слушает какой-то вздор, который со
смехом нашептывает ей богемного вида принц, или прячется во тьме с элегантным седеющим
господином, или танцует, прижавшись к какому-нибудь юному аполлону. И тотчас -
искаженное лицо Карлитоса: она по условиям контракта не имеет права отказываться от
приглашений - или - ну, Савалита, в данных обстоятельствах нам следует направить свои
стопы в бордель, - или - я не бросаю ее, Савалита, из чистейшего мазохизма. С этого
времени роман Карлитоса и Китаянки вновь стал зубодробительной чередой разрывов,
примирений, скандалов и публичного выяснения отношений, иногда доходившего до
рукопашной. В интермедиях Китаянка появлялась в обществе миллионеров-адвокатов,
мальчишек со звонкими фамилиями и наружностью сутенеров, коммерсантов с явными
признаками цирроза печени. Она рождена не блядью, а осквернительницей семейного ложа,
саркастически замечал Бесеррита, ее тянет именно к отцам семейств. Однако длились эти
эскапады недолго, и через несколько дней Китаянка уже сама звонила в "Кронику". Вся
редакция расцветала ироническими улыбками, сдавленное хихиканье слышалось над
пишущими машинками, когда осунувшийся Карлитос униженно и благодарно шевелил губами,
едва не целуя телефонную трубку. Китаянка довела его до полного финансового краха, он
одалживал деньги у кого только мог, а кредиторы с подписанными им векселями являлись даже
в газету. В "Негро-негро" ему закрыли кредит, думает он, и даже у тебя он занял не меньше
тысячи. Двадцать два года, думает он, двадцать три, двадцать четыре. Воспоминания -
мимолетные, как выдуваемые Тете пузыри жевательной резинки, эфемерные, как репортажи о
Птичке, бесполезные, как страницы черновиков, ежевечерне заполнявшие плетеную корзину.
- Ну, нашли тоже артистку, - говорит Амбросио. - Это ж Марго, всесветная потаскуха.
Она целыми днями ошивается у "Собора".
Кета выставляла клиента с большим успехом: он заказывал беспрестанно, себе - виски,
ей - вермут (на самом деле в бокалах был слабый чай). Ты наткнулась на золотую жилу,
говорил ей, пробегая, Робертито: уже двенадцать марок . Кета понимала едва ли десятую
часть запутанной истории, которую со смехом и подмигиваньем рассказывал американец.
Какой-то налет - не то ограбление банка, не то поезда, не то магазина - не то он правда при
этом был, не то видел в кино, не то вычитал в книжке - вселял в него непонятно почему
неукротимую веселость. Улыбаясь, обвив руками веснушчатую шею, Кета танцевала с ним и
думала: неужели всего двенадцать марок? И тут увидела в глубине бара, у занавески, пылающее
от румян и риммеля лицо Ивонны. Та мигнула ей, поманила пальцем с серебряным ноготком.
Кета приблизила губы к уху в рыжем пуху: я сейчас вернусь, любовь моя, подожди меня, ни с
кем не ходи. Что, что, what have you said? - сказал веселый американец, и Кета ласково
сжала ему руку: сейчас, сейчас приду. Лицо у Ивонны было необыкновенно значительное:
очень важный гость, Кетита.
- Он там, в кабинете, с Мальвиной. - Она осмотрела ее прическу, грим, платье, туфли. -
Потребовал тебя тоже.
- Да я же занята, - сказала Кета, мотнув головой в сторону бара. - Американец...
- Он тебя углядел из кабинета, ты ему понравилась, - засияли глаза Ивонны. - Сама не
понимаешь, какая это удача.
- Ну, а с тем-то что делать, сеньора? - стояла на своем Кета. - Хороший клиент, не
жмет и...
- Обслужи по высшему разряду, как короля, - услышала она алчный шепот Ивонны. -
Чтоб остался доволен, доволен тобой. Подожди, дай я поправлю, ты растрепалась.
Жалко, думала Кета, пока пальцы Ивонны порхали над ее головой. А потом, когда шла по
коридорчику, соображала: политик, генерал, дипломат? Дверь в кабинет была открыта, она
увидела Мальвину, перешагивавшую через снятую юбку. Вошла, притворила за собой дверь, но
она сейчас же открылась снова: появился Робертито с подносом, согнувшись в три погибели,
проскользил по ковру, голое лицо разъехалось в искательной улыбке: добрый вечер. Поставил
поднос и, не выпрямляясь, не поворачиваясь спиной, исчез, и тогда Кета услышала голос:
- И ты, красавица, и ты тоже. Тебе ведь жарко, наверно? - Голос был тусклый,
спокойно властный и не совсем трезвый.
- К чему такая спешка, милый? - сказала она, взглядом отыскивая и не находя его глаз.
Он сидел в креслице без подлокотников, как раз под тремя картинками на стене, в том
полутемном углу, куда не доходил свет лампы, сделанной в форме слоновьего хобота.
- Одной мало, ему двух подавай, - засмеялась Мальвина. - Ты так изголодался,
миленький? Ты у нас с причудами, да?
- Давай, - прозвучал этот неистовый и одновременно ледяной голос. - Давай-давай.
Ты же умираешь от жары?
Нет, не умираю, подумала Кета, с тоской вспомнив американца из бара. Расстегивая юбку,
она взглянула на Мальвину: та, уже голая, потянувшись в конусе света всем смуглым сдобным
ромбом своего тела, приняла позу, которую считала, наверно, самой обольстительной, и что-то
говорила сама себе. Она была уже сильно пьяна, и Кета подумала: растолстела. Нет, это ей не
идет, груди одрябнут, хозяйка моментально отправит в турецкие бани сгонять вес.
- Не тяни, Кетита, - со смехом похлопала ее Мальвина. - Наш привереда больше
ждать не может.
- Не привереда, а невежа, - пробормотала Кета, медленно скатывая чулки. - Твоего
кавалера даже здороваться не научили.
Но он не хотел ни шутить, ни даже просто разговаривать. Сидел молча, покачиваясь
взад-вперед равномерно и упорно до тех пор, пока Кета не разделась - сняла, как и Мальвина,
юбку, блузку, лифчик, осталась в одних трусиках. Неторопливо свернула свою одежду,
положила на стул.
- Вот. В натуральном виде вы обе лучше смотритесь: прохладней, - сказал он все тем
же неприятным тоном - с холодной, нетерпеливой досадой. - Идите сюда, а то лед растает.
Обе приблизились, и Мальвина с принужденным хохотком присела на колени к нему, а
Кета увидела наконец его худое, обтянутое лицо, брюзгливо сложенные губы, маленькие
ледяные глаза. Лет пятьдесят, подумала она. Прильнув к нему, смешно мурлыкала Мальвина: я
замерзла, пригрей меня, приласкай меня. Импотент, подумала Кета, и злобный какой. Он обвил
рукою плечи Мальвины, но глаза, выражавшие неколебимое стойкое отвращение, устремил на
Кету, стоявшую у столика. Она наклонилась, взяла два стакана, протянула их Мальвине и ему.
Потом взяла свой, выпила, подумав: депутат, наверно, а может, префект.
- Здесь и тебе место найдется, - не отнимая от губ стакан, повелительно сказал он. -
По коленке на каждую, бог даст, не подеретесь.
Он дернул ее за руку, и, потеряв равновесие, она ткнулась в сидящих, услышала, как
взвизгнула Мальвина: полегче, Кетита, ты мне по ребру заехала. Теперь они сидели, тесно
прижавшись друг к другу, креслице ходило ходуном, и Кете стало противно: ладонь его,
костлявая и маленькая, сильно потела. Пока Мальвина, уже освоившись или притворяясь, что
ей прекрасно, хохотала, пошучивала и пыталась присосаться к нему поцелуем, Кета ощущала,
как проворные, влажные, липкие пальцы щекочуще ползают по ее груди, по спине, по животу,
по ногам. Она засмеялась и возненавидела его. Он ласкал их обстоятельно и методично: Кету -
левой, Мальвину - правой, - но даже ни разу не улыбнулся, а поглядывал на девиц молча,
задумчиво, скучливо.
- Невеселый вы у нас что-то, господин невежа, - сказала Кета.
- А не пойти ли нам в кроватку, - со смехом заверещала Мальвина, - а то ты нас
простудишь.
- С обеими сразу я не решаюсь, духа не хватает, - пробормотал он, мягко спихивая их с
колен. И приказал: - Сначала надо поднять настроение. Потанцуйте-ка.
Ну, это на всю ночь, подумала Кета, прикидывая, не послать ли его подальше, не
вернуться ли к американцу в бар. Мальвина опустилась на колени и включала проигрыватель.
Кета снова почувствовала холодную костлявую лапку, тянувшую ее назад, подалась к нему,
вытянула шею, полураскрыла губы: что-то мягкое и напористое, едко пахнущее табаком и
отдающее перегаром, прошлось вдоль ее зубов и десен, прижало к небу ее язык и ушло,
наполнив рот обильной горькой слюной. И тотчас лапка бесцеремонно оттолкнула ее: может,
танцуешь ты лучше, чем целуешься. Кета почувствовала, что ярость захлестывает ее, но улыбка
не исчезла, а стала только шире. Подошла Мальвина, вывела Кету на середину, на ковер. Они
начали танцевать гуарачу со всеми фигурами, подпевая себе и притрагиваясь друг к другу
только кончиками пальцев. Потом - обнявшись - болеро. Кто это, шепнула Кета Мальвине на
ухо. Что, сама не видишь, шепнула в ответ Мальвина: тварь, из этих самых.
- Понежнее, - раздельно и медленно выговорил он, и на этот раз в словно оттаявшем
голосе зазвучало что-то человеческое. - Больше чувства.
Мальвина издала свой пронзительный ненатуральный смешок, сказала громко - ты моя
милая, ты моя хорошая, - всем телом стала тереться о Кету, которая, взяв ее за бока, то
притягивала ее к себе еще плотней, то слегка отстраняла. Креслице снова закачалось - теперь
быстрей и по-другому, чем прежде, тихо застонали пружины, и Кета подумала: кончил,
кажется. Она отыскала губами губы Мальвины и, целуя ее, закрыла глаза, чтобы он не заметил,
что она смеется. В эту минуту пронзительный визг тормозов заглушил музыку. Мальвина
отпрянула, зажала уши: доездились, пьянь проклятая. Однако удара не последовало: сухой
свистящий звук сменился хлопком дверцы, а потом у подъезда позвонили. Так, словно палец у
приехавшего прилип к кнопке.
- Не обращайте внимания, вас не касается, - с глухой яростью сказал он. - Танцуйте.
Но кончилась пластинка, и Мальвина пошла поставить новую. Они снова обхватили друг
друга и начали танец, как вдруг, распахнувшись резко, словно от мощного пинка, грохнула об
стену дверь. Кета увидела вошедшего - самбо, высоченный, широкоплечий, кожа светлее
гуталина и темнее шоколада, а блестит не хуже его голубого костюма, волосы яростно
распрямлены и приглажены. Он застыл на пороге, уставившись на нее белыми огромными
глазами. Он не отвел взгляда, даже когда клиент вскочил с кресла и почти вприпрыжку пересек
кабинет, сжал кулачки, как будто собираясь ударить.
- Какого дьявола ты здесь? Не знаешь, что надо спросить разрешения?
- Тут генерал Эспина, дон Кайо. - Гигант весь как-то сжался, отпустил ручку, глядел на
клиента испуганно, и слова у него путались. - Ждет в машине. Просил вас выйти, очень,
говорит, срочно.
Мальвина торопливо натягивала на себя юбку и блузку, всовывала ноги в туфли, а Кета,
одеваясь, снова посмотрела через голову клиента в сторону двери и снова встретилась взглядом
с обессмысленными ужасом глазами самбо.
- Скажи, сейчас выйду, - буркнул клиент. - А без стука больше не лезь никуда и
никогда, если не хочешь пулю меж глаз.
- Простите, дон Кайо, - пятясь, закивал самбо. - Я не сообразил, мне сказали, вы тут.
Виноват.
Он исчез, а человечек захлопнул дверь. Повернулся к девицам, и лампа осветила его
теперь с головы до ног. Лицо его было изуродовано злобной гримасой, в глазах гаснул, не успев
разгореться, неяркий блеск. Он вытащил из бумажника несколько банкнот, положил их на
сиденье кресла. Поправляя галстук, подошел к Мальвине и Кете.
- Чтоб не очень убивались в разлуке, - мрачно и неприязненно пробормотал он,
показывая на деньги. И, обращаясь к Кете: - Завтра пришлю за тобой. Часам к девяти.
- Мне в это время нельзя, - сказала Кета, быстро глянув на Мальвину.
- Будет можно, - сухо сказал он. - Итак, в девять.
- А меня, значит, побоку? - засмеялась Мальвина, беря кредитки. - Ну, зовут тебя
Кайо. Кайо - а дальше?
- Дерьмо, - не оборачиваясь, от самой двери произнес он. Вышел и с силой захлопнул
ее за собой.
- Савалита, тебе только что звонили из дому, - сказал Солорсано, не успел он войти в
редакцию. - Что-то срочное. Да, кажется, с отцом.
Он подбежал к первому столу, схватил трубку, набрал номер - сначала долго стонали
длинные надрывные гудки, потом ответил незнакомый голос с горным выговором: сеньора
дома нет, и никого нет. Опять у них сменился дворецкий, а этот, Савалита, и не подозревал о
твоем существовании.
- Я - Сантьяго, сын дона Фермина, - громче повторил он. - Что там случилось с ним?
Где отец?
- Заболел, ниньо, - сказал дворецкий. - В клинике лежит. А в какой, не знаю.
Он стрельнул у Солорсано пятерку, схватил такси. Вбежав в вестибюль Американской
клиники, сразу же увидел Тете - она куда-то звонила, какой-то парень - не Чиспас - держал
ее за плечи, и, лишь подойдя поближе, он узнал в нем Попейе. Они заметили его, и Тете
бросила трубку.
- Ему лучше, лучше. - Глаза у нее были заплаканы, голос дрожал. - Но мы так
переволновались, Сантьяго... Мы думали, он умрет.
- Час тебе звоним, хилячок, - сказал Попейе. - И в пансион и в редакцию. Я уж хотел
ехать искать тебя по городу.
- Нет, в тот раз он выкарабкался, - говорит Сантьяго. - Умер от следующего инфаркта.
Через полтора года.
Пили чай. Дон Фермин вернулся домой раньше, чем обычно, ему нездоровилось, думал,
что это грипп. Выпил горячего чаю, глоток коньяку, укутался и сидел в кресле у своего
письменного стола, читая "Селесьонес", когда Тете и Попейе, крутившие в столовой
пластинки, услышали звук падения. Сантьяго закрывает глаза: крупное тело, ничком
распростертое на ковре, лицо с застывшей на нем гримасой страдания или изумления, рядом -
плед и журнал. Как закричала мама, какой поднялся переполох. Его завернули в одеяла,
отнесли в машину Попейе, привезли в клинику. Несмотря на вашу вопиющую
безграмотность, - сказал им врач, - да разве можно было его трогать? - он сравнительно
быстро оправляется после инфаркта. Надо соблюдать полный покой, но опасность миновала. В
коридоре у дверей палаты Клодомиро и Чиспас успокаивали сеньору Соилу. Мать подставила
ему щеку для поцелуя, но не произнесла ни слова и взглянула, как ему показалось, с упреком.
- Он уже очнулся, - сказал Клодомиро. - Когда сестра выйдет, ты сможешь его
увидеть.
- Только недолго, - сказал Чиспас. - Доктор не велел ему разговаривать.
И вот, Савалита, просторная палата со светло-зелеными стенами, занавески в цветочек,
отделяющие прихожую и туалет, и он - в темно-красной шелковой пижаме. Скудный
церковный свет ночника. Помнишь, Савалита, его бледное лицо, растрепанные полуседые
волосы и еще не исчезнувший животный страх в глазах? Но когда Сантьяго наклонился
поцеловать его, отец улыбнулся: наконец-то тебя разыскали, я уж думал, мы больше не
увидимся.
- Меня пустили к тебе с тем условием, что ты не будешь разговаривать.
- Слава богу, мне уже не страшно, - сказал дон Фермин и выпростав руку из-под
простыни, нащупал руку Сантьяго. - Как твои дела? Пансион, газета?
- Да все отлично, папа, - сказал он. - Только, пожалуйста, не надо, тебе нельзя
разговаривать.
- Как вспомню, слезы к горлу подступают, - говорит Амбросио. - Такой человек не
должен был умирать.
Он долго пробыл в палате, присев у изголовья и глядя на широкую волосатую отцовскую
кисть на своем колене. Дон Фермин закрыл глаза, глубоко дышал. Он лежал без подушки,
повернув и откинув голову на матрас, и Сантьяго видел бороздки жил вдоль шеи и серые точки
отросшей щетины. Потом вошла в белых мягких туфлях сестра, показала ему молча, чтобы
вышел. Сеньора Соила, Клодомиро, Чиспас сидели в прихожей. Тете с Попейе стояли у двери.
- Сначала политика, теперь эта лаборатория и контора, - сказал Клодомиро. - Нельзя
так надрываться.
- Он все хочет делать сам, меня не подпускает, - сказал Чиспас. - Сколько раз я его
просил передать мне дела, да куда там. Теперь волей-неволей придется отдохнуть.
- Он так нервничал последнее время. - Сеньора Соила поглядела на Сантьяго
злобно. - Разве тут в лаборатории дело? Сколько горя принес ему этот мальчишка! Ты не
давал о себе знать, а чего это ему стоило, ты знаешь? А эти уговоры каждый раз: "Сантьяго,
вернись, Сантьяго, вернись".
- Тише, мама, что ты кричишь, как сумасшедшая? - сказала Тете. - Люди кругом.
- Ты превратил его жизнь в ад, - рыдала сеньора Соила. - Из-за тебя, сопляка, он не
знал ни минуты покоя!
Из палаты появилась сестра и, проходя, шепнула: пожалуйста, потише. Сеньора Соила
промокнула глаза платочком, Клодомиро утешающе и сострадательно склонился к ней. Все
замолчали, переглядываясь. Тете снова зашепталась с Попейе. Как они изменились, Савалита,
как постарел дядюшка Клодомиро. Он улыбнулся ему, и тот ответил печальной, сообразно
обстоятельствам, улыбкой. Как он сгорбился, высох и совсем почти облысел: только какой-то
белый пух вокруг черепа. А Чиспас - совсем взрослый мужчина: в том, как он двигается,
садится или встает, в самом тоне голоса чувствуется эта взрослая уверенность и надежность,
физическая и душевн
...Закладка в соц.сетях
