Жанр: Электронное издание
Llosa04
...приемной его ждал капитан с маленькими усиками: майор у себя, прошу вас, сеньор Бермудес.
Паредес поднялся из-за стола ему навстречу. На письменном столе стояло три телефона,
флажок, по стенам висели карты, таблицы, портрет Одрии, календарь.
- Эспина звонил, - сказал майор Паредес. - Жалуется на тебя. Говорил, если не
уберете пост от моего дома, я вашего олуха застрелю. Прямо кипел.
- Я уже распорядился снять с дома наблюдение, - сказал он, распуская тугой узел
галстука. - По крайней мере, Эспина знает, что за ним присматривают.
- Я же тебе говорил: это напрасный труд, - сказал майор Паредес. - Ему же перед
отставкой дали третью звезду. Зачем ему заговоры устраивать?
- Затем, что министерство потерять - обидно, - сказал он. - Нет, сам-то он для
заговоров слишком глуп. Но его могут использовать. Горца только ленивый не приберет к
рукам.
Майор Паредес, скептически усмехнувшись, пожал плечами. Потом вынул из шкафа
большой конверт, протянул. Он небрежно просмотрел его содержимое - бумаги, фотографии.
- Куда пошел, где был, с кем встречался, все телефонные разговоры, - сказал майор
Паредес. - Ничего подозрительного. Он теперь все больше по девочкам. Была у него одна в
Бренье, теперь вторая завелась - в Санта-Беатрис.
Он засмеялся, процедил что-то сквозь зубы - и вот они предстали перед ним -
мясистые, грудастые, с порочным высверком глаз. Он спрятал бумаги и карточки в конверт,
конверт положил на стол.
- Две любовницы, попойки в "Военном клубе" раза два в неделю - вот чем он теперь
занят, - сказал майор Паредес. - Горец - человек конченный.
- У него в армии - множество друзей, десятки офицеров, обязанных ему лично, -
сказал он. - У меня чутье как у гончей. Послушайся меня, давай выждем еще немного.
- Раз ты так настаиваешь, пусть за ним походят еще несколько дней, - сказал майор
Паредес. - Только зря это.
- Генерал, даже если он в отставке и к тому же - круглый идиот, остается генералом, -
сказал он. - А это значит, что он опасней всех красных и апристов вместе взятых.
Иполито и вправду, дон, был зверюга, но кое-какие понятия у него все же оставались.
Обнаружилось это, когда они собирались работать в квартале Порвенир. Время еще было, они
зашли в кафе пропустить по маленькой, и тут вдруг появляется Иполито, хватает их за руки,
тянет за собой: пошли, мол, он их хочет угостить. Пошли. Пришли в какое-то заведение на
авениде Боливии. Иполито заказал три двойных, достал сигареты, чиркнул спичкой, а руки так
и ходят ходуном. Был он, дон, какой-то пришибленный, смеялся неохотно, вываливал язык, как
собака в жару, и глаза у него бегали. Лудовико с Амбросио переглянулись, недоумевая, что это
с ним.
- Что это с тобой, Иполито? - сказал Амбросио.
- Какая муха тебя укусила? - сказал Лудовико.
Но тот только помотал головой, залпом выпил свою рюмку и показал китайцу - повтори,
мол. Ну, Иполито, что стряслось, говори, не томи. Тот поглядел на них с Лудовико, дунул
дымом в лицо и наконец решился, выговорил: боязно мне идти в Порвенир. Лудовико с
Амбросио так и покатились со смеху. Да ты что, Иполито, да там одно полоумное старичье, да
они разбегутся при первом свистке, да такие ли мы с тобой дела делали. Иполито шарахнул
второй стакан, выпучил глаза. Да не то чтобы боязно, слово "страх" он, конечно, слышал, но
что это такое - не знает, никогда не испытывал, он ведь боксером был.
- Только не надо нам в сотый раз про бокс, ладно? - сказал Лудовико. - Наизусть
выучили.
- Тут, понимаешь, личное, - сказал Иполито.
Лудовико кивнул китайцу, а тот, увидев, что посетители уже под градусом, оставил всю
бутылку. Всю ночь не спал, говорил Иполито, можете себе представить? Лудовико с Амбросио
смотрели на него как на ненормального. Да говори же ты толком, мы ж свои, мы ж друзья. А
тот прокашлялся, вроде бы решился и сейчас же об этом пожалел, дон, и голос у него сел, и
все-таки он выдавил: это, понимаешь, дело личное, вроде бы как, значит, семейное. И выложил,
дон, душещипательную историю. Мамаша его плела циновки, и у нее был свой лоток, а он
родился, вырос и жил в Порвенире, если, конечно, можно это назвать жизнью. Мыл машины,
бегал с поручениями, разгружал на рынке фургоны, сшибал медяки где можно, а иногда и где
нельзя - такое тоже случалось.
- А как называются жители Порвенира? - перебил его Лудовико. - В Лиме живут
лименьо, в Бахо-эль-Пуэнте - бахопонтино, а в Порвенире кто?
- Да ты не слушаешь ни хрена! - рассердился на него Иполито.
- Слушаю, слушаю, - похлопал его Лудовико. - Просто вдруг сомнение обуяло.
Извиняюсь, давай дальше.
И он хоть и не был там уже много лет, но здесь вот - и тут, дон, он постучал себя в грудь
- осталось чувство, что Порвенир - его родина. А кроме того, там он и боксом начал
заниматься. И многих старух тамошних он помнит, и очень может быть, что и они его узнают.
- А-а, я понял, - сказал Лудовико. - Это глупости: никто тебя не узнает, столько лет
прошло. И потом, там же будет темно, тамошняя шпана все фонари камнями разбивает. Так
что, Иполито, можешь не опасаться.
Тут он задумался, облизываясь, как все равно кот. Китаец принес соль и лимоны,
Лудовико высунул язык, бросил щепотку соли на кончик, выжал прямо в рот пол-лимона,
вылил в глотку свой стакан и сказал, что так, мол, совсем другое дело. Заговорили было о
другом, но Иполито молчал, набычившись, смотрел то в пол, то на стойку и о чем-то думал.
- Нет, - сказал он вдруг. - Я не боюсь, что меня узнают. А просто - ноги не несут. Не
могу я туда идти.
- Да что ты, ей-богу! - сказал Лудовико. - Старух-то лучше пугать, чем, к примеру,
студентов, разве не так? Ну, покричат малость, поругаются. Брань на вороту не виснет.
- А если мне подвернется та, которая меня кормила, когда я вот такой был? - сказал
тогда Иполито и грохнул кулаком по столу - всерьез, дон, разъярился. Амбросио с Лудовико
снова взялись его стыдить, убеждать и уговаривать: что, мол, ты сопли распустил, ты ж
мужчина, те, кто тебя кормил, были женщины хорошие, добросердечные, святые, мирные,
неужели ж они станут в политику соваться? Но Иполито, дон, Иполито только мотал головой и
ни в какую, и не уговаривайте меня, слушать ничего не хочу.
- Не хочу, - сказал он наконец, - не нравится мне это.
- А кому нравится? - сказал Лудовико.
- Мне, - сказал Амбросио и засмеялся. - Для меня это вроде встряски, приключения.
- Это потому, что ты редко с нами ходишь, - сказал Лудовико. - Ты ж важная птица,
начальство возишь, конечно, наши дела для тебя игрушки. Погоди, вот засветят тебе
булыжником по мозгам, как мне однажды, по-другому запоешь.
- Тогда и скажешь, нравятся тебе такие встряски или нет, - сказал Иполито. Но с ним,
слава богу, ничего такого не случалось ни разу.
Да как он смел? В свой выходной Амалия, если не ездила навестить тетку или сеньору
Росарио, гуляла вместе с Андувией и Марией, тоже горничными, служившими по соседству.
Почему он помог тебе устроиться на место? Думал, ты все забыла? Ходили в кино, а однажды в
воскресенье в "Колизео" смотрели народные танцы. А зачем ты вообще стала с ним
разговаривать? Он и решил, что ты его простила. Иногда увязывалась за нею и Карлота, но
Симула требовала, чтобы та возвращалась домой засветло, и проку от таких гуляний мало было.
Дура, ты в его сторону и смотреть-то не должна! Симула изводила их советами и
наставлениями, а когда возвращались - расспросами. Ничего себе концы - из Мирафлореса
до Сан-Мигеля, да караулить тебя, да потом назад несолоно хлебавши. Бедная Карлота, Симула
не позволяла ей носу на улицу высунуть, запугивала россказнями про то, какие мужики
сволочи. Всю неделю она думала, как он будет ждать ее, иногда ее от злости бросало в дрожь, а
иногда смех разбирал. Да он и не придет, верней всего, она же ему сказала: даже не подумаю,
куда это я с тобою пойду? Но в субботу выгладила свое платье, которое подарила ей хозяйка -
из синей блестящей материи - ты куда завтра? - спросила ее Карлота, а она ответила: к тетке.
Погляделась в зеркало и снова обругала себя: дурища, и думать про него не смей! А в
воскресенье надела только что купленные туфли на высоком каблуке, а на запястье - браслет,
который в лотерею выиграла, чуть-чуть подкрасила губы. Накрыла на стол, но сама есть не
стала, а поднялась в хозяйкину спальню поглядеть на себя во весь рост. Потом пошла. Пошла
по Бертолото, свернула за угол, на Костанеру, и тут сразу разозлилась, и мурашки побежали по
спине: он стоял на остановке и махал ей рукой. Вернусь, подумала она, не смей с ним
разговаривать, подумала она. На нем был темно-коричневый костюм с жилеткой, рубашка
белая, галстук красный, а из нагрудного кармана выглядывал платочек.
- Как хорошо, что ты пришла, - сказал Амбросио. - Я уж боялся, что зря тут торчу.
- Я иду на трамвай, - с негодованием повернулась к нему Амалия. - Я к тетке еду.
- А, вот и хорошо, сказал Амбросио. - Значит, нам по дороге.
- Да, совсем забыл, - сказал майор Паредес. - Эспина стал часто встречаться с твоим
другом Савалой.
- Это ничего, - сказал он. - Они давние друзья. Эспина устроил ему заказ для
армейского интендантства.
- Мне кое-что не нравится в поведении этого сиятельного дона Фермина, - сказал
майор Паредес. - Мы за ним послеживаем. Он якшается с апристами.
- И благодаря этому в полном курсе их дел, - сказал он. - Фермин, а значит, и я. На
его счет можешь не беспокоиться - только время попусту потеряешь.
- Лояльность этих вельмож никогда не внушала мне доверия, - сказал майор
Паредес. - Он примкнул к нам для того лишь, чтобы обделывать свои делишки. Он извлекает
из нашего дела пользу для себя.
- Как и все мы, - улыбнулся он. - Важно, что его польза идет на пользу режиму. Ну-с,
займемся Кахамаркой?
Майор кивнул и, сняв трубку одного из трех телефонов, отдал распоряжение. Минуту он
сидел, о чем-то размышляя.
- Сначала мне казалось, что ты прикидываешься циником, - сказал он наконец. -
Теперь вижу, что ты на самом деле ни в кого и ни во что не веришь.
- Мне не за веру платят, а за работу, - снова улыбнулся он. - А с работой я
справляюсь. Не правда ли?
- Если ты ищешь только выгоду и пользу, почему не согласился занять должности,
которые предлагал тебе президент, - они в тысячу раз выгодней твоей? - засмеялся майор
Паредес. - Выходит, ты не такой уж циник, Кайо.
Тот перестал улыбаться и с кроткой покорностью поглядел на майора:
- Почему? Потому что твой дядюшка дал мне шанс, равных которому пока не было.
Потому что я еще не встречал человека, который справился бы с этими делами лучше, чем я. А
может быть, потому, что мне нравится эта работа. Сам не знаю почему.
- Президент очень обеспокоен твоим здоровьем, - сказал майор Паредес, - и я тоже. За
эти три года ты постарел лет на десять. Как твоя язва?
- Зарубцевалась, - сказал он. - Слава богу, можно больше не пить молоко. - Он взял
со стола сигареты, закурил и тотчас закашлялся.
- Сколько ты выкуриваешь в день? - сказал майор Паредес.
- Пачки две-три, - сказал он. - Но черный табак, а не эту твою траву.
- Интересно знать, что именно тебя доконает, - засмеялся майор Паредес. - Курение,
язва, твои таблетки, апристы? Или какой-нибудь отставник вроде Горца? Или твой гарем?
Он только улыбнулся в ответ. В дверь постучали, и вошел давешний капитан с усиками,
держа в руках планшет. "Снимки готовы, господин майор". Паредес расстелил план на столе, и
они оба надолго склонились над красными и синими значками на перекрестках, над жирной
черной линией, извивавшейся по улицам и обрывавшейся на площади. Маршрут следования...
- говорил Паредес, - места сосредоточения... намеченные остановки... мост, который
торжественно откроет президент... Он кое-что заносил в блокнот, курил, иногда монотонно
переспрашивал, уточняя. Потом оба снова уселись в кресла.
- Завтра я с капитаном Риосом еду в Кахамарку, наведу последний глянец, - сказал
Паредес. - По нашей линии все в полном порядке, служба безопасности отлажена как часы. А
твои люди?
- С безопасностью никаких проблем, - сказал он. - Меня беспокоит другое.
- Прием? - сказал Паредес. - Опасаешься эксцессов при встрече?
- Сенатор и депутаты обещали заполнить площадь верными людьми, - сказал он. - Но
всем их обещаниям грош цена, сам знаешь. Я вызвал в Лиму представителей комитета по
встрече президента. Ближе к вечеру я с ними потолкую.
- Эти горцы будут последними свиньями, если не встретят президента с распростертыми
объятьями, - сказал Паредес. - Он проложил у них шоссе, выстроил мост. Раньше никто и не
слышал про Кахамарку.
- Кахамарка была оплотом апристов, - сказал он. - Мы основательно почистили город,
но всякое может случиться.
- Президент верит в успех, - сказал Паредес. - По его словам, ты обещал ему
сорокатысячную манифестацию и полное благолепие.
- Будет ему и манифестация и благолепие, - сказал он. - Но в гроб меня вгонит это, а
не язва и не сигареты.
Заплатили китайцу, дон, выбрались наружу, а в патио все уже собрались, и сеньор Лосано,
увидевши их, сделал недовольное лицо и постучал по циферблату своих часов. Стояло в патио
человек с полсотни, все в штатском, кто-то ржал, и дух стоял тяжелый. "Чем он лучше меня, -
возмущался Лудовико, - кто он такой, чтоб нас инструктировать?" - а майор из полиции был
вот с таким брюхом, дон, заика и через каждое слово говорил "значит": з-з-значит, штурмовые
г-г-гвардейцы и н-н-наряды рассредотачиваются по п-прилегающим улицам, а к-к-конные
патрули скрытно занимают гаражи и д-д-воры. Лудовико и Амбросио потешались, дон, слушая
е-е-его, но Иполито стоял как на панихиде. Тут выступил вперед сеньор Лосано, стало потише.
- Самое главное в том, чтобы полиции не пришлось вмешиваться, - сказал он. -
Сеньор Бермудес особо это подчеркивал. И чтоб никакой стрельбы.
- Это он для тебя старается, - сказал Лудовико Амбросио. - Чтоб ты все передал дону
Кайо.
- И п-п-потому, значит, личное оружие в-вам роздано не будет, п-получите, значит,
только дубинки и п-прочее.
Тут все завыли, загудели, затопали ногами - запротестовали, дон, но открыто возразить
никто не решился. М-м-молчать, сказал майор, но уладил все дело сеньор Лосано - и так умно,
дон:
- Неужто таким первоклассным ребятам понадобится палить, чтобы разогнать кучку
полоумных? А если пойдет наперекосяк, пустят штурмовых гвардейцев, - и пошутил еще,
светлая голова: - Ну-ка, кто боится, поднимите руку. - Никто, конечно, не поднял, а он: - И
хорошо, а то пришлось бы вычесть за то, что выжрано было за счет казны. - Тут все
засмеялись, а он: - Продолжайте, господин майор.
- Ну вот, з-значит, и все. П-получите снаряжение, но сначала п-приглядитесь друг к
другу, чтоб дубинкой своего не звездануть.
Опять засмеялись, но не потому, что было смешно, а просто из вежливости, а в арсенале
им под расписку выдали резиновые дубинки, кастеты, велосипедные цепи. Вернулись в патио,
некоторых уже так развезло, что еле говорили. Амбросио завел с ними беседу: кто, да откуда,
да где призваны. Но там все были добровольцы, дон. С одной стороны, рады были сшибить
пару лишних солей, а с другой - было боязно: мало ли как все обернется. Покуривали,
пошучивали, замахивались, дурачась, друг на друга дубинками. Так проваландались до шести, а
в шесть пришел майор и повел всех в автобус. На площади они разделились: половина осталась
с Лудовико и Амбросио у качелей, а другую половину Иполито увел к кинотеатру. По
трое-четверо стали подтягиваться к месту. Лудовико и Амбросио поглядывали на креслица
качелей: вот, наверно, юбки-то парусят, а? Но в тот раз, дон, ничего бы не увидали, темновато
было. Остальные покупали себе у ларьков и лотков всякие пирожки и сласти, а двое так и не
расстались со своей бутылкой - пристроились у "американских горок" и потягивали из
горлышка. Похоже, Лосано надули, сказал Лудовико. Они торчали на ярмарке полчаса - и
ничего.
В трамвае они сели рядом, Амбросио купил билеты. Амалия была так зла, что даже не
смотрела на него. Ну, чего ты такая злопамятная? - говорил Амбросио, а она, отвернувшись,
глядела в окно на авениду Бразилии, летевшие мимо машины, на кинотеатр "Беверли".
Говорят, женщины добросердечны, но злопамятны, сказал Амбросио, вот и ты тоже, ведь когда
они случайно встретились на улице и он сказал ей, что в одном доме в Сан-Мигеле ищут
прислугу, она же с ним разговаривала? За окном - полицейский госпиталь, старая церковь
Святой Магдалины. А потом, у черного хода? Салезианский коллеж, площадь Болоньези. У
тебя кто-нибудь есть, Амалия? Тут в вагон сели две женщины - похоже, легкого поведения, -
заняли места напротив, начали поглядывать на Амбросио, бесстыдницы. Велика важность, если
мы иногда прогуляемся с тобой, как давние друзья? А они похохатывали, вертелись, стреляли в
него глазами, и тут вдруг, ни с того ни с сего, язык словно сам собой выговорил: ладно, так куда
же мы пойдем? - и смотрела она при этом не на Амбросио, а на тех двух. Амбросио оторопело
уставился на нее, заскреб в затылке, потом засмеялся: ну, ты даешь! Первым делом они
отправились в Римак, Амбросио должен был встретиться со своим приятелем. Вошли в
ресторанчик на улице Чиклайо, приятель сидел там и ел цыпленка с рисом.
- Знакомься, Лудовико, моя невеста, - сказал Амбросио.
- Не слушайте его, - сказала Амалия. - Просто старая знакомая.
- Садитесь, - сказал Лудовико. - Выпейте пива со мной за компанию.
- Мы с Лудовико работаем вместе, при доне Кайо состоим, - сказал Амбросио.
- Я за рулем, а он - так, на всякий случай. Жуткие у нас с тобой ночи, верно, Лудовико?
В ресторане были одни мужчины, многие уже сильно поддатые, и Амалии стало как-то не
по себе. Что ты тут делаешь, подумала она, в кого ты такая дура уродилась? Мужчины с
соседних столов пялили на нее глаза, но заговорить не решались: боялись, видно, ее спутников,
потому что Лудовико был такой же рослый и здоровенный, как Амбросио. Только некрасивый
очень: лицо все оспой побито и зубов во рту мало. Они переговаривались через ее голову,
что-то рассказывали друг другу, о чем-то спрашивали, и Амалию уже стало злить, но тут
Лудовико стукнул кулаком по столу: пойдем на корриду, я вас проведу. И правда провел,
только не через главный вход, куда зрители идут, а через боковой, из переулочка, и
полицейские в дверях откозыряли ему как дорогому гостю. Сели на теневой галерее, на самой
верхотуре, но народу было мало, и, когда выгнали второго быка, перебрались поближе к арене,
в четвертый ряд. Участвовало три матадора, а самой звездой был Санта-Крус - негр в
сверкающем костюме. Хлопаешь, потому что вы с ним братья по крови, в шутку сказал
Лудовико, а Амбросио не обиделся, а сказал: да, и еще потому что он храбрец. Тот и вправду не
боялся быка: становился на колени, пропускал его за спиной. До тех пор Амалия видела
корриду только в кино и сначала закрывала глаза, вскрикивала, когда бык чуть не пропорол
бандерильеро, говорила "какой ужас", глядя на работу пикадоров, но потом, к концу,
освоилась, и когда Санта-Крусу вывели последнего быка, замахала, как Амбросио, платочком,
прося ухо. Ей понравилось на корриде, по крайней мере, хоть что-то новенькое. Все лучше, чем
весь выходной развешивать белье с сеньорой Росарио, или слушать, как тетка жалуется на
своих жильцов, или без толку бродить по улицам с Андувией и Марией. В ближайшей палатке
выпили по рюмке, и Лудовико, распрощавшись, ушел. Они же с Амбросио медленно двинулись
к Лассо-де-Агуас.
- Понравился тебе бой быков? - сказал Амбросио.
- Понравился, - сказала Амалия. - Только разве можно так мучить животных?
- Ну, раз понравилось, еще сходим, - сказал Амбросио.
Она уж было собралась ответить ему "и не мечтай", но вовремя прикусила язык, обругав
себя мысленно дурой. Тут она вспомнила, что они с Амбросио не гуляли вместе уже больше
трех лет, почти четыре, и ей вдруг взгрустнулось. Теперь куда? - спросил Амбросио, а она
сказала, что ей надо к тетке, в Лимонсильо. А что же он делал все эти годы? Пойдем лучше в
кино, успеется к тетке, - сказал Амбросио, и они пошли. Картина была про пиратов, и, сидя в
темном зале, она почувствовала, что вот-вот заплачет. Ты что, вспоминаешь, как ходила в кино
с Тринидадом, дурища? Или как жила в Миронес и целыми днями месяцами сидела, молчала, и,
кажется, даже не думала? Нет, она вспоминала другое - как встречались в Суркильо, и как она
потихоньку пробиралась в его каморку над гаражом, и как все это было. И тут снова охватила
ее ярость: всю морду расцарапаю, если он ко мне притронется. Но Амбросио и не думал даже к
ней притрагиваться, а, когда вышли из кино, пригласил ее пообедать. Пошли в сторону
Пласа-де-Армас и говорили о чем угодно, только не о том, что было раньше. И взял он ее за
руку, когда они стояли на трамвайной остановке, я не такой, как ты думаешь, Амалия. Да,
Амбросио, ты не такой, как ты думаешь, сказала Кета, достаточно посмотреть, что ты делаешь,
жалко мне эту несчастную Амалию. Ну-ка, отпусти меня, а то закричу, сказала Амалия, и
Амбросио послушался. Не будем ссориться, Амалия, об одном тебя прошу - забудь все, что
было. Ведь столько времени прошло, Амалия. Сели в трамвай, доехали молча до Сан-Мигеля.
Вышли, уже начинало смеркаться. У тебя был другой, сказал Амбросио, этот, с текстильной
фабрики, а у меня никого не было. А чуть погодя, уже на углу: измучился я из-за тебя, Амалия,
и голос у него был такой сдавленный. Она не ответила, бросилась бежать, а в дверях
оглянулась: он стоял на углу, в тени низкорослых голых деревьев. Амалия вбежала в дом,
силясь побороть волнение и злясь на то, что все-таки волнуется.
- Ну а что с этой офицерской ложей в Куско? - сказал он.
- Конгресс должен утвердить производство полковника Идиакеса в генералы, - сказал
Паредес. - Подходящей должности в Куско нет, стало быть, ему придется уехать, а без него
этот кружок развалится сам собой. Да они и сейчас довольно безобидны - только разговоры
разговаривают.
- Мало убрать из Куско Идиакеса, - сказал он. - А начальник гарнизона, а вся эта
капитанская шушера? Не понимаю, почему вы до сих пор не рассовали их по разным округам.
Министр обещал на этой же неделе начать переводы.
- Я десять раз докладывал ему, десять раз показывал рапорта моих информаторов, -
сказал Паредес. - Он осторожничает, потому что речь идет о людях заслуженных и заметных в
армии.
- Значит, надо подключить к этому делу президента, - сказал он. - Сразу после
Кахамарки следует приняться за эту группу. Наблюдение-то хоть надежное?
- Будь спокоен, - сказал Паредес. - Известно даже, кто что ел на обед.
- В один прекрасный день им на стол выложат миллион, и мы получим революцию, -
сказал он. - Надо без промедления разослать их по дальним округам.
- Идиакес очень многим обязан режиму, - сказал Паредес. - Не хочется
разочаровывать президента: он очень болезненно относится к человеческой неблагодарности.
Для него будет настоящим потрясением, когда он узнает, что Идиакес устраивает заговоры.
- Если они выступят, потрясение будет еще больше. - Он встал, вытащил из портфеля
несколько листков и протянул их майору. - Вот, прогляди-ка, потом скажешь, заведены ли у
тебя досье на этих лиц.
Паредес проводил его до дверей и, когда тот уже выходил, вдруг задержал:
- А как же это у тебя вышло с телеграммой из Аргентины?
- Это не у меня вышло, - сказал он. - То, что апристы забросали камнями наше
посольство в Буэнос-Айресе - отрадное известие. Я проконсультировался с президентом, и он
распорядился печатать.
- Да, отрадное, - сказал Паредес. - Здешние офицеры были возмущены.
- Вот видишь, я все предусмотрел, - сказал он. - До завтра.
Но очень скоро, дон, явился Иполито, мрачнее тучи: демонстрантки пришли, развернули
свои транспаранты, лозунги и всякую такую хреновину. Женщины вступили на ярмарочную
площадь, а люди Лудовико стали тогда подтягиваться к ним навстречу, словно бы
любопытствуя. Четыре женщины несли полотнище с намалеванными на нем красными
буквами, а за ними шла еще кучка - самые закоперщицы, сказал Лудовико, - по их знаку
остальные начинали кричать и скандировать, а было этих остальных целая толпа. Посетители
ярмарки тоже заинтересовались, пошли посмотреть, а те кричали, только не разобрать было,
что они кричат, и среди них были старухи, и молодые, и совсем девчонки, но ни одного
мужчины, все так, как предупреждал сеньор Лосано, сказал Иполито. Шли они как на крестном
ходу, у некоторых даже руки были сложены для молитвы. Много их было, дон, - двести, или
триста, или четыреста, и в конце концов вся их демонстрация вползла на площадь.
- Проглотим не жуя, - сказал Лудовико.
- Смотри не подавись, - сказал Иполито.
- Мы врежемся в середину, расчленим их надвое, - сказал Лудовико. - Мы займемся
головными, а ты, Иполито, - теми, что в хвосте.
- Думаешь, они не бодаются, а лягаются? - натужно пошутил Иполито, и шутка у него
не получилась. Он поднял воротник и пошел к своим. Женщины шли по площади, а они -
следом, кучками и поодиночке. Когда добрались до "американских горок", снова появился
Иполито: сил моих нет, стыдно, лучше я уйду. Знаешь что, сказал ему Лудовико, в последний
раз тебя предупреждаю, брось дурака валять, мне за тебя отвечать неохота, делай, что говорят!
На Иполито это подействовало: поглядел с бешенством и побежал на место. Тем временем
собрались, дон, все ребята. Лудовико и их подбодрил матюгами, и все они втерлись в середину
шествия. Женщины все сгрудились у карусели, те, что несли плакат, повернулись к остальным
лицом, одна взобралась повыше, начала речь. Народу все прибывало, пошла толкотня и давка,
музыка смолкла, но все равно ни словечка было не разобрать. Они хлопали в ладоши,
протискивались поближе, а с другой стороны лезли люди Иполито. Рукоплескали, кричали
"ура" и "правильно", женщины на них посматривали недовольно, но некоторые обрадовались:
они за нас, мы не одни; Амбросио с Лудовико переглянулись, будем держаться друг за друга, и
их люди уже вклинились в толпу женщин, рассекли ее надвое и перли дальше, тут и пошел
свист, появились трещотк
...Закладка в соц.сетях
