Жанр: Электронное издание
Llosa04
...ций, - сказал он, увлеченно разглядывая кольца дыма,
белые горошины на галстуке Тальио. - Мы лишь по-дружески, и в самых крайних случаях,
рекомендуем не распространять сведения, роняющие престиж страны.
- Ну да, ну конечно, сеньор Бермудес. - Вот и ухватило кота поперек живота. - Я
всегда выполнял все рекомендации доктора Альсибиадеса. Но на этот раз ни слова не было
сказано, даже намека не было. Я прошу вас...
- Правительство не стало вводить предварительную цензуру именно затем, чтобы не
причинять вреда агентствам, - сказал он.
- Если вы не вызовете доктора Альсибиадеса, мы никогда не восстановим истину. - Ну,
Робертито, запасайся вазелинчиком, пришел твой час. - Пусть он даст объяснения вам и мне.
Пожалуйста, я ничего не понимаю, сеньор Бермудес.
- Я сам закажу, - сказал Карлитос и, обращаясь к официанту: - Немецкого пива, этого,
в жестянках.
Он прислонился к стене, сплошь оклеенной страницами "Нью-Йоркера". Лампа с
рефлектором освещала всклокоченную голову, выпученные глаза, заросшее двухдневной
щетиной лицо, нос, покрасневший от пьянства, думает Сантьяго, и от насморка.
- Оно, наверно, дорогое? - сказал Сантьяго. - У меня, знаешь, сейчас с деньгами
туговато.
- Я угощаю, - сказал Карлитос. - Я только что расхвалил этих сволочей в статье. А ты
знаешь, что сегодня вечером погубил свою репутацию, явившись сюда со мной?
Большая часть столов пустовала, но из-за плетеной занавески, перегораживавшей зал
надвое, доносились голоса, у стойки бара человек без пиджака пил пиво, и кто-то, невидимый в
темноте, наигрывал на рояле.
- Случалось мне здесь оставлять жалованье целиком, - сказал Карлитос. - В этом
вертепе я как рыба в воде.
- А я впервые в "Негро-негро", - сказал Сантьяго. - Здесь что, правда, собираются
художники и писатели?
- Непечатающиеся писатели, невыставляющиеся художники, - сказал Карлитос. -
Когда я был еще совсем желторотым, я шел сюда как верующий к причастию. Садился вон
туда, в уголок, смотрел, слушал, а если узнавал по фотографии писателя, сердце мое билось
учащенно. Мне хотелось быть поближе к гениям, хотелось, чтоб частица их гениальности меня
осенила.
- Так ведь ты сам пишешь, - сказал Сантьяго. - Пишешь и печатаешься, я читал твои
стихи.
- Собирался писать, собирался печататься, - сказал Карлитос. - Поступил в "Кронику"
и изменил призванию.
- Ты предпочел журналистику? - сказал Сантьяго.
- Я предпочитаю выпить, - засмеялся Карлитос. - Журналистика - это не призвание,
а крах всех надежд. Скоро ты сам это поймешь.
Он весь сжался, и там, где только что была его голова, появились рисунки, карикатуры и
английские буквы заголовков, и гримаса исказила его лицо, Савалита, пальцы судорожно
впились в столешницу. Он тронул Карлитоса за руку: тебе нехорошо? Карлитос выпрямился,
снова привалился затылком к стене.
- Наверно, язва моя дает себя знать. - Теперь за правым ухом у него был небоскреб, а за
левым - человек-ворон. - Наверно, выпить надо. Ты думаешь, я пьяный, а у меня капли во
рту не было.
Это твой последний друг, Савалита, и он - в больнице с белой горячкой. Завтра уж
обязательно навестишь его, отнесешь ему что-нибудь почитать.
- Я садился за столик и чувствовал себя в Париже, - сказал Карлитос. - Я мечтал, как
однажды окажусь в Париже и - бац! - непостижимым образом стану гением. Однако никуда
я не поехал, Савалита, и вот сижу перед тобой, и у меня схватки, как при родах. Интересно, кем
ты хотел быть, пока тебя не прибило к нашему берегу?
- Адвокатом, - сказал Сантьяго. - Нет, пожалуй, - революционером. Коммунистом.
- Журналист и коммунист, по крайней мере, рифмуется, а вот поэт и журналист -
нет, - засмеялся Карлитос. - Меня, кстати, выперли со службы за то якобы, что я коммунист.
А не выперли бы, я бы не пошел в газету и продолжал писать стихи.
- Знаешь, что такое белая горячка, Амбросио? - говорит Сантьяго. - Это когда ты ни о
чем не желаешь знать, когда тебе ничего не хочется и не надо.
- А я такой же коммунист, как ты - китайский император, - сказал Карлитос. - Это
самое пикантное: я так и не знаю, за что же все-таки меня выперли. Однако выперли, и вот я
сижу перед тобой - пьяница с язвой желудка. Твое здоровье, хороший мальчик. Твое здоровье,
Савалита.
Сеньорита Кета была хозяйкина лучшая подруга, она чаще всех появлялась в Сан-Мигеле,
и ни одни гости без нее не обходились. Она была высокая, длинноногая, рыжая - крашеная,
говорила Карлота, - смуглая, фигуристая, поярче была, чем сеньора Ортенсия, и одевалась
смелей, и вела себя, выпивши, пошумней. Самый шум от нее был, когда приходили гости, самая
была заводная и танцевала до упаду, и уж она-то предоставляла своим кавалерам полную волю
и сама же их подстрекала: прижималась, ерошила им волосы, дышала в ухо, усаживалась,
бесстыжая, на колени. Без нее никакое веселье не клеилось. В первый раз увидев Амалию, она
долго ее разглядывала с непонятной какой-то улыбочкой, задумчиво так рассматривала с
головы до ног, и Амалия еще удивилась, чего это она? Значит, ты и есть та знаменитая Амалия,
наконец-то я с тобой познакомилась. Чем это она знаменита? Ну, как же, засмеялась та,
разбиваешь сердца, сводишь мужчин с ума. Тоже вроде бы с приветом, но, видно, незлая и
симпатичная. Они с сеньорой если не развлекались по телефону, то сплетничали. Влетала в
дом, в глазах - шальной огонек, и начиналось: ох, я тебе такое расскажу! И из кухни Амалия
слышала, как они перемывают кости всем своим знакомым, все высмеивают, над всеми
потешаются. Она и их с Карлотой вгоняла в краску своими шуточками. Но зато была добрая:
когда посылала за чем-нибудь к китайцу в лавочку, всегда давала соль или два. А однажды,
когда у Амалии был выходной, посадила ее в свою белую машинку, подвезла до самой
остановки.
- Альсибиадес лично звонил в ваше агентство и просил не рассылать телеграмму из
Буэнос-Айреса по газетам, - вздохнул он, потом улыбнулся едва заметно. - Я бы не стал вас
беспокоить, если б уже не велось следствие.
- Но этого не может быть. - Тугие щеки словно опали, язык вдруг стал заплетаться. -
Мне звонил?.. Но ведь секретарша передает... Доктор Альсибиадес лично звонил?.. Я не
понимаю, каким образом...
- Каким образом могла не попасть к вам телефонограмма? - без всякой иронии пришел
он к нему на помощь. - Я так и думал. Кажется, Альсибиадес разговаривал с кем-то из
редакторов.
- Из редакторов? - Ни тени прежнего улыбчивого апломба, ни следа былой
победительности. - Не может быть, сеньор Бермудес. Я совершенно сбит с толку... Поверьте,
мне очень жаль. Вы не знаете, с кем именно из редакторов говорил доктор? У меня всего два
сотрудника... и в конце концов, я клянусь вам, подобное не повторится.
- Я и сам был, признаться, удивлен, потому что у нас с АНСА всегда было полное
взаимопонимание, - сказал он. - Радио и Служба информации покупают у вас
информационные бюллетени. Правительство платит за это деньги, как вы знаете.
- Разумеется, разумеется, сеньор Бермудес. - Давай теперь, разыгрывай негодование,
теноришка, начинай свою сольную партию. - Вы позволите? - кивок на телефон. - Я
немедленно выясню, кто разговаривал с доктором Альсибиадесом. Мы сейчас же все
установим, сеньор Бермудес.
- Сядьте, не волнуйтесь. - Он улыбнулся ему, протянул сигареты, поднес огня. - Мы
со всех сторон окружены врагами, возможно, что и в вашем агентстве работает тот, кто нас не
любит. Следствие все расставит по своим местам, сеньор Тальио.
- Но эти мои редакторы - мальчишки, которые... - он огорченно замолк, - ну, короче
говоря, я все выясню сегодня же. В дальнейшем пусть доктор Альсибиадес связывается
непосредственно со мной.
- Да, так, конечно, будет лучше, - сказал он, словно по рассеянности устремив
задумчивый взгляд на трепетавшие в пальцах Тальио вырезки. - Печально, что у меня
возникли неприятности. И президент и министр непременно спросят меня, почему мы покупаем
информацию у агентства, причиняющего столько хлопот. А ведь это я отвечаю за контракт с
АНСА. Сами понимаете...
- Именно поэтому, сеньор Бермудес, я так растерян... - Да уж, ты бы хотел сейчас
оказаться за тысячу миль отсюда. - Того, кто разговаривал с доктором, я уволю сегодня же.
- ... Что все это наносит ущерб нашему строю, - сказал он, как бы делясь с
собеседниками невеселыми потаенными думами. - Наши враги не преминут воспользоваться
такой информацией, появившейся в газетах. А у нас и так с ними много возни. А теперь еще и
друзья подбрасывают проблемы. Разве это справедливо?
- Это не повторится, сеньор Бермудес. - Вытащил небесно-голубой платок, яростно
вытер руки. - Можете быть совершенно уверены, уж в этом, сеньор Бермудес, можете не
сомневаться.
- Я люблю подонков. - Карлитос вдруг снова согнулся пополам, словно его пнули под
ложечку. - Уголовная хроника меня развратила.
- Хватит на сегодня, - сказал Сантьяго. - Пойдем-ка отсюда, лучше будет.
Но Карлитос распрямился и улыбнулся:
- Ничего, от второй кружки рези стихают, я прихожу в норму, ты просто меня не знаешь.
Мы ведь впервые с тобой выпиваем? - Да, Карлитос, думает он, это было впервые. - Очень
уж ты серьезный юноша, Савалита, кончил работу и - привет, никогда не посидишь, не
выпьешь с нами, с неудачниками. Бежишь от нашего тлетворного влияния?
- Я едва дотягиваю до получки, - сказал Сантьяго. - Если буду шататься с вами по
кабакам, нечем будет с хозяйкой расплатится.
- Ты разве один живешь? - сказал Карлитос. - Я думал, ты маменькин сынок. И
родных нет? А сколько ж тебе лет? Молодой еще, да?
- Слишком много вопросов, - сказал Сантьяго. - Родные у меня есть, а живу я один. А
ты мне лучше скажи, как это вы умудряетесь напиваться и к девицам ходить на ваше
жалованье? Я никак не пойму.
- Тайны ремесла, - сказал Карлитос. - Искусство брать в долг и одалживать. А у тебя,
значит, баба есть, раз ты не ходишь с нами?
- Ты еще спроси, бросил ли я онанизмом заниматься, - сказал Сантьяго.
- Если бабы у тебя нет и в бордель не ходишь, только это и остается, - сказал
Карлитос. - Или, может, ты мальчиками увлекаешься?
Он опять скрючился, а когда разогнулся, все лицо его размякло, разъехалось, потеряло
очертания. Он привалился заросшим косматым затылком к стене, посидел минуту с закрытыми
глазами, а потом, порывшись в карманах, что-то достал, поднес к носу, глубоко вдохнул.
Некоторое время он так и оставался - голова закинута, рот полуоткрыт, на лице - хмельное
умиротворение. Потом открыл глаза, насмешливо посмотрел на Сантьяго:
- Чтоб брюхо не болело. Чего ты так испугался? Я ж это не проповедую.
- Хочешь потрясти мое воображение? - сказал Сантьяго. - Зря стараешься. Я знаю,
что ты пьяница и кокаинист, все в редакции поспешили меня предупредить. Я сужу о людях не
по этому.
Карлитос улыбнулся ласково и протянул сигареты.
- Я был немножко предубежден - слышал, что тебя приняли по чьей-то там
рекомендации - и потом ты сторонился нас. Выходит, я ошибся. Ты мне нравишься, Савалита.
Он говорил медленно, и по лицу его разливался покой, и движения становились
церемонно плавными.
- Я однажды попробовал, но никакого эффекта. - Карлитос, это была ложь. -
Вывернуло наизнанку, и желудок расстроился.
- Итак, ты три месяца служишь в "Кронике", и жизнь тебе еще не опротивела, -
торжественно, словно молясь, сказал Карлитос.
- Три с половиной, - сказал Сантьяго. - Только что кончился испытательный срок. В
понедельник подписываем контракт.
- Бедняга, - сказал Карлитос. - Смотри, как бы ты на всю жизнь не застрял в
репортерах. Послушай, нет-нет, придвинься поближе, это не для чужих ушей. Я открою тебе
страшную тайну. Поэзия - это самое великое, что есть на свете, Савалита.
В тот раз сеньорита Кета приехала в Сан-Мигель около полудня. Вихрем влетела в дом,
мимоходом ущипнула за щеку Амалию, открывшую ей дверь, и Амалия подумала: совсем
ошалела. На лестнице появилась хозяйка, и сеньорита послала ей воздушный поцелуй: пустишь
меня? Я приехала дух перевести, старуха Ивонна меня ищет, а я умираю спать хочу. Заходи,
заходи, рассмеялась хозяйка, давно ли ты стала такой церемонной? Они обе ушли в спальню, а
потом оттуда донесся хозяйкин голос: Амалия! Принеси нам пива похолодней! Амалия с
подносом поднялась по лестнице и остановилась на пороге - сеньорита Кета в одних
штанишках валялась на кровати: платье, чулки, туфли были раскиданы по полу, а сама она
пела, хохотала и разговаривала сама с собой. Она как будто и хозяйку заразила: та еще ничего с
утра не пила, но тоже смеялась, напевала, сидя на банкетке у трюмо. Сеньорита швыряла в нее
подушками, рыжие волосы падали ей на глаза, она болтала длинными ногами в воздухе, как
будто гимнастику делала, и ноги эти отражались в бесчисленных зеркалах, и казалось, что их у
нее - как у сороконожки. Увидевши Амалию с подносом, она приподнялась и села - ух, как
пить хочется! - и одним глотком выдула полстакана - ух, хорошо! И вдруг ухватила Амалию
за руку: поди-ка, поди-ка сюда, - глядя на нее лукаво и хитровато, - нет, стой, не уйдешь!
Амалия взглянула на хозяйку, но та - ничего, только смотрела на сеньориту, словно говоря:
ну-ну, посмотрим, что дальше, и тоже смеялась. Где это ты таких откапываешь? - и сеньорита
вроде бы как погрозила хозяйке, - может, ты собралась мне с нею изменить, а? А сеньора
Ортенсия закатилась, как всегда: ага, с нею, с нею! А сеньорита захохотала в ответ: но ты ж не
знаешь, с кем эта тихоня тебе изменяет! У Амалии зазвенело в ушах, а сеньорита держала ее
крепко и приговаривала: око за око, зуб за зуб - и все глядела на Амалию - а скажи-ка мне,
Амалия, ты по утрам, когда хозяин уезжает, поднимаешься утешать нашу куколку? Амалия уж
и не знала, сердиться или смеяться. Иногда, - еле пролепетала она, и как будто анекдот
рассказала. Ах, подлянка, - так и грохнула сеньорита, глядя на хозяйку, а та, тоже помирая со
смеху, сказала: я ее тебе одолжу, только ты смотри мне, будь поласковей, и тогда сеньорита
дернула Амалию за руку, усадила к себе на кровать. Хорошо хоть, сеньора Ортенсия тут
наконец встала, подбежала к ним, стала отнимать Амалию, оторвала ее от сеньориты и сказала:
иди, иди, Амалия, эта полоумная тебя испортит. Амалия вышла из спальни, а вдогонку ей несся
хохот, и спустилась по лестнице: ей и самой было смешно, хоть коленки у нее дрожали, а когда
пришла на кухню, все веселье как рукой сняло, рассердилась. Симула, что-то напевая,
полоскала белье: что это ты такая смурная? Да ну их, отвечала Амалия, напились обе, несут
такое, что уши вянут.
- И еще весьма прискорбно, что случилось все это, как раз когда истекает срок контракта
с АНСА. - Сквозь клубы табачного дыма он отыскал глаза Тальио. - Представьте, чего мне
будет стоить убедить министра продлить его на новый срок.
- Я поговорю с ним, я постараюсь убедить его. - Ага, вот они: светлые, встревоженные,
затравленные. - Я как раз и собирался обсудить с вами продление контракта. И тут - на тебе!
Я сделаю все, чтобы удовлетворить министра, сеньор Бермудес.
- Даже не пытайтесь прорваться к нему, пока он в такой ярости, - улыбнулся он и
порывисто встал. - Ладно. Возьму это на себя.
На молочно-бледном лице вновь заиграл румянец, к Тальио вернулись надежда и
красноречие, почти пританцовывая, шел Тальио вместе с ним к дверям кабинета.
- А тот редактор, который говорил с доктором Альсибиадесом, сегодня же вылетит из
агентства, - улыбался, искрился весельем, и голос был как патока. - Вы же знаете, сеньор
Бермудес, для АНСА возобновление контракта - вопрос жизни. Вы не представляете себе,
сеньор Бермудес, как я вам благодарен.
- Срок истекает на следующей неделе? Хорошо. Подготовьте договор с Альсибиадесом,
а я постараюсь, чтобы министр подписал не откладывая.
Он протянул руку к двери, но не торопился открывать ее. Тальио замялся, стал густо
краснеть. Он ждал, не сводя с посетителя глаз, когда же тот наберется храбрости и скажет:
- Да, кстати, сеньор Бермудес, - ну, рожай, рожай, наконец, - условия - те же, что и в
прошлом году? Я имею в виду, ну, то есть...
- Вы имеете в виду мои услуги? - Он увидел ненатуральную вымученную улыбку
Тальио, почувствовал, до чего тому неловко, трудно, муторно, и, почесав подбородок, скромно
договорил: - На этот раз, сеньор Тальио, это вам будет стоить не десять процентов, а двадцать.
Он увидел, как у Тальио отвалилась челюсть, как собралась морщинами и снова
разгладилась кожа на лбу, как исчезла улыбка, и резко отвел глаза.
- На предъявителя, с переводом в любой нью-йоркский банк. Принесете в следующий
понедельник и передадите мне в руки. - Давай, давай, Карузо, считай, дели и умножай. - Вы
ведь знаете, как медленно ползут у нас документы по кабинетам. А мы постараемся недели за
две дело завершить к обоюдному удовольствию.
Тут он нажал наконец на ручку двери, но Тальио как-то дернулся, и он снова закрыл ее и
ждал, улыбаясь.
- Это, конечно, замечательно, что недели за две, сеньор Бермудес. - Голос звучал
хрипловато, печально. - Но вот в отношении, так сказать... вам не кажется, что сумма... э-э...
несколько завышена?
- Завышена? - Он, будто в крайнем недоумении, широко раскрыл глаза, но тут же
дружелюбно махнул рукой. - Все-все-все, ни слова больше, забудем об этом. Простите меня,
больше не могу с вами беседовать, множество срочных дел.
Он распахнул дверь - стрекот пишущих машинок, силуэт Альсибиадеса за столом в
глубине.
- Ни в коем случае, мы обо всем договорились, - засуетился Тальио. - Вопрос решен,
сеньор Бермудес. В понедельник в десять, вам удобно?
- Да, конечно, - сказал он, почти выпихивая гостя. - Итак, до понедельника.
Он притворил дверь и перестал улыбаться. Подошел к своему столу, сел, достал из
правого ящика стеклянную трубочку, набрал в рот слюны, прежде чем положить на язык
таблетку. Проглотил, посидел с закрытыми глазами, уронив руки на столешницу. Через минуту
в кабинет скользнул Альсибиадес.
- Итальянец просто вне себя, дон Кайо. Будем надеяться, что этот редактор в
одиннадцать часов был на месте. Я сказал, что звонил в это время.
- В любом случае он его уволит. Субъекту, который подписывает такие манифесты, не
место в информационном агентстве. Вы позвонили министру?
- Он ждет вас к трем часам, дон Кайо, - сказал доктор Альсибиадес.
- Теперь, пожалуйста, предупредите майора Паредеса, что я буду у него через двадцать
минут.
- Знаешь, - сказал Сантьяго, - я вовсе не рвался в "Кронику", просто надо было на
жизнь зарабатывать. Но теперь понимаю, что это, пожалуй, был наилучший выход.
- Три с половиной месяца - и еще не опротивело? - сказал Карлитос. - Да тебя надо
за деньги показывать.
Нет, Савалита, тогда еще не опротивело: сегодня посол Бразилии, доктор Эрнандо де
Магальяэш, вручил президенту верительные грамоты, я с надеждой смотрю на развитие нашего
туризма, заявил сегодня на пресс-конференции начальник управления, вчера компания "Антр
ну" в присутствии многочисленных гостей отметила очередную годовщину своей деятельности.
Тебе нравилась вся эта чушь, Савалита, ты сидел за машинкой и был доволен. Куда же девалось
то рвение, с которым ты сочинял, думает он, куда исчез тот пыл, с которым ты писал и
переписывал эти заметки, прежде чем отнести их Ариспе?
- А тебя на сколько хватило? - сказал Сантьяго.
На следующее утро ты, Савалита, бежал к киоску рядом с пансионом, отыскивал эти
крошечные заметки, с гордостью показывал их сеньоре Лусии: вот это я написал.
- Меня уже через неделю воротило, - сказал Карлитос. - В агентстве я был чем-то
вроде машинистки, никакой журналистикой там и не пахло. К двум часам я уже был свободен,
днем мог читать, а по ночам - писать. Какого поэта лишилась наша словесность из-за того, что
меня выперли из АНСА!
А твой рабочий день, Савалита, начинался в пять, но ты приходил в "Кронику" гораздо
раньше, и уже с половины четвертого посматривал на часы - не пора ли идти на трамвай? -
что ждет тебя сегодня: интервью, репортаж, "свободная охота"? - чтобы поскорее явиться в
редакцию, сесть за стол в ожидании вызова: ну-ка, Савалита, десять строк на эту тему. Куда
девался твой энтузиазм, думает он, твоя жажда творчества - я добьюсь успеха, меня будут
поздравлять, мне повысят жалованье - и твои грандиозные планы? Что же не сработало? -
думает он. Когда? - думает он. Почему? - думает он.
- Я так и не знаю, из-за чего в один прекрасный день эта сука вошла в редакцию и начала
орать: "Саботажник, коммунист, вы нам работу срываете!" - И Карлитос, как в замедленной
съемке, раскрывает рот, смеясь. - Да вы шутите!
- Нет, черт побери, я не шучу! - сказал Тальио. - Знаете ли вы, в какую сумму влетел
мне ваш саботаж?!
- Я послал его тогда к такой-то матери и попросил на меня не кричать. - Карлитос был
полон блаженства. - И меня выперли даже без выходного пособия. И я тут же устроился в
"Кронику". И поставил крест на поэзии.
- А почему же ты не бросил журналистику? - сказал Сантьяго. - Занялся бы еще
чем-нибудь.
- Это зыбучие пески, Савалита, - словно уплывая куда-то, словно засыпая, сказал
Карлитос. - Это трясина. Войти можешь, а выбраться - нет. Тебя засасывает. Ты ненавидишь
это дело, а освободиться не в силах. Ты ненавидишь это дело, а потом вдруг обнаруживаешь,
что готов на что угодно, лишь бы добыть гвоздевой материал. И ты ночи не спишь, и
оказываешься в самых немыслимых местах. Это - страсть, Савалита, тайный порок.
- Меня засосало по шейку, но я не утону, - говорит Сантьяго. - Знаешь почему?
Потому что я получу адвокатский диплом, Амбросио, чего бы мне это ни стоило.
- Не то чтоб меня так уж тянуло к уголовной хронике, просто с Ариспе отношения не
сложились, - из дальней дали говорил Карлитос. - Поддерживал и печатал меня один
Бесеррита. Уголовная хроника - самое дно. И прекрасно, Савалита. Мне нравятся подонки.
Он замолчал и с застывшей улыбкой уставился куда-то в пустоту, но когда Сантьяго
подозвал официанта, очнулся и заплатил по счету. Они вышли, и Сантьяго должен был взять
его под руку, потому что Карлитос натыкался на столы и стены. Над крышами домов,
обступивших площадь Сан-Мартин, слабо мерцала полоска неба.
- Странно, что Норвина тут сегодня не было, - нараспев, со сдержанной нежностью
говорил Карлитос. - Вот уж подонок так подонок, великолепный экземпляр неудачника. Я
тебя с ним познакомлю, Савалита.
Он шатался, держась за одну из колонн, от двухдневной щетины лицо казалось немытым,
нос распух, в глазах светилось трагическое счастье. Завтра, Карлитос, я непременно приду к
тебе в больницу.
Она как раз из аптеки пришла, несла два рулона туалетной бумаги, и тут у черного хода в
дверях столкнулась нос к носу с Амбросио. Чего насупилась, сказал он, я не к тебе пришел. А
она: да уж, у меня тебе делать нечего. Вон машина стоит, показал Амбросио, я привез дона
Фермина к дону Кайо. Дона Фермина - к дону Кайо? А что тут особенного, чего удивляться?
Она и сама не знала, почему ее это так удивило, хотя уж больно они были разные. Она
попыталась было представить дона Фермина в хозяйкиной гостиной, среди хозяйкиных гостей
- и не смогла.
- Ты ему лучше на глаза не попадайся, - сказал Амбросио. - А то он расскажет, что ты
у них служила и получила расчет, а потом и лабораторию, куда он тебя устроил, бросила.
Смотри, как бы и сеньора Ортенсия тебя не турнула.
- Ты просто не хочешь, чтоб дон Кайо знал, что это ты меня сюда устроил, - сказала
Амалия.
- Не хочу, - сказал Амбросио. - Только дело тут не во мне, а в тебе. Я ж тебе говорил:
с тех пор, как я ушел от дона Кайо, он меня возненавидел. Мне-то что - я у дона Фермина
служу. А если он про тебя узнает, сейчас же выставит.
- Скажите пожалуйста, - сказала она. - Как ты стал обо мне заботиться.
Так они и беседовали у черного хода, а Амалия то и дело поглядывала, не идет ли Карлота
или Симула. Разве Амбросио ей не говорил, что отношения у дона Фермина с доном Кайо - не
те, что раньше? Да, с тех пор, как дон Кайо арестовал ниньо Сантьяго, они раздружились.
Раздружились-то раздружились, но дела остались, вот потому дон Фермин и наезжает в
Сан-Мигель. Ну, как ей тут живется? Хорошо живется, грех жаловаться, работы немного, а
хозяйка добрая. Мне спасибо скажи, Амалия, с тебя причитается, но Амалия шутейный этот тон
не поддержала: я с тобой давно разочлась, не забывай, - и заговорила о другом, - как там, в
Мирафлоресе? Сеньора Соила - в добром здравии, ниньо Чиспас ухаживает за барышней,
которая участвовала в конкурсе "Мисс Перу", барышня Тете стала совсем взрослая, а ниньо
Сантьяго как ушел из дому, так и не вернулся. При сеньоре Соиле его и вспоминать нельзя -
она тотчас в слезы. И вдруг, с бухты-барахты: а тебе здешнее житье на пользу пошло, здорово
похорошела. Амалия не засмеялась, а поглядела на него со всей яростью, какая только нашлась
в душе.
- Выходной у тебя в воскресенье? - сказал он. - В два часа, на трамвайной остановке.
Буду ждать. Придешь?
- И не подумаю, - сказала Амалия. - С какой это стати? Ты мне кто?
Тут в кухне послышались голоса, и она юркнула в дверь, не простившись с Амбросио, а
потом прокралась в буфетную: и правда, дон Фермин - он как раз прощался с доном Кайо. Он
был все такой же - высокий, седой, в элегантнейшем сером костюме, и Амалия вдруг разом
вспомнила все, что стряслось с того времени, как она его видела в последний раз, вспомнила и
Тринидада, и улочку Миронес, и как рожала, и тут полились у нее из глаз слезы. Пошла в
ванную, умылась. Она теперь была по-настоящему зла на Амбросио, и на себя, что стала с ним
разговаривать, как будто он ей - кто-нибудь, и что не отшила его с самого начала, не сказала:
ты, может, решил, я тебя простила, раз ты мне сказал, что в одном доме в Сан-Мигеле ищут
горничную? Чтоб ты сдох, подумала она.
Он подтянул узел галстука, надел пиджак, взял портфель и вышел из кабинета, с
отсутствующим видом миновал секретаря. Машина стояла у подъезда: в военное министерство,
Амбросио. По центру тащились минут пятнадцать. Он сам, не дожидаясь Амбросио, открыл
дверцу, вышел: жди меня. Козыряющие солдаты, вестибюль, лестница, улыбка офицера. В
...Закладка в соц.сетях
