Жанр: Электронное издание
Llosa04
...то я тебе плохого сделала? - и он наконец встал с
кровати, захлопнул и запер дверь, и был он в самой настоящей ярости. Просто, Хертрудис,
кипел от злобы. Амалия расплакалась: думаешь, я не слышала, что ты обо мне говорил? - а
теперь еще и на порог не пускаешь. А он: Чиспас заподозрил, что у нас с тобой шуры-муры, -
и схватил ее за плечи и стал трясти: чтоб не смела больше сюда являться! чтобы ноги твоей
здесь никогда больше не было! - и с таким, Хертрудис, отчаяньем, - слышишь? вон отсюда,
убирайся! Он был в ярости, он вроде бы как помешался от страха и все тряс ее, так что она
затылком билась о стену. Это ты не из-за хозяев, попыталась сказать она, это все отговорки, ты
другую себе нашел, но он подтащил ее к двери, выкинул вон и дверь захлопнул: чтоб я тебя
никогда больше не видел, поняла? И ты ему это простила? и ты его еще любишь? А Амалия: да
ты что? я его ненавижу. - А кто ж эта другая? - Этого Амалия не знала и никогда ее не
видала. Униженная, обруганная, сама не своя от стыда, прибежала она к себе и зарыдала в
голос, так что даже кухарка проснулась и пришла, и пришлось врать, что у нее месячные; я
всегда в эти дни на стену от болей лезу. - И с тех пор ни разу? - Ни разу. Он, конечно, потом
подъезжал к ней - я все тебе объясню, давай как раньше, только в доме встречаться больше не
будем. Трус, брехло, лицемер поганый, будь ты проклят, крикнула ему Амалия, и его как
ветром сдуло. Хорошо хоть, ребеночка от него, гада, не заполучила, сказала Хертрудис. А
Амалия: я и разговаривать с ним перестала, если встречались на улице, он скажет "здравствуй",
а она отвернет голову и мимо пройдет, он - "привет, Амалия", а она - ноль внимания. А
может, это и не отговорки были, сказала Хертрудис, может, он и впрямь боялся, что вас
накроют да обоих и уволят, может, у него другой бабы и не было? Ты думаешь? - сказала
Амалия. Ведь вот же, сколько лет минуло, а он встретил тебя и помог на место поступить,
сказала Хертрудис, а иначе зачем бы он стал тебя разыскивать, приглашать туда-сюда? Может,
он все-таки тебя любил, а пока ты была с Тринидадом, переживал, думал про тебя, может, его
совесть замучила за то, что так с тобою обошелся? Ты думаешь, сказала Амалия, ты думаешь?
- Вы теряете на этом большие деньги, - сказал дон Фермин. - Нелепо
довольствоваться ничтожными суммами, нелепо, что ваш капитал лежит в банке под спудом,
без движения.
- Вы все стараетесь приобщить меня к бизнесу, - улыбнулся он. - Напрасно, дон
Фермин. Я уже однажды обжегся. Больше не хочу.
- Другой бы на вашем месте получал втрое больше, - сказал дон Фермин. - Это
несправедливо, потому что именно вы все решаете. А с другой стороны, дон Кайо, когда же вы
решитесь наконец вложить капитал в какое-нибудь дело? Вы отвергли четыре или пять таких
предложений, за которые всякий ухватился бы обеими руками.
Он слушал Савалу, вежливо улыбался, но в глазах тлело раздражение. Он не дотронулся
до чурраско , хотя блюдо уже несколько минут стояло перед ним.
- Я ведь вам уже объяснял. - Он взял наконец в руки нож и вилку. - Когда режим
рухнет, платить за разбитые горшки придется мне.
- Тем более следует обеспечить свое будущее, - сказал дон Фермин.
- Меня вываляют в грязи, и усердней всех станут делать это нынешние столпы
режима. - Он глядел на мясо и салат. - Как будто благодаря этому они остаются
чистенькими. Я не слабоумный, чтобы при таком раскладе вкладывать хотя бы сентаво.
- Полноте, дон Кайо, вы сегодня чересчур мрачно настроены. - Дон Фермин отодвинул
консоме, и официант тотчас поставил перед ним рыбу. - Кто сказал, что Одрии вот-вот придет
конец?
- Еще не "вот-вот", - сказал он. - Но вечных правительств не бывает. Я человек не
тщеславный. Когда все это кончится, я уеду за границу, буду там жить себе спокойно и почию с
миром.
Он взглянул на часы, попытался съесть еще немного мяса - жевал с отвращением,
запивал каждый кусочек минеральной водой и наконец показал официанту, чтобы тот унес
блюдо.
- В три у меня встреча с министром, а сейчас уже два пятнадцать. Какие у нас с вами еще
дела, дон Фермин?
Дон Фермин велел подать кофе и закурил. Потом достал из кармана конверт, положил его
на стол.
- Я кое-что тут набросал вам для памяти, посмотрите на досуге. Ходатайство о
получении пустошей, это где-то в Багуа , подано молодыми, энергичными инженерами -
очень хотят работать. Хотят разводить там крупный рогатый скот, ну, вы сами прочтете. Лежит
в министерстве уже полгода.
- Входящий номер указан? - Не глядя, он спрятал конверт в портфель.
- Все указано: и сроки прохождения по инстанциям, и все отделы, - сказал дон
Фермин. - На этот раз я лично никаких выгод от этого не жду, а просто хочу помочь людям.
Это мои друзья.
- Пока ничего не могу вам обещать, надо навести справки, - сказал он. - Кроме того,
министр сельского хозяйства меня недолюбливает. Ну хорошо, я вас уведомлю.
- Разумеется, мальчики знают и принимают ваши условия, - сказал дон Фермин. - Я
хлопочу за них по дружбе, но вы вовсе не обязаны бесплатно помогать неизвестным вам
людям.
- Разумеется, - без улыбки сказал он. - Бесплатно я помогаю только режиму.
Кофе выпили молча. Когда официант подал счет, оба одновременно вытащили
бумажники, но расплатился дон Фермин. Они вместе вышли на площадь Сан-Мартин.
- Воображаю, сколько у вас забот в связи с поездкой президента в Кахамарку, - сказал
дон Фермин.
- Да уж, - сказал он, протягивая руку. - Как только это кончится, я вам позвоню. Вот
моя машина. Будьте здоровы, дон Фермин.
Он опустился на сиденье: в министерство и поскорей. Амбросио, развернувшись на
площади, поехал к Университетскому парку, вырулил на Абанкай. Он листал бумаги, лежавшие
в конверте, который передал ему дон Фермин, и время от времени глаза его уставлялись в
затылок Амбросио: поганец, не хочет, видите ли, чтобы его сынок якшался с чоло, они могут
расшатать его нравственные устои, и поэтому принимает у себя в доме людишек вроде Аревало
или Ланды, американцев, которых считает неотесанным хамьем - всех, кроме него. Он
засмеялся, вытащил из кармана облатку, набрал в рот слюны: не хочет, чтобы ты расшатал
нравственные устои его жены, его детей.
- Ты весь вечер задаешь мне вопросы. Теперь моя очередь, - сказал Клодомиро. -
Каково тебе работается в "Кронике?"
- Учусь правильно выбирать размер статьи, - сказал Сантьяго. - Раньше писал
слишком коротко или чересчур пространно. Работать по ночам, а днем отсыпаться я уже
привык.
- Вот это как раз очень беспокоит Фермина, - сказал Клодомиро. - Он боится, что от
такой беспорядочной жизни ты загубишь здоровье. И что бросишь университет, если уже не
бросил. Скажи честно, ты ходишь на лекции?
- Честно? Не хожу, - сказал Сантьяго. - С тех пор как я ушел из дому, я в
университете не был. Но ты отцу не говори.
Клодомиро замер, потом смятенно всплеснул маленькими ручками, в глазах его мелькнул
испуг.
- И не спрашивай почему, не могу тебе объяснить, - сказал Сантьяго. - Иногда мне
кажется, что не хочу встречаться с теми ребятами, которые остались сидеть, когда меня
выпустили. А иногда - что вовсе и не в этом дело. Мне не нравится право, меня не прельщает
адвокатура. Дурацкое занятие. Так зачем же мне диплом?
- Фермин прав, дурную услугу я тебе оказал, - горестно сказал Клодомиро. - Теперь,
когда ты начал сам зарабатывать, учиться тебя не заставишь.
- Разве твой приятель Вальехо не говорил тебе, сколько мы получаем? - засмеялся
Сантьяго. - Нет, дядя, заработком это считать нельзя. И время у меня есть, я мог бы ходить на
лекции. Но что-то не могу в себе преодолеть: тошно при одной мысли, что надо переступить
порог университета.
- Но ведь нельзя же всю жизнь оставаться мелким служащим! - удрученно сказал
Клодомиро. - Ты такой способный, с такими блестящими дарованиями, такой прилежный...
- Я - не способный и не прилежный, и дарования мои не блестящие, не повторяй этих
папиных глупостей, - сказал Сантьяго. - Я и вправду сейчас сбит с толку. Знаю только, чего
не хочу, кем не желаю быть - не желаю становиться адвокатом, не хочу быть богатым, не хочу
приобретать вес в обществе, не хочу к пятидесяти годам сделаться похожим на отца и на его
друзей, понимаешь?
- Тебе не хватает стержня, вот и все, что я понимаю. - Лицо Клодомиро выражало
глубокое уныние. - Я очень жалею, что просил за тебя Вальехо. Я чувствую себя виноватым в
этой истории.
- Если бы меня не взяли в "Кронику", я нашел бы другую работу, - сказал Сантьяго. -
Все было бы так же, как сейчас.
Да было бы, Савалита? Да нет, пожалуй, все было бы иначе, пожалуй, бедный дядюшка и
вправду виноват во всем. Десять часов, пора было идти. Он поднялся.
- Подожди, ты должен ответить на вопросы, которыми меня всякий раз терзает Соила, -
сказал Клодомиро. - Кто тебе стирает? Кто пришивает пуговицы?
- Хозяйка пансиона обо мне печется, - сказал Сантьяго. - Пусть мама не беспокоится.
- А что ты делаешь в свободное время? - сказал Клодомиро. - Куда ты ходишь, с кем,
где бываешь? Подружку завел? Это тоже очень тревожит Соилу. Боится, как бы тебя не
втянула, не окрутила какая-нибудь, понимаешь?
- Утешь ее, никого у меня нет, - засмеялся Сантьяго. - Скажи, что я здоров, и все у
меня в полном порядке, и что скоро я к ним наведаюсь. Правда.
Они вышли на кухню, где в кресле-качалке дремала Иносенсия. Клодомиро разбудил ее, и
они под руки довели клевавшую носом старушку до ее комнаты. У дверей обнялись.
Клодомиро спросил, придет ли он в следующий понедельник, и Сантьяго пообещал:
непременно. На проспекте Арекипы он сел в автобус, доехал до площади Сан-Мартин и зашел в
бар "Села", где условился встретиться с Норвином. Его еще не было, и, минуту подождав,
Сантьяго решил пойти к нему навстречу. Норвин стоял у подъезда "Пренсы", болтая с
репортером из "Ультима Ора".
- Ты что, забыл? - сказал Сантьяго. - Мы же договорились в десять в баре?
- Да это ж не работа, а черт знает что, - сказал Норвин. - У меня забрали всех
репортеров, изволь заполнить страницу сам. У нас революция или еще какая-то хреновина. Вот,
познакомься: Кастелано, наш коллега.
- Революция? - сказал Сантьяго. - У нас?
- Не революция, а что-то вроде, - сказал Кастелано. - Эспина - ну, тот, который был
министром внутренних дел, - поднял мятеж.
- Правительственного сообщения не дали, а всех ребят у меня разогнали собирать
сведения, - сказал Норвин. - Да ну их всех, пойдемте выпьем лучше.
- Подожди, подожди, это интересно, - сказал Сантьяго. - Проводи-ка меня до
"Кроники".
- Не ходи в редакцию, тебя сейчас же схватят и засадят за работу, и вечер пропадет, -
сказал Норвин. - Пойдем выпьем, а часикам к двум вернемся, захватим Карлитоса.
- Но как же это вышло? - сказал Сантьяго. - Хоть что-нибудь известно?
- Ничего не известно, только слухи ходят, - сказал Кастелано. - Днем начались
аресты. Говорят, мятеж вспыхнул в Куско и Тумбесе . Министры заседают во дворце.
- За новостями всех ребят отправили из чистой вредности, - сказал Норвин. - Ведь
знают же, что, кроме правительственного сообщения, ничего напечатать не дадут.
- А может, лучше не в бар, а к старухе Ивонне? - сказал Кастелано.
- Но откуда же стало известно про Эспину? - сказал Сантьяго.
- О'кей, к Ивонне так к Ивонне, а оттуда позвоним Карлитосу, там и встретимся, -
сказал Норвин. - В борделе узнаешь больше новостей, чем в редакции. А впрочем, тебе-то не
один черт? Ты-то чего в политику лезешь?
- Из чистого любопытства, - сказал Сантьяго. - А потом, Ивонна мне не по карману, у
меня всего десятка.
- Ну уж это пусть тебя не смущает, - сказал Норвин. - Когда узнают, что ты
работаешь вместе с Бесерритой, они тебе откроют неограниченный кредит.
Целую неделю Амбросио не показывался в Сан-Мигеле, а потом, еще через неделю,
Амалия встретила его у китайского ресторанчика на углу. "Вырвался на минутку, только чтобы
повидаться с тобой". На этот раз они не ссорились, разговаривали по-дружески и условились,
что в воскресенье куда-нибудь сходят вместе. "Здорово ты изменилась, - сказал он Амалии на
прощанье, - какая стала - не узнать".
Неужто она и впрямь похорошела? Карлота ей твердила, что от таких, как она, и теряют
мужики голову, хозяйка тоже пошучивала на эту тему, постовые полицейские расплывались в
улыбке, когда она проходила мимо, хозяйские шоферы не сводили с нее глаз, даже садовник,
даже посыльный из винного магазина, даже мальчишка, доставлявший газеты, - все
заигрывали с нею при встрече: так что, наверно, Амбросио сказал ей правду. Дома она
гляделась в хозяйкины зеркала, и в глазах у нее появлялся шальной блеск: правда! правда! Она
пополнела, она была теперь нарядная, спасибо хозяйке. Та дарила ей все, что самой не
годилось, но не так "на тебе, убоже, что нам не тоже", а ласково: ну-ка, Амалия, примерь это
платье, мне оно мало, вот тут надо выпустить, а здесь подкоротить, эти завитки тебе не идут, и
не уставала повторять: Амалия, приведи в порядок ногти, Амалия, причешись, Амалия, вымой
подбородок, женщина должна следить за собой - и все это не как горничной, а словно Амалия
была ей ровня. Она ее заставила подстричься под мальчика, а когда у Амалии вдруг прыщики
пошли, дала ей свой крем, и через неделю вся эта пакость исчезла, кожа стала как у девочки, а
когда зуб разболелся, сама свезла ее к своему дантисту в Магдалену и из жалованья не вычла.
Когда это так пеклась о прислуге сеньора Соила?! Нет, таких, как сеньора Ортенсия, она
больше не встречала. Для нее самое главное на свете было, чтоб все сияло и сверкало чистотой,
чтоб женщины были красивые и мужчины - им под стать. Первое, что она спрашивала:
"хорошенькая?" или "интересный?" И если нет, то это не прощалось. Как она издевалась над
сеньорой Макловией за то, что у той зубы торчат на манер кроличьих, и над сеньором Гумусио
за то, что отрастил такое брюхо, и над той, кого они называли Пакета, за то, что у нее такие
ресницы, такие ногти, да еще и накладной бюст, и над сеньорой Ивонной за то, что такая
старая. Что они с сеньоритой Кетой только говорили про нее! Что если будет столько
краситься, совсем облысеет, что у нее однажды за обедом выскочила изо рта вставная челюсть,
что вспрыскиванья ей нисколько не помогли, а только морщин прибавили. Сеньора Ивонна не
сходила у них с языка, и Амалии даже любопытно стало поглядеть на нее, и однажды Карлота
сказала ей, что та дама, которая пришла с сеньоритой Кетой, и есть сеньора Ивонна, и Амалия
побежала посмотреть. Они сидели в гостиной, что-то пили, и оказалось, что все неправда:
сеньора Ивонна была вовсе не старая и не страшная, а очень элегантная дама, и вся как есть в
брильянтах. А когда она ушла, хозяйка заглянула к ним на кухню: смотрите не проболтайтесь,
что старуха была у меня, - и со смехом погрозила им пальчиком: если Кайо узнает, я вас всех
трех убью.
Он переступил порог и увидел доктора Арбелаэса - маленькое личико, запавшие щеки,
костлявые скулы, сдвинутые на кончик носа очки.
- Прошу простить, доктор, - куда ж тебе такой стол, таракан ты сушеный? - Деловое
свидание, раньше не мог.
- Вы приехали вовремя, дон Кайо. - Доктор Арбелаэс холодно улыбнулся. - Садитесь,
пожалуйста.
- Я еще вчера получил ваш меморандум, но прибыть раньше не мог. - Он волоком
подтащил к себе кресло, сел, положил на колени портфель. - Страшно занят поездкой
президента, буквально ни минуты свободной.
Близорукие, враждебные глаза за стеклами очков моргнули, губы неприязненно
скривились.
- Я хотел поговорить с вами и по этому поводу тоже, дон Кайо. Позавчера я запросил у
Лосано о мерах подготовки, а он мне ответил, что вы распорядились никому ничего не
сообщать.
- Бедный Лосано, - сожалеюще сказал он. - Могу себе представить, какую
головомойку вы ему устроили.
- Да нет, - сказал доктор Арбелаэс. - Я был так поражен, что даже растерялся.
- Бедный Лосано - человек полезный, но необыкновенно глупый, - улыбнулся он. -
Меры безопасности еще только разрабатываются, и вам не стоило тревожиться. Когда все будет
детально проработано, я сам вам доложу.
Он закурил, и доктор Арбелаэс, придвинув поближе пепельницу, стал глядеть на него
очень серьезно и испытующе, сложив руки. Слева на столе лежала памятная книжка, справа -
фотография седовласой женщины, окруженной тремя улыбающимися юношами.
- Так вы все же успели проглядеть мой меморандум, дон Кайо?
- Я его прочел со всем вниманием.
- Стало быть, вы со мной согласны, - сухо сказал доктор.
- К сожалению, нет. - Он закашлялся, извинился и вновь глубоко затянулся
сигаретой. - Секретные суммы - священны и неприкосновенны. Я не могу лишиться этих
миллионов. Сожалею, доктор, но не могу.
Доктор Арбелаэс порывисто поднялся. Он прошелся перед своим столом взад-вперед,
очки так и плясали в его пальцах.
- Другого я и не ждал. - Лицо его слегка побледнело, но в голосе не слышалось ни
гнева, ни злости. - Тем не менее, дон Кайо, в нашем отношении ясно сказано, что следует
расширить штаты патрульной службы, следует начать ремонт в комиссариатах Таегы и
Мокегуа, пока они не рассыпались от ветхости. Дело стоит, и префекты доводят меня своими
звонками и телеграммами до исступления. Откуда же еще мне взять денег, как не из секретных
сумм? Я не волшебник, дон Кайо, я чудеса творить не умею.
Он сдержанно и понимающе склонил голову. Доктор, перекладывая очки из правой руки в
левую, из левой - в правую, остановился прямо перед ним, а он сказал:
- Разве нельзя провести это по другим статьям бюджета? Министр финансов...
- Вам отлично известно, что министр финансов не дает нам больше ни гроша. - Доктор
Арбелаэс повысил голос. - На каждом заседании кабинета он повторяет, что наши расходы и
так непомерно велики, а если вы, дон Кайо, по-прежнему будете отнимать у нас половину всех
средств...
- Я ничего не отнимаю, доктор, - улыбнулся он. - Что делать, безопасность требует
денег. Если из секретных сумм возьмут хоть сентаво, я не смогу выполнить свои обязанности. Я
вам очень сочувствую, доктор.
Но, конечно, не только такая работенка бывала, дон, случалась и другая, правда, он к ней
отношения не имел. Сегодня вечером покатаемся, сказал сеньор Лосано, предупреди Иполито, а
Лудовико ему: в служебной машине? Нет, возьми какую-нибудь старенькую, Амбросио, дон,
это все знает потому, что они ему потом все рассказывали. Работенка их была такая: следить за
тем-то и тем-то или записывать, кто и когда входил в такой-то и такой-то дом, допрашивать
арестованных апристов, когда так распалялся Иполито, а впрочем, может, все это Лудовико ему
наплел, дон. Вечером Лудовико подъехал к дому сеньора Лосано, забрал Иполито и в половине
десятого стали дожидаться сеньора Лосано на проспекте Испании. В первый понедельник
каждого месяца ездили они с сеньором Лосано, дон, собирали оброк, они говорили, что это он
так выражался. Ясное дело, в темных очках сидел и на заднем сиденьи, старался быть
понезаметней. Угощал их с Иполито сигаретами, пошучивал и вообще, как Иполито заметил,
когда на себя работал, был как на крыльях, а Лудовико: скажешь тоже, это мы на него работаем.
А оброк этот собирали они со всех публичных домов, со всех борделей Лимы - недурно, дон,
а? Начинали обычно с Часики - там, за рестораном, где цыплят подавали, был незаметный
такой домик. Давай, говорил сеньор Лосано, а то он, Переда, целый час будет нас мурыжить, а
ты покрутись по улицам. Делали они это тайно, потихоньку от дона Кайо, и тот вроде бы
ничего не знал, но потом, когда Лудовико стал его охранником и рассказал об этом, - хотел
шефа повеселить - выяснилось, что прекрасно он все знал. Машина отъехала, и Лудовико,
выждав, пока она скроется из виду, толкнул калитку. Там было множество автомобилей с
потушенными фарами, и он, натыкаясь на крылья и бамперы, заглядывая в окна, стараясь
различить лица парочек, дошел до дверей, за которыми сидел тот, кто ему был нужен. Появился
официант, узнал его - подождите минутку - и позвал самого Переду - а где ж сеньор
Лосано? Снаружи, очень торопится, отвечал Лудовико, потому и не вошел. Но мне с ним надо
поговорить, дело очень важное. Сами понимаете, дон, как они изучили ночую Лиму с этими
поездочками и, уж конечно, своего, дон, не упускали. Вместе с Передои Лудовико вышел из
калиточки, дождался машины и снова сел за руль, а Переда - сзади. Жми, сказал сеньор
Лосано, торчать нам тут нечего. Но Иполито стеснялся меньше, уж он тешил душу, а Лудовико
был человек тщеславный, лез наверх, все наделся в один прекрасный день получить звание. Вот
сидел он за баранкой и время от времени поглядывал на Иполито, а тот на него: ну и паскудный
же тип этот Переда, послушай только, что он плетет. - Поживей, сказал сеньор Лосано, у меня
нет времени, что у тебя за важное дело? - Вы спрашиваете, дон, почему они терпели
вымогательство? А Переда все плел свои кружева, и выходило у него очень складно, пока
сеньор Лосано не оборвал: ладно, этак мы до утра не справимся, что у тебя за очень важное
дело? - Да куда ж им, дон, было податься, ведь чтобы открыть заведение, надо выхлопотать в
префектуре документ, понимаете? - Тут Переда сразу сменил тон, и Лудовико с Иполито
снова переглянулись понимающе: сейчас слезу пустит. Сеньор Лосано, инженера совсем
замучили платежи, выплаты, мы в этом месяце сидим без прибыли. - Так что им только и
остается платить, а не то их оштрафуют, или отнимут разрешение, или просто отлупят. Сеньор
Лосано что-то пробурчал, а Переда продолжал разливаться соловьем: но инженер не забыл о
своих обязательствах, сеньор Лосано, и вот просил вручить вам этот чек, ведь это все равно, не
правда ли? И Лудовико с Иполито опять переглянулись: теперь пошел мозги крутить. Мне
совершенно не все равно, сказал сеньор Лосано, мы чеки не принимаем, у твоего инженера
ровно двадцать четыре часа, а не успеет - мы его лавочку прикроем, поехали, Лудовико,
завезем Переду. Лудовико и Иполито рассказывали, что даже за то, чтоб выправить девице
новый билет, они получали с него мзду. Всю дорогу обратно Переда юлил, объяснялся,
извинялся, а сеньор Лосано сидел как каменный и только, когда подъехали, сказал: ровно сутки,
и ни минуты больше. А потом сказал: у меня их сквалыжничество вот где сидит. И Лудовико с
Иполито переглянулись: ночку начали без почина. Вот поэтому дон Кайо говорил, что когда
Лосано уволят из полиции, он займется своим прямым делом - пойдет в "коты", это его
истинное призвание.
В субботу утром дважды кто-то звонил, а когда сеньора Ортенсия снимала трубку, на том
конце давали отбой. Развлекаются, говорила хозяйка, а потом, днем, телефон снова зазвонил,
подошла Амалия: алло, алло! - и вдруг услышала испуганный голос Амбросио. Так это ты с
утра названиваешь? - засмеялась она, - говори, не бойся, никого дома нет. Он звонит
предупредить, что встретиться с ней в воскресенье не сможет, ни в это воскресенье, ни в
следующее - везет дона Фермина в Анкон. Ничего, сказала Амалия, но оказалось, очень даже
чего: всю ночь не спала, думала. Правду он ей сказал, что уезжает, или наврал? В воскресенье
они с Марией и Андувией пошли погулять в парк "Ресерва", купили мороженого, сели на
травку и сидели, пока не привязались какие-то солдаты. А может, у него свидание с другой?
Решили в кино сходить, а тут двое парней захотели их пригласить, купить им билеты, они и
согласились - втроем не страшно. А может, он сейчас в другом кино да в приятной компании?
Но на середине картины парни к ним полезли, да так грубо, что пришлось удирать, а те
бросились вдогонку, крича: "Деньги обратно!", но тут, на их счастье, попался навстречу
полицейский и парней шуганул. Может, он устал от того, что она ему напоминает, сколько зла
он ей причинил? Всю неделю Амалия, Мария и Андувия, встречаясь, вспоминали тех парней,
пугали друг друга - они выследили, где мы живем, они нас убьют, они нас... - и хохотали до
тех пор, пока Амалия, вся дрожа, не бросалась опрометью домой. Но по ночам она все думала
об одном и том же: а что, если он никогда больше не объявится? В следующее воскресенье
пошла проведать сеньору Росарио. Ее старшая, Селеста, трое суток, оказывается, с кем-то
пропадала, а вернулась домой одна и словно не в себе. Я с нее шкуру спустила, говорила
сеньора Росарио, а обнаружится, что она с начинкой, - своими руками убью. Амалия
засиделась до самого вечера, и никогда еще эта улочка не наводила на нее такую тоску. Вдруг,
словно впервые, заметила и вонючие лужи, и рои мух, и тощих псов, и сама себе удивлялась -
ведь еще недавно, когда схоронила Тринидада и ребеночка, собиралась прожить на этой улочке
до конца дней своих. А ночью проснулась еще до света: ну, не придет больше, - и очень
хорошо, тебе же, дуре, лучше. Однако заплакала.
- Что ж, дон Кайо, в таком случае мне остается только обратиться к президенту. -
Доктор надел очки, в жестко накрахмаленных манжетах золотом сверкнули запонки. - Я
пытался поддерживать с вами добрые отношения, никогда не требовал от вас отчета, сносил и
то, что Государственная канцелярия решительно во всем проявляет ко мне неуважение. Но вы
не должны забывать: министр - я, а вы мне подчинены.
Он кивнул, не поднимая головы, не сводя глаз с носов своих башмаков. Кашлянул в
платок. Потом, словно заранее смиряясь с тем, что придется причинить собеседнику
неприятность, выпрямился.
- Не стоит беспокоить президента, - сказал он почти застенчиво. - Вы позволите мне
объяснить суть дела? Подумайте, доктор, осмелился бы я ответить отказом на ваше требование,
не будь у меня на это разрешения президента? - И увидел, как дернулись руки доктора, как тот
замер с застывшей в глазах испепеляющей, опустошительной, заботливо выношенной и
взлелеянной ненавистью.
- Ах, вы, значит, уже успели переговорить с президентом. - У доктора Арбелаэса
дрожал подбородок, дрожали губы, дрожал голос. - И естественно, изложили ему свой взгляд.
- Я буду с вами совершенно откровенен, - сказал он без всякого злорадства или
азарта. - Я согласился возглавить Государственную канцелярию по двум причинам. Первая -
потому что генерал попросил ме
...Закладка в соц.сетях
