Жанр: Электронное издание
Llosa04
...ня об этом. И вторая - потому что он принял мое условие:
свободно распоряжаться необходимыми суммами и никому не давать отчета о моей
деятельности, - никому, кроме него. Простите мне мой жесткий тон, но мне хотелось, чтобы
вы уяснили себе положение вещей.
Он выжидательно посмотрел на Арбелаэса - на его голову, слишком крупную для такого
немощного тела, в близорукие глаза, медленно, миллиметр за миллиметром испепелявшие его,
на губы, с усилием складывавшиеся в кривую улыбку.
- Я не ставлю под сомнение вашу работу, дон Кайо, я признаю ее исключительную
важность. - Министр чуть задыхался и говорил с неестественной правильностью; губы
продолжали улыбаться, а глаза - неутолимо жечь сидевшего напротив. - Однако есть
вопросы, требующие решения, и в этих вопросах я вправе рассчитывать на вашу помощь.
Секретные суммы службы безопасности непомерно велики.
- Непомерно велики и наши расходы, доктор, - сказал он. - Я вам покажу.
- Я также нисколько не сомневаюсь, что вы с величайшей ответственностью используете
бюджетные ассигнования, - сказал доктор Арбелаэс. - Просто...
- Расходы на подкармливание преданных нам профсоюзов, расходы на информацию из
рабочих центров, университетов, административных органов, - нараспев проговорил он,
вынимая из портфеля папку, кладя ее на стол, - расходы на проведение манифестаций,
расходы на то, чтобы знать все о деятельности наших недругов в стране и за границей.
Доктор Арбелаэс не стал листать папку - он слушал его, поглаживая запонку, и глядел
все с той же сладострастной ненавистью.
- Расходы на то, чтобы умиротворить недовольных, обиженных, завистливых,
честолюбцев, которые ежедневно рождаются в недрах самого режима, - продолжал
декламировать он. - Спокойствие, доктор, не столько вбивается, сколько покупается. У вас
есть основания быть недовольным, но всей этой мерзостью занимаюсь я, а вам даже нет нужды
вникать в эти тонкости. Прошу вас, полистайте эти бумаги, а потом скажите мне, по-прежнему
ли вы считаете, что на государственной безопасности можно экономить.
- А вы знаете, почему дон Кайо сквозь пальцы смотрел на то, что сеньор Лосано
обложил все бордели данью? - сказал Амбросио.
Ну, у сеньора Лосано слова с делами не расходились, и когда Переда в третий раз
подсунулся к нему со своим чеком, он потерял терпение: сколько же у нас жулья! Молча
переглянулись Лудовико с Иполито: словно вчера на свет родился, мать его так! Им, значит,
мало, что они зашибают бешеную деньгу на том, что без бабы не обойтись, теперь и на нем
решили заработать! Не выйдет! Он будет действовать по закону, и тогда увидим, в какой
заднице окажутся все эти заведения. Тут они и подъехали к "Гвоздикам".
- Вылезай, Лудовико, - сказал сеньор Лосано. - Доставь ко мне Хромого.
- Да потому, что сеньор Лосано благодаря этому знал всю подноготную тех, кто в эти
бордели захаживал, - сказал Амбросио. - Так мне, по крайней мере, объясняли Лудовико с
Иполито.
Лудовико побежал бегом. Очереди не было: машины ездили вокруг, а когда из ворот
кто-нибудь выезжал, подбирались к самим воротам, мигали фарами, створки распахивались -
готово дело. А внутри было темно, только темнели силуэты машин, вползавших в гаражи, и
из-под дверей пробивались полоски света, мелькали фигуры официантов, разносивших пиво.
- Привет, Лудовико, - сказал хромой Мелекиас. - Пиво будешь?
- Нет, дорогой, времени нет, - сказал Лудовико. - Тебя там человек ждет.
- Я, честно признаться, не очень понимаю, чего там можно знать, - сказал Амбросио. -
Ну, наверно, кто кому и с кем изменил. Что-то в этом роде.
Мелекиас, хромая, дошел до стены, снял с гвоздя свой пиджак, подхватил Лудовико под
руку: дай обопрусь на тебя, быстрей пойдем. До самой "Панамериканы" он молол языком и все
об одном и том же: как он пятнадцать лет отслужил в полиции, и о том, что был не рядовым
агентом - понимаешь, Лудовико? - а звание имел, и о тех гадах, что попортили ему ногу
ножами.
- А дону Кайо это было очень важно, понимаете? - сказал Амбросио. - Если узнал про
человека то, что он от всех скрывает, считай, он у тебя в кулаке.
- Скажи этим гадам спасибо, Мелекиас, - сказал Лудовико. - Смотри, на какое теплое
местечко ты выбрался, позавидуешь.
- Не поверишь, Лудовико, - мимо них по проспекту вжикали взад-вперед машины, а
той, которую они ждали, все не было. - Я скучаю по службе. Трудно, конечно, бывало, но зато
какая была жизнь. А ты, дорогой, помни: здесь ты всегда - желанный гость. Номерок
бесплатно, и обслужат бесплатно, и даже выпить дадут - денег с тебя, Лудовико, не возьмут.
Вон, гляди, подъехали.
- Они, Лудовико с Иполито, считали, что сеньор Лосано все, что узнает, пускает в дело и
шантажирует кое-кого, - сказал Амбросио. - Что многие готовы большие деньги отдать,
лишь бы не влипнуть в историю. Вот деловой, а?
- Ну, я надеюсь, хоть ты, хромой, мне мозги крутить не будешь, - сказал сеньор
Лосано. - Я сегодня не в духе.
- Да как можно! - сказал Мелекиас. - Вот вам ваш конвертик, сеньор Лосано, с
лучшими пожеланиями от шефа.
- Ага, ага, - а Лудовико с Иполито: помягчел, отошел. - Ну, а насчет того, помнишь?
Появлялся он у вас?
- В среду был, сеньор Лосано, - сказал Мелекиас. - На той же машине, что и в
прошлый раз.
- Молодец, хромой, - сказал сеньор Лосано. - Хорошо работаешь, хромой.
- Как я к этому относился? - сказал Амбросио. - Чего тут спрашивать, дон: с одной
стороны, конечно, дела грязноватые. Но, с другой, стороны, с полицией дело иметь и с
политикой - поневоле выпачкаешься. Я, когда с доном Кайо работал, ясно это понял.
- Но было тут одно мелкое происшествие, сеньор Лосано, - а Лудовико с Иполито:
сейчас опять он его взбесит. - Нет, что вы, я вовсе я не разучился, а тот, кого вы послали
установить аппарат, все сделал в лучшем виде. Я сам снимал.
- Снимал - так давай пленку, - сказал сеньор Лосано. - Где снимки?
- Собаки съели, сеньор Лосано. - Тут Лудовико с Иполито и переглядываться не стали,
только ухмыльнулись незаметно, пожали плечами. - Сожрали все фотографии, а что не
сожрали, то в клочки разорвали. Пакетик-то лежал на леднике, сеньор Лосано, а эти твари...
- Хватит! - рявкнул сеньор Лосано. - Ты даже не идиот, Мелекиас, и слов-то таких
нет, чтоб сказать, кто ты. Собаки? Собаки съели фотографии?
- Ну да. Хозяин завел огромных таких псов, они голодные, жрут все, что попадется,
зазеваешься - они и тебя проглотят. Но вы не беспокойтесь: он опять придет, и тогда...
- Ты бы к доктору сходил, показался, - сказал сеньор Лосано. - Пусть бы он тебе
прописал что-нибудь, укольчики какие-нибудь или что. Не может быть, чтоб такую глупость
нельзя вылечить. Собаки! Собаки съели снимки! Ладно, хромой, будь здоров, выметайся из
машины. Хватит оправдываться, вылезай. Трогай, Лудовико, в "Пролонгасьон".
- И потом, не один ведь сеньор Лосано этим пользовался, - сказал Амбросио. - Дону
Кайо наверняка тоже кое-что перепадало. Лудовико с Иполито говорили, там все на этом руки
греют, все - от первого до последнего. Потому Лудовико так и мечтал получить звание. Не все
же, дон, такие честные и порядочные, как вы.
- Теперь ты сходи, Иполито, - сказал сеньор Лосано. - Пусть они с тобой
познакомятся, а то ведь Лудовико они долго не увидят.
- Это почему же, сеньор Лосано? - сказал Лудовико.
- А то ты не знаешь! - сказал сеньор Лосано. - Дурачка из себя не строй.
Почему-почему! Потому что будешь теперь при сеньоре Бермудесе. Ты же так этого хотел,
разве нет?
А где-то в середине следующей недели, когда Амалия прибиралась, в дверь позвонили.
Пошла открывать, а на пороге - дон Фермин. Коленки у нее задрожали, еле смогла вымолвить
"здравствуйте".
- Дон Кайо дома? - Он не ответил ей, не взглянул на нее, шагнул вперед. - Доложи,
что пришел Савала.
Не узнал, сообразила она не то с удивлением, не то с досадой, но тут на лестнице
появилась хозяйка: Фермин, что же ты стоишь, садись, Кайо вот-вот приедет, он только что
звонил, чего тебе налить? Амалия притворила дверь, скользнула в буфетную, стала
подглядывать. Дон Фермин то и дело смотрел на часы, глаза у него были беспокойные,
нетерпеливые, а сам он как-то осунулся. Хозяйка подала ему стакан с виски. Что же стряслось с
Кайо, он всегда так точен? - Сейчас обижусь, сказала хозяйка, мое общество тебя не
устраивает? - Амалия удивилась, как они друг с другом говорят, будто век знакомы. Она
выбралась через черный ход, пробежала сад - Амбросио не успел уйти далеко. На лице у него
был ужас: он видел тебя? говорил с тобой?
- Даже не узнал, - сказала Амалия. - Неужто я так изменилась?
- Слава богу, - выдохнул Амбросио, словно она ему жизнь вернула, повернул голову,
поглядел в сторону дома.
- Вечно скрываешь что-то, вечно трясешься, - сказала Амалия. - Я-то изменилась, а
вот ты каким был, таким остался.
Но сказала с улыбкой, чтобы он видел: она не всерьез, она шутит, и подумала: дура, до
чего ж ты рада его видеть. Тогда и Амбросио рассмеялся и руками ей показал, что вот, мол,
пронесло, Амалия. Потом пододвинулся и вдруг ухватил ее за запястье: в воскресенье
увидимся, а? В два, на остановке. В два так в два.
- Значит, дон Фермин с доном Кайо - приятели? - сказала Амалия. - Он, значит,
часто тут бывает? Однажды приглядится и узнает меня.
- Все наоборот, - сказал Амбросио. - Они теперь насмерть разругались. Дон Фермин
водил дружбу с одним генералом, который хотел устроить революцию, а дон Кайо его за это
чуть не разорил.
Тут они увидали, как выворачивает из-за угла черная машина дона Кайо: приехал, давай
живей! - и Амалия бросилась в дом. Карлота поджидала ее на кухне, из глаз любопытство так
и прыщет: ты что, знакома с этим шофером? о чем вы с ним беседы беседовали? что он тебе
говорил? это парень, это я понимаю. Амалия что-то ей наврала, и, к счастью, хозяйка велела
отнести поднос в кабинет. Она поднималась по лестнице, а бокалы и пепельницы со звоном
плясали на подносе, и думала: Амбросио, дубина, заразил меня своим страхом, а если дон
Фермин узнает, что он скажет? Но дон Фермин только скользнул по ней невидящим взглядом и
отвел глаза. Сидел, пристукивал каблуком от нетерпения. Она поставила поднос на стол,
вышла. Дон Кайо с доном Фермином просидели взаперти полчаса, не меньше. О чем-то
спорили, и так громко, что даже на кухне слышно было, и хозяйка вышла, прикрыла дверь в
буфетную, чтоб не долетали голоса. А когда Амалия увидала в окошко, что машины дона
Фермина уже нет, поднялась забрать поднос. Хозяйка и дон Кайо сидели в гостиной,
разговаривали. Почему был такой крик? - спросила сеньора Ортенсия, а он: крыса хотела
бежать с корабля, теперь надо за это расплачиваться, а ей не нравится. Как он смел назвать дона
Фермина крысой, дон Фермин в тысячу раз добрее его, и честнее, и лучше. Завидует, решила
она, а Карлота: ну, кто это был, о чем они говорили?
- Я тоже занял свой пост по просьбе президента, - уже мягче проговорил доктор
Арбелаэс, и он подумал: отлично, заключим мир. - Я стараюсь внести позитивный вклад в...
- Весь позитивный вклад принадлежит вам, - с неожиданной энергией сказал он. - На
мою долю остается все негативное. Нет-нет, я не шучу, так оно и есть. Уверяю вас, я оказываю
вам большую услугу, освобождая вас от того низменного и грязного, чем тоже должна
заниматься полиция.
- Я вовсе не хотел вас обидеть, дон Кайо. - Подбородок у доктора больше не дрожал.
- Вы меня и не обидели, - сказал он. - Поверьте, я пошел бы на это сокращение. Но не
могу, просто не могу. Посмотрите бумаги, сами в этом убедитесь.
Доктор протянул ему папку.
- Возьмите, доказательства мне не нужны. Я вам верю и так. - Пытаясь улыбнуться, он
раздвинул губы. - Попробуем что-нибудь придумать для патрульной службы и для
комиссариатов в Таегы и Мокегуа.
Они попрощались за руку, но доктор Арбелаэс не встал из-за стола, не проводил его до
дверей. Возвратившись, он прямо направился в свой кабинет, следом вошел Альсибиадес:
- Майор и Лосано только что пришли, дон Кайо, - и подал ему конверт. - Кажется,
скверные новости из Мексики.
Две страницы на машинке, а на полях - пометки чьим-то нервным почерком. Покуда он
медленно читал, доктор Альсибиадес раскурил ему сигарету.
- Заговорщики зашевелились. - Он ослабил узел галстука, сложил бумаги и снова сунул
их в конверт. - Это так встревожило майора и Лосано?
- В Трухильо и Чиклайо состоялись митинги апристов: майор полагает, что существует
связь между ними и группой высланных, которые, судя по этому сообщению, готовятся
покинуть Мексику.
- Дай бог, дай бог, чтоб эти птички прилетели: клетка для них готова, - позевывая,
сказал он. - Да только не прилетят. Это не то десятое, не то одиннадцатое сообщение, не
забывайте. Передайте майору и Лосано - я приму их завтра. Нечего пороть горячку.
- Представители Кахамарки просили подтвердить, что встреча состоится в пять часов.
- Состоится, состоится. - Он вытащил из портфеля еще один конверт, протянул его
Альсибиадесу. - Вас не затруднит проверить, в каком виде дело - это насчет пустошей в
Багуа. Займитесь лично.
- Завтра же, дон Кайо. - Доктор Альсибиадес, кивая, листал бумаги. - Вижу, вижу,
каких подписей не хватает, вот и справки нет. Хорошо, дон Кайо, все будет сделано.
- А сейчас поступит сообщение, что исчезли деньги заговорщиков, - улыбнулся он,
разглядывая конверт майора и Лосано. - А потом их лидеры перегрызутся и обвинят друг
друга в измене и в воровстве. Одно и то же, одно и то же, взбеситься можно, вы не находите?
Доктор Альсибиадес с учтивой улыбкой склонил голову в знак согласия.
- Вы спрашиваете, почему я решил, что вы, дон, - честный и порядочный? - сказал
Амбросио. - Спросите, дон, что-нибудь полегче.
- Сеньор Лосано, правда, что меня переводят к сеньору Бермудесу? - сказал Лудовико.
- Смотри не лопни от счастья, - сказал сеньор Лосано. - Значит, тебе ужасно хочется
работать вместе с Амбросио, да?
- Вы не подумайте, сеньор Лосано, что мне при вас плохо или что я с вами не хочу, -
сказал Лудовико. - Просто мы с негром до того подружились, и он мне все время говорил,
почему, мол, я не добьюсь перевода, я а: нет, от добра добра не ищут, я за сеньором Лосано как
за каменной стеной. Так что Амбросио, наверно, все сделал на свой страх и риск.
- Да ладно, ладно, - засмеялся сеньор Лосано. - Быть в охране дона Кайо - это вроде
повышения, так что ты в своем праве, я тебя понимаю.
- Ну, начать хоть с того, как вы с людьми говорите, - сказал Амбросио. - Вы ж не
поносите человека, чуть за ним дверь закрылась, как дон Кайо. Никого не ругаете, обо всех
говорите хорошо так, культурно.
- Я тебя очень расхвалил Бермудесу, - сказал сеньор Лосано. - Ты - исполнительный,
и не робкого десятка, и что все, что негр ему сказал - чистая правда. Ты уж не подкачай.
Знаешь ведь, мне стоило только сказать Бермудесу "не годится", и он бы послушался. Так что
повышением обязан не только негру, но и мне.
- Конечно, сеньор Лосано, - сказал Лудовико. - Не знаю, как вас и благодарить.
Ей-богу, не знаю, что мне для вас сделать.
- Я знаю, - сказал сеньор Лосано. - Держи себя там как подобает.
- Вы только шепните, а уж я в лепешку разобьюсь, - сказал Лудовико.
- Прежде всего держи язык за зубами, - сказал сеньор Лосано. - Ты со мной в этой
машине никогда не ездил, никакого оброка не собирал, вообще не знаешь, что это такое.
Понял? Вот уже отчасти и расчелся.
- Да можно было и не говорить, сеньор Лосано, да разве ж я сам не понимаю? Вы уж на
меня положитесь.
- Ты ведь знаешь, Лудовико, от меня зависит, когда тебе присвоят звание, - сказал
сеньор Лосано. - Или никогда не присвоят.
- И еще как вы с нею себя держали, - сказал Амбросио. - Вежливо так и умно, и все
впопад. Я прямо заслушиваюсь всегда.
- Ага, вот идут Иполито и Сигенья, - сказал Лудовико.
Они сели в машину, а Лосано, рассказывал он потом Амбросио, до того ошалел от
радости, что вырулил на встречную полосу. Сигенья твердил свои всегдашние отговорки:
- Посетителей все меньше, сеньор Лосано. Водопровод никуда не годится, трубы сгнили,
менять надо, а во что это нам влетит! Видно, скоро разоримся.
- Ну, раз дела так плохи, значит, ты не очень будешь горевать, если я завтра прикрою
твое заведение, - сказал сеньор Лосано.
- Вы мне не верите, вы думаете, я все придумываю, чтоб только не платить, сеньор
Лосано, - возразил Сигенья. - Да нет же, вот они, это для меня свято. Я вам так, по-дружески,
рассказываю, надо ж кому-нибудь поплакаться.
- И как со мной обращаетесь, - сказал Амбросио. - Как слушаете, как спрашиваете,
как разговариваете. Как доверяете мне. С тех пор, как я у вас работаю, дон, жизнь у меня
совсем другая.
В воскресенье Амалия целый час прихорашивалась, так что даже Симула, женщина
угрюмая, и та пошутила: да ты уж не под венец ли собралась? Амбросио уже поджидал ее на
остановке и так сильно стиснул ей руку, что Амалия вскрикнула, а он засмеялся довольно -
костюм-тройка синий, сорочка белая, как его зубы, а галстук - красный в белый горошек: я уж
думал, не придешь, в дураках меня оставишь. Трамвай пришел полупустой, и, прежде чем
усадить Амалию, он вытащил носовой платок, обмахнул сиденье, отвесил ей низкий поклон:
прошу вас, сударыня. Он был очень веселый, совсем на себя не похож, а она ему сказала: как
хорошо, когда ты не боишься, что тебя увидят с мной, а кондуктор с билетами в руке
засмотрелся на них, и Амбросио сказал ему: дырку проглядишь, и тот отошел, а я: ты его
напугал, а он: да, и добавил, что теперь-то не отдаст ее никому - ни кондуктору, ни
какому-нибудь хмырю с текстильной фабрики. Пристально и серьезно поглядел на нее: чем я
плох? разве я путался с другой? Мы с тобой и поссорились оттого, что ты не поняла, о чем я
тебя просил. Не была бы ты такая взбалмошная и вздорная, мы бы с тобой продолжали
встречаться, только не дома, конечно, и попытался было обнять ее за плечи, но Амалия
откинула его руку: отпусти меня, веди себя прилично, а вокруг послышались смешки. Вагон
наполнялся людьми. Они помолчали немного, а потом он заговорил о другом: завернут на
минутку к Лудовико, у него к нему дельце, а потом пойдут, куда ее душе угодно. А она ему
рассказала, как дон Кайо и дон Фермин кричали друг на друга и как потом дон Кайо назвал
дона Фермина крысой. Сам он крыса, сказал Амбросио, такие были друзья, а теперь утопить
хочет. В центре пересели на автобус, доехали до Римака, а потом квартал или два прошли
пешком. Это здесь, Амалия, на улице Чиклайо. Вошли во двор, и она увидела, он достает ключ.
- Ты что, за дурочку меня считаешь, - схватила его она за руку. - Никакого Лудовико
тут нет.
- А он скоро придет, - сказал Амбросио. - А мы его подождем, посидим - поболтаем.
- Поболтать и на улице можно, - сказала Амалия. - Я сюда не войду.
Так они препирались, стоя на грязном дворе, а ребятишки перестали носиться, окружили
их, уставились, и тогда Амбросио отпер дверь и со смехом втолкнул ее в комнату. А в комнате,
пока он не зажег свет, было совсем темно.
Четверть шестого он вышел из министерства, и машина уже ждала его: Амбросио за
рулем, Лудовико - рядом. Проезд Колумба, клуб "Кахамарка". Он не раскрыл рта, не поднял
глаз: не высыпаюсь, не высыпаюсь. Лудовико проводил его до дверей: мне с вами, дон Кайо? -
Нет, подожди здесь. Он начал подниматься по лестнице и увидел на площадке высокую фигуру,
полуседую голову сенатора Эредии и улыбнулся: неужели и сеньора Эредиа здесь? Все уже
собрались, протянул ему руку сенатор, просто чудо пунктуальности, перуанцы на пути к
исправлению. Прошу вас, дон Кайо, собрание будет в большой гостиной. Притушенные огни,
на ветхих стенах - зеркала в золоченых рамах и портреты густоусых старикашек, плотная
кучка мужчин, вмиг замолчавших при их появлении: нет ни одной женщины. К нему подошли
депутаты, начались представления, знакомства: имена, фамилии, протянутые руки, "очень
приятно", "добрый вечер", а он думал о сеньоре Эредиа - а Ортенсия? Кета? Макловия? - и
слышал "рад познакомиться", "очень приятно", и видел наглухо застегнутые жилеты, высокие
крахмальные воротнички, платочки в нагрудных карманах, лиловатые щеки и белые куртки
официантов, разносивших напитки и закуску. Он взял стакан апельсинового сока и подумал:
такая изысканная, такая белокожая, и руки такие холеные, и манеры женщины, привыкшей
повелевать, и подумал: а Кета - такая смуглая, такая вульгарная, такая простая и так
привыкшая исполнять приказы и прихоти.
- Можем начинать, дон Кайо, если вы не против, - сказал сенатор Эредиа. - Да-да,
пожалуйста, - да, она и Кета, - я к вашим услугам. Официанты придвинули кресла,
собравшиеся - человек, наверно, двадцать - расселись, не выпуская из рук рюмочек, а он с
сенатором - перед ними, лицом к ним. Ну, господа, сказал сенатор, мы здесь собрались в
неофициальной обстановке обсудить предстоящий визит нашего президента в Кахамарку, в
город, дорогой нам всем, а он подумал: она могла бы быть ее горничной. Да, она и была ее
горничной, тройная честь для всех его жителей, не здесь, конечно, а в усадьбе, сам факт
прибытия главы государства в наш город, в старом доме с длинными переходами, ветхой
мебелью и коврами из шерсти ламы, в доме, по которому она бродила, томясь, пока муж
заседал в сенате, и открытие нового моста и первого участка нового шоссе, в доме, полном
картин и слуг, но любимой ее служанкой станет Кетита, его Кетита. Сенатор Эредиа встал: и
помимо всего прочего, это прекрасный случай выразить президенту нашу признательность за
неусыпное попечение о нашем департаменте и о всей стране. Сидевшие в креслах
шевельнулись, взметнулись, готовясь рукоплескать, ладони, но сенатор уже продолжал свою
речь. Кетита, которая приносила бы ей завтрак в постель, выслушивала бы ее признания, стала
бы наперсницей и поверенной, хранила бы ее тайны, и с этой целью был создан Комитет по
встрече, в состав которого вошли, и он видел, как краснели и улыбались те, чьи имена называл
сенатор. А сейчас нам предстоит обсудить подготовленную комитетом программу, привести ее
в соответствие с программой правительства, и тут сенатор обратился к нему: в Кахамарке
живут люди, умеющие быть гостеприимными, дон Кайо, гостеприимными и благодарными:
генералу Одрии будет оказан прием, достойный его самоотверженных трудов на благо отчизны.
Он не встал; улыбнувшись, поблагодарил досточтимого сенатора Эредиа и парламентариев
Кахамарки за самоотверженные усилия, направленные на то, чтобы визит высокого гостя
прошел успешно, и в глубине гостиной, за колеблющимися тюлевыми занавесками две жарко
прильнувшие друг к другу тени опустились на беззвучно принявший их пуховый диван, и,
разумеется, членов комитета, столь любезно согласившихся прибыть в Лиму для обмена
мнениями, и почти тотчас раздался приглушенный бесстыдный смех, и тени, все теснее
прижимаясь друг к другу и перекатываясь по дивану, слились воедино на белой простыне, под
кисейным пологом, а он, господа, со всей стороны выражает уверенность в том, что визит
пройдет успешно.
- Простите, что перебиваю, - сказал депутат Саравия. - Хочу только сказать, что
Кахамарка из кожи вон вылезет, но примет генерала Одрию как подобает.
Он улыбнулся и кивнул - разумеется, так и будет, но есть одна маленькая деталь, мнение
присутствующих о которой ему хотелось бы знать: манифестация на Пласа-де-Армас, где
президент выступит с речью. Было бы замечательно, - тут он прокашлялся и заговорил
мягче, - если бы эта манифестация прошла так, - он на мгновение замялся, подыскивая
слово, - чтобы президент не был разочарован. Манифестация пройдет с беспримерным
успехом, дон Кайо, перебил его сенатор, - раздался одобрительный гул, и закивали головы, а
за кисеей слышались шорохи, и шепот, и учащенные дыхание - там взлетали и опадали
простыни, сплетались руки, тянулись к губам губы и тело - к телу.
Сеньор Сантьяго, снова застучали в дверь, сеньор Сантьяго, и он открыл глаза, неловко
провел ладонью по лицу и, так до конца и не проснувшись, пошел открывать: на пороге стояла
сеньора Лусия.
- Разбудила вас? Вы уж простите, но - вы радио не слышали? что у нас происходит? -
слова путались, в глазах у нее была тревога, лицо взволнованное.
- В Арекипе всеобщая забастовка, говорят, что Одрия может назначить военное
правительство. Что же это будет, сеньор Сантьяго?
- Да ничего не будет, - сказал Сантьяго. - Забастовка дня через два кончится, господа
из коалиции вернутся в Лиму, и все пойдет по-старому. Не бойтесь.
- Но передавали, что имеются убитые и раненые. - Глаза ее сверкали, думает он, словно
она только что пересчитала убитых, увидела раненых. - В театре, в Арекипе, коалиция
устроила митинг, а туда ворвались апристы, началась свалка, полицейские стали бросать
гранаты. Это в "Пренсе" было, сеньор Сантьяго. Неужто революция, сеньор Сантьяго?
- Ну, а если даже и революция, чего вы так перепугались? С вами-то все равно ничего не
случится, - сказал Сантьяго.
- А я не хочу, чтоб опять были апристы, - испуганно сказала сеньора Лусия. - Неужто
Одрию сбросят?
- Да коалиция ничего общего с апристами не имеет, - засмеялся Сантьяго. - Коалиция
- это четыре миллионера, раньше они с Одрией дружили, а теперь повздорили. Знаете, милые
бранятся... И потом, чем вас не устраивают апристы?
- Они же все коммунисты и в Бога не веруют, - сказала сеньора Лусия. - Или, может, я
спутала?
- Спутали, - сказал Сантьяго. - Никакие они не коммунисты и не безбожники.
Коммунистов они ненавидят больше, чем вы. Но вы не тревожьтесь, они к власти не придут,
Одрия еще немножко продержится.
- Вы все шутите, сеньор Сантьяго, - сказала сеньора Лусия. - Уж вы меня простите,
что разбудила, я подумала: вы - журналист, может, знаете лучше. Обед сейчас подам.
Сеньора Лусия прикрыла дверь, а он сладко потянулся. Стоя под душем, он посмеивался:
безмолвные черные тени прижались к окнам старого дома в Барранко, и сеньора проснулась с
криком "апристы!" и, окаменев от ужаса, прижав к себе мяукающего кота, смотрела, как
ворвавшиеся в дом разбойники взламывают ее шкафы, комоды, сундуки, уносят ее т
...Закладка в соц.сетях
