Жанр: Электронное издание
Llosa04
...ала на всех через плечо, - вздохнула
Ивонна. - Меня на порог не пускала. Потому, когда она всего лишилась, и ей никто не пришел
на помощь. А что его упустила - так сама виновата. Не надо было пить и нанюхиваться.
- Да ты просто в восторге, оттого что ее пришили, - улыбнулся Бессерита. - Какой
всплеск чувств.
- Когда прочла в газетах, мне стало ее очень жалко, - сказала Ивонна. - И потом, эти
ужасные фотографии: подумать, как она жила, как скверно кончила. А если ты растрезвонишь,
что она у меня служила, я буду только рада. Реклама - путь к процветанию.
- Как ты уверенно держишься, - бледно улыбнулся Бессерита. - Наверно, нашла
покровителя не хуже, чем был Кайо Бермудес.
- Это все поклеп. Бермудем не имел ко мне никакого отношения, - сказала Ивонна. -
Он был моим клиентом, таким же, как все прочие.
- Ладно, ближе к унитазу, чтоб не на пол, - сказал Бессерита. - Она здесь не работала.
Хорошо. Теперь позови-ка ту, которая с ней жила. Мы ее расспросим и оставим вас обеих в
покое.
- Которая с ней жила? - Знаешь, Карлитос, она переменилась в лице, побледнела, вся
вальяжность с нее слетела. - Ты хочешь сказать, что кто-то из девочек жил с Музой?
- Ах, значит, полиция тебя еще не побеспокоила. - Бессерита поскреб усики, алчно
облизнулся. - Ну, это не на горами. Готовьтесь, мадам. Рано или поздно они явятся и допросят
- и тебя, и некую Кету.
- Кета? - Мир рушился, Карлитос, почва уходила у нее из-под ног. - Что ты говоришь,
опомнись, Бессерита!
- Они ежедневно меняют имена, и поди, догадайся, кто есть кто, - пробормотал
Бессерита. - Но ты не бойся, мы же не из полиции. Позови ее. Душевный разговор, и ничего
больше.
- Кто тебе сказал, что Кета жила с ней? - Ивонна улыбалась из последних сил, пытаясь
держаться с прежней непринужденностью.
- Учти, Ивонна, я-то тебе доверяю, я-то - твой истинный друг. - Бессерита
назидательно воздел перст. - Мне сказала это Пакета.
- Ах, сукино отродье, тварь распоследняя, потаскуха! - Представляешь, Карлитос:
сначала - дама из высшего общества, потом - испуганная старушка, а потом - просто
пантера. - Из гузна выползла на свет божий, паскуда!
- Мадам, - счастливый Бессерита положил ей руку на плечо, - как вы замечательно
ругаетесь, я восхищен и тронут. Мы отомстим за вас: завтра появится заметочка о том, что нет
во всей Лиме более подозрительного и мерзкого притона, чем "Монмартр".
- Ты же ее погубишь. - Ивонна сжала его колено. - Разве ты не понимаешь, что
полиция ее арестует, будет тягать на допросы.
- Она видела что-нибудь? - понизил голос Бессерита. - Она знает что-нибудь?
- Да нет, конечно, просто не хочет, чтоб ее впутывали в эту историю, - сказала
Ивонна. - Ты ее погубишь. За что?
- Не собираюсь я ее губить, мне надо всего лишь, чтобы она сообщила кое-какие
сведения о личной жизни Музы. Имени ее мы не назовем, о том, что они жили вместе, не
упомянем. Моему честному слову ты, надеюсь, поверишь?
- Разумеется нет, - сказала Ивонна. - Ты такая же паскуда, как и Пакета.
- Ах, вот, значит мадам, какого вы обо мне мнения. - Бесеррита с беглой улыбкой
покосился на Сантьяго и Перикито. - Что ж, ты в своем праве.
- Кета - хорошая девушка, Бесеррита, - сказала тихо Ивонна. - Не топи ее. И потом,
тебе это может слишком дорого обойтись. Я тебя предупреждаю. За нее есть кому заступиться.
- Не надо сцен, - улыбнулся Бесеррита. - Позови ее. Обещаю, что ничего ей не будет.
- Неужели ты считаешь, что она, после того что случилось с ее подругой, могла прийти
на работу? - сказала Ивонна.
- Хорошо, разыщи ее и устрой мне с ней встречу, - сказал Бесеррита. - Мне нужны
всего лишь некоторые данные о погибшей. И передай ей: не захочет разговаривать со мной - я
напечатаю ее имя на первой полосе, и тогда уж придется беседовать с полицией.
- Клянешься, что нигде не будешь ее упоминать? - сказала Ивонна.
Бесеррита кивнул. На лицо его постепенно наплывало довольное выражение, глаза
заблестели. Он поднялся, подошел к столу, проворно взял стакан Сантьяго и залпом выпил.
Белая пена окаймила губы.
- Клянусь. Разыщи ее и позвони мне, - торжественно сказал он. - Мой телефон у тебя
есть.
- Неужели позвонит? - сказал Перикито уже потом, в машине. - Я-то думаю, она ей
скажет: "Милая Кета, щелкоперы из "Кроники" нацелились на тебя, узнали, что ты жила с
Музой, спрячься, исчезни".
- Да что ж это за Кета такая? - сказал Ариспе. - Вроде бы мы должны ее знать,
Бесеррита.
- Очевидно, штучка высшего разбора, птичка-надомница, - сказал Бесеррита. - Мы ее
и знаем, только под другим именем.
- Вот что, сударь, - сказал Ариспе, - надо эту штучку-птичку найти во что бы то ни
стало, хоть всю Лиму переверни.
- Кто-то, кажется, сомневался, что "мадам" мне позвонит? - Бесеррита не тщеславился,
а глядел насмешливо. - Сегодня в семь у нас свидание. Шеф, всю первую полосу мне.
- Проходите, проходите, пожалуйста, - сказал Робертито, - сюда, сюда. Садитесь.
Теперь, когда в единственное окно проникало предзакатное солнце, комната потеряла
свое таинственное очарование. Стало заметно, думает он, что обои выцвели, обивка вылиняла, а
ковер прожжен и прорван во многих местах. У девушки с картинок вместо лица было какое-то
пятно, и лебеди утратили четкость очертаний.
- Здравствуй, Бесеррита. - Ивонна не поцеловала его, не протянула руки. - Я
поклялась Кете, что ты сдержишь свое слово. Зачем ты притащил с собой этих?
- Скажи Робертито, чтоб пива принес, - сказал Бесеррита, не вставая с дивана, не глядя
на женщину, вошедшую вместе с Ивонной. - Сегодня мы заплатим.
- Высокая, ножки славные, мулатка, волосы рыжие, - сказал Сантьяго. - Прежде я
никогда ее у Ивонны не видал, Карлитос.
- Садитесь, ребята, - по-хозяйски предложил Бесеррита. - Выпьете чего-нибудь?
Робертито разлил пиво по стаканам, руки у него дрожали, ресницы трепетали, взгляд был
испуганным. Он чуть не бегом выскользнул из комнаты, притворил за собой дверь. Кета
опустилась на узкий диванчик, думает он, она-то как раз страха не выказывала, а глаза у
Ивонны горели.
- Ага, ну, раз я тебя здесь не видел, тебя держат для особых случаев, - сказал
Бесеррита, прихлебывая пиво. - Работаешь дома, обслуживаешь избранную публику.
- Где я работаю, вас не касается, - сказала Кета. - И почему это вы мне тыкаете?
- Не надо, не заводись, - сказала Ивонна. - Он просто хамоват по натуре. Задаст тебе
два-три вопроса, и все.
- А вот вам никогда в жизни моим клиентом не стать, - сказала Кета. - Таких денег,
что я беру за ночь, вы и в руках-то не держали.
- Ну, слава богу, гора с плеч, - засмеялся Бесеррита, вытирая усы. - Скажи-ка, с
какого времени ты жила с Музой в Хесус-Мария?
- Никогда я с ней не жила, все это брехня этой!.. - закричала Кета, но Ивонна схватила
ее за руку, и она понизила голос: - Не впутывайте меня в это дело. Я вас предупреждаю, что...
- Мы не из полиции, а из газеты, - сказал Бесеррита. - И речь не о тебе, а о Музе.
Расскажи все, что знаешь о ней, мы выйдем и сейчас же тебя забудем. Зачем нам ссориться,
Кета.
- А грозить зачем? - закричала Кета. - Зачем хозяйке говорили, что сообщите в
полицию? Вы думаете, мне есть чего скрывать?
- Если тебе нечего скрывать, значит, нечего и полиции бояться, - сказал Бесеррита и
опять отхлебнул из стакана. - Я пришел по-дружески с тобой поговорить. Так что не будем
ссориться.
- Ему можно верить, Кета, он свое слово сдержит, - сказала Ивонна. - Он тебя не
назовет. Ответь ему на его вопросы.
- Ладно, сеньора, - сказала Кета. - Ну, давайте спрашивайте.
- Вот это другой разговор, - сказала Бесеррита. - Я, Кета, человек слова. Так с какого
времени ты жила с Музой?
- Я с ней не жила. - Она, Карлитос, изо всех сил старалась совладать с собой, отводила
взгляд, а если ненароком встречалась с ним глазами, голос ее пресекался. - Мы дружили,
иногда я оставалась у нее ночевать. Переехала она на Хесус-Мария чуть больше года назад.
- Довел до истерики, а потом расколол, - сказал Карлитос. - Это его метод. Добиться,
чтоб нервы сдали, и вытянуть все. Больше подходит полицейскому, а не журналисту.
Сантьяго и Перикито не притрагивались к пиву, не вмешивались в разговор, молча
следили за его ходом. Да, Савалита, теперь он будет ее потрошить, теперь она все выложит.
Голос ее, думает он, то срывался на крик, то был еле слышен, и Ивонна похлопывала ее по
руке: успокойся, мол. У бедняжки дела шли все хуже и хуже, особенно после того, как потеряла
ангажемент в "Монмартре", а Пакета показала себя в этом деле последней скотиной. Выкинула
ее, можно сказать, на улицу, хоть знала, что та подыхает с голоду. Романы еще случались, но
такого любовника, чтоб снял ей квартиру и платил ежемесячно, подцепить уже не смогла. И
тут, Карлитос, она вдруг заплакала, и не потому, что Бесеррита допек ее вопросами, -
заплакала по Музе. Значит, верность еще кое-где сохранилась, Савалита, - среди проституток,
например.
- Значит, бедняжка уже дошла до ручки, - загрустил Бесеррита: одна рука
приглаживает усы, другая держит стакан, поблескивающие глазки устремлены на Кету. -
Соглашалась за бутылку, за дозу.
- Это тоже напечатаете? - зарыдала Кета. - Мало всей той грязи, что вы на нее каждый
день вываливаете, теперь еще и про это напишете?
- О том, что скатилась на дно, что стала почти уличной, что пила, уже растрезвонили все
газеты, - вздохнул Бесеррита. - Мы, по крайней мере, выпятили светлую сторону: дескать,
была в свое время знаменита, стала "Королевой фарандолы" и что это вообще одна из самых
очаровательных женщин Лимы.
- Чем раскапывать ее прошлое, лучше бы нашли убийцу и того, кто его послал. - Кета
закрыла лицо руками. - О них небось помалкиваете, духу не хватает.
Тогда, Савалита, это случилось? Да, думает он. Окаменевшее лицо Ивонны, думает он,
страх и смятение в ее глазах, пальцы Бесерриты, поглаживавшие усы и вдруг замершие, локоть
Перекито, толкнувший тебя в бок. Все четверо сидели неподвижно, глядя на неутешно
рыдавшую Кету. Глаза Бесерриты вспыхнули, вонзились в склоненное рыжеволосое темя.
- Я ничего не боюсь и обо всем пишу, бумага все стерпит, - почти нежно прошептал
Бесеррита. - Если у тебя духу хватит, за меня не беспокойся. Кто? Кто это может быть,
по-твоему?
- Если уж не хватило ума не ввязываться, - испуг на лице Ивонны, ужас на лице
Ивонны, Карлитос, ее крик, - если уж наплела бог знает что, так хоть...
- Ты не понимаешь, мадам. - Голос Бесерриты стал плачущим. - Она не хочет, чтобы
убийство Музы осталось нераскрытым, чтоб так и повисло. Если Кета решится, я тоже решусь.
Кто это мог, по-твоему, сделать?
- Ничего я не наплела, сеньора, - сквозь рыдания сказала Кета, и вдруг, Карлитос, она
вскинула голову и выпалила: - Вы сами знаете, что ее убил человек Кайо-Дерьма.
Из всех пор выступил пот, все кости затрещали. Не пропустить ни звука, ни слога, не
шевельнуться, не дышать, а где-то под ложечкой вдруг ожил червячок, становясь змеей с
острым жалом - как тогда, думает он, нет, куда хуже, чем тогда. Ох, Савалита.
- Вы что это, ниньо, никак плачете? - говорит Амбросио. - Больше не пейте.
- Если хочешь, я так и напишу, и напечатаю один к одному, а не хочешь - не стану, -
забормотал Бесеррита. - Кайо-Дерьмо - это Бермудес? Ты уверена, что это он велел ее убить?
Эта сволочь сейчас далеко от Перу, Кета.
Помнишь, Савалита: разъехавшееся от рыданий лицо, вспухшие, покрасневшие от слез
глаза, дрожащие губы, качающаяся из стороны в сторону голова, машущая рука: нет, не
Бермудес.
- Да что за человек? - настаивал Бесеррита. - Ты видела его? Ты была при этом?
- Кета ездила в это время в Гуакачину, - вмешалась Ивонна. - С сенатором ездила,
если уж на то пошло.
- Я три дня не виделась с Ортенсией, - рыдала Кета. - Узнала из газет. Но я не вру, я
знаю.
- Откуда он взялся, этот человек? - повторил Бесеррита, впившись глазами в Кету, а
рукой нетерпеливо осаживая Ивонну: "Не мешай, молчи!" - Без согласия Кеты я ни строчки
не напечатаю. Если она не решится, и я не сунусь.
- Ортенсия много знала об одном денежном тузе, она же голодала и мечтала только
уехать отсюда, - захлебывалась слезами Кета. - Она же не по злобе, а только чтобы уехать и
все начать сначала там, где ее никто не знает. Когда ее убили, я сама чуть не умерла. Мало ей
горя принес эта сволочь Бермудес и все прочие, когда она скатилась вниз.
- Понятно. Она тянула из него деньги, и он приказал ее убить, чтоб прекратить
шантаж, - мягко, нараспев проговорил Бесеррита. - И кого ж он нанял?
- Не нанял, а уговорил, - сказала Кета, взглянув Бесеррите прямо в глаза. - Он
уговорил его, убедил. Тот был как раб, во всем ему подчинялся, даже в таких делах, о которых
говорить совестно.
- Нет, все, я это опубликую, - повторял вполголоса Бесеррита. - Это же черт знает
что! Я тебе верю, Кета.
- Златоцвет приказал ее убить, - сказала Кета. - А убийца - тот, с кем он жил. Зовут
его Амбросио.
- Златоцвет? - И тут он сорвался с места, Карлитос, заморгал, поглядел на Перикито,
потом на меня, потом смутился и перевел взгляд на Кету, потом уставился в пол и все повторял
как идиот: Златоцвет! Златоцвет?
- Это прозвище Фермина Савалы, теперь-то ты видишь, что она бредит? - Это крикнула
тоже вскочившая на ноги Ивонна. - Теперь ты видишь, что все это ерунда? Даже если правда,
все равно несусветная глупость. Все это она выдумала.
- Ортенсия тянула из него деньги и угрожала, что расскажет жене и вообще всем на
свете про его шофера, - зарычала Кета. - Все это правда, а он, вместо того чтобы отправить
ее в Мексику, подослал к ней своего любовника. Ну, что, напечатаете?
- Ну, мы и вляпались все, по уши! - И он повалился на диван, Карлитос, стараясь не
встречаться со мной глазами, запыхтел и вдруг, чтоб занять чем-нибудь руки, схватил свою
шляпу, нахлобучил ее на голову. - А чем докажешь? А откуда ты это взяла? Ты меня на пушку
не бери, Кета, я этого не люблю.
- Я ей говорила и в сотый раз повторяю: все это - полная чушь, - сказала Ивонна. -
Доказательств у нее нет, сама в это время была в Гуакачине, ничего не знает. А и были бы
доказательства, кто ей поверит, кто ее всерьез-то примет? Ничего себе - Фермин Савала!
Сколько у него миллионов? Хоть ты ей объясни, Бесеррита, что с ней сделают, если не
заткнется.
- Ты вляпалась в дерьмо, Кета, и нас за собой тащишь. - Он рычал, Карлитос, он корчил
рожи, поправлял шляпу. - Если напечатаем, нас всех запрут в сумасшедший дом. Ты этого
хочешь, Кета?
- Невероятно, что он так себя вел, - сказал Карлитос. - Но, видишь, нет худа без
добра: по крайней мере, вся эта мерзость обнаружила, что и Бесеррита - человек, что и он
способен к нормальным человеческим чувствам.
- Савалита, чего вы расселись тут? - Бесеррита посмотрел на часы, выговорил с
мучительно давшейся ему естественностью: - Вам делать нечего? Идите работать.
- Трус, жалкий трус, - глухо сказала Кета. - Я так и знала, что пойдешь на попятный.
- Хорошо хоть, что ты сумел встать и выйти и не разреветься, - сказал Карлитос. - Я
боюсь только, как бы девки не поняли, в чем дело: тогда тебе путь к Ивонне заказан. А ведь ее
заведение - лучшее в Лиме.
- Хорошо, что я тебя нашел тогда, Карлитос, - сказал Сантьяго. - Не знаю, что бы я
делал в ту ночь без тебя.
Да, ему повезло, что он встретил Карлитоса, что побрел не в пансион, а на площадь
Сан-Мартин, что не пришлось в полном одиночестве плакать в подушку, чувствуя, что мир
рухнул, не зная, покончить ли с собой, убить ли отца. Бедный старик, Савалита. Да, он сумел
встать, сказал "до свиданья", вышел из комнаты, столкнувшись в дверях с Робертито, и
добрался до площади Второго Мая, так и не поймав такси. Ты жадно заглатывал холодный
воздух, Савалита, ты слышал, как колотится сердце, и время от времени переходил с шага на
бег. Ты вскочил в автобус, вылез на Кольмене и вдруг увидел, как из-за столика в баре "Села"
поднимается несуразная фигура Карлитоса и машет тебе рукой. Ну что, Савалита, вы уже были
у Ивонны? Пришла к вам эта самая Кета? А Бесеррита где? А Перикито? Но когда он подошел
поближе, сразу заговорил по-другому: что стряслось, Савалита?
- Мне плохо. - Ты, Савалита, вцепился в него. - Мне очень плохо, Карлитос.
Да, это был Карлитос, и он смотрел на тебя в растерянности, а потом хлопнул по плечу:
надо пойти дернуть, Савалита. И он покорно поплелся за тащившим его Карлитосом и, как
лунатик, спустился по лесенке "Негро-негро", слепыми спотыкливыми шагами пересек
полутьму бара. Их всегдашний столик был свободен, два немецких пива, крикнул Карлитос и
откинул голову к колонкам "Нью-Йоркера".
- После очередного кораблекрушения нас всегда прибивает к этому берегу. - Его
косматая голова, думает он, и светящееся в глазах участие, и небритое лицо, и желтоватая
кожа. - Этот шалман нас притягивает.
- В пансионе я бы, наверно, сошел бы с ума, Карлитос, - сказал Сантьяго.
- Я-то подумал сначала, что это так называемые пьяные слезы, но теперь вижу: нет, -
сказал Карлитос. - С Бесерритой нельзя не поругаться. Он что, напился и покрыл тебя в три
этажа? Не обращай внимания.
Язвительные, глянцевито поблескивающие разноцветные карикатуры по стенам, говор и
гул невидимых посетителей. Официант принес пиво, они выпили одновременно. Карлитос
поглядел на него поверх стакана, протянул сигарету, чиркнул спичкой.
- Помнишь, Савалита, здесь мы с тобой вели нашу первую мазохистскую беседу, -
сказал он. - Здесь мы признались друг другу, что я не состоялся как поэт, а ты - как
коммунист. Теперь мы просто два газетчика. Мы с тобой здесь подружились.
- Мне надо это кому-нибудь рассказать, иначе я сгорю, Карлитос, - сказал Сантьяго.
- Если тебе станет легче, я готов, - сказал Карлитос. - Только сперва подумай. Мне
тоже иногда случалось изливать душу разным людям, а потом я не знал, куда деться от
ненависти к тем, кто узнал мои слабости. Может быть, завтра, Савалита, и ты меня
возненавидишь.
Но Сантьяго, не отвечая, снова заплакал. Он согнулся над столом, захлебываясь от
рыданий, не отнимая ото рта носовой платок, чувствуя на плече руку: ну-ну, успокойся, слышал
его голос:
- Ну, что, Бесеррита нажрался и сказал тебе про отца при всем честном борделе? -
мягкий, думает он, чуть застенчивый, сочувственный.
Нет, Савалита, это случилось не в ту минуту, когда ты услышал это от Кеты, а тогда, в
баре "Негро-негро", когда понял, что вся Лима, кроме тебя, знает, что твой отец - педераст.
Вся редакция, кроме тебя, думает он. Заиграл пианист, в полутьме засмеялась женщина, он
почувствовал горький вкус пива, подошел официант с фонариком: забрал пустые бутылки,
поставил новые. Теребя платок, вытирая глаза и губы, ты говорил, Савалита. Мир не рухнет, ты
не сойдешь с ума, Савалита, не покончишь с собой, думает он.
- Ты же знаешь, у девок язык - как бритва. - Карлитос то откидывался к стене, думает
он, то нависал над столом и тоже был удивлен и испуган. - Она выпалила это, чтоб отплатить
Бесеррите, чтоб заткнуть ему рот: ведь ей пришлось по его милости пережить несколько
неприятных минут.
- Они говорили про него как про тебя, - сказал Сантьяго. - И я сидел там, Карлитос.
- Самое мерзкое - не эта история с убийством: это-то, я полагаю, брехня, Савалита. -
Карлитос тоже запинался, думает он, и тоже противоречил себе. - А то, что ты узнал, и
главное - от кого узнал. Я-то думал, ты в курсе.
- Эта ужасная кличка, и эти слова - "его любовник, его шофер", - сказал Сантьяго. -
Так, словно они его знают всю жизнь. Его имя треплют в публичном доме. И я - там. Там,
Карлитос.
Этого не может быть, Савалита, подумал ты и закурил, это - ложь, и выпил глоток пива,
и голос изменял ему, когда он повторял "этого не может быть". И на фоне ко всему
безразличных карикатур из "Нью-Йоркера" плавало размытое дымом лицо Карлитоса: тебе
кажется это ужасным, Савалита, но, поверь мне, бывает и хуже. Ты свыкнешься, притерпишься,
и будет тебе наплевать на это, и он потребовал еще пива.
- Я тебя накачаю сегодня, - гримасничая, сказал он, - тебе будет так скверно, что ни о
чем другом думать не захочется, - еще немного - и ты поймешь, что не стоило так горевать,
Савалита.
Но напился Карлитос, думает он, как теперь напиваешься ты. Карлитос поднялся и пропал
в полутьме, смех женщины замирал и звучал снова, пианист играл один и тот же монотонный
пассаж: хотел накачать тебя, а напился-то я, Амбросио. И снова появился Карлитос: отлил не
меньше литра, разве можно так тратить деньги, а?
- А зачем вам меня накачивать? - смеется Амбросио. - Это никому еще и никогда не
удавалось.
- Вся "Кроника" знала, - говорил Сантьяго. - Когда меня не было, меня называли
"сынок того педераста"?
- Не сходи с ума, Савалита, - сказал Карлитос. - Ты-то тут при чем?
- Никогда ничего не слышал об этом, - ни в школе, ни у нас в Мирафлоресе, ни в
университете, - сказал Сантьяго. - Ведь если бы это было правдой, хоть что-нибудь-то до
меня докатилось бы, я бы заподозрил неладное. Но ведь никогда ничего, Карлитос.
- По Перу вечно гуляет какая-нибудь сплетня, - сказал Карлитос. - Она так
обкатывается, что становится вроде правды. Выбрось это из головы.
- А может быть, я не хотел знать? - сказал Сантьяго. - Пропускал все мимо ушей?
- Не собираюсь тебя утешать, тебя не в чем утешать, отрыгнув, сказал Карлитос. - Вот
его стоит пожалеть. Если это брехня, то его опорочили и замазали так, что не отмыться, а если
правда, то жизнь его, наверно, достаточно хреновая. Хватит об этом.
- Правдой это не может быть, - сказал Сантьяго. - Если это не брехня, то, значит,
клевета.
- Наверно, эта шлюха за что-нибудь его ненавидит и решила отомстить таким
способом, - сказал Карлитос. - Может, какие-нибудь постельные недоразумения, а может
быть, шантаж. Не знаю, что ты мог заподозрить или почувствовать. И потом, вы с ним сколько
лет не виделись?
- Я? - сказал Сантьяго. - Да как тебе могло в голову такое прийти? Как я на него
посмотрю после всего этого? Да я умру от стыда.
- От стыда не умирают, - сказал Карлитос и снова рыгнул. - Смотри, тебе видней. Так
или иначе, история эта не всплывет.
- Ты что, не знаешь Бесерриту? - сказал Сантьяго. - Обязательно всплывет. Бесеррита
постарается.
- Бесеррита пойдет советоваться к Ариспе, Ариспе - в директорат, - сказал
Карлитос. - Они ж не дураки и себе не враги, что один, что другой. Такие имена в
полицейской хронике трепать никто не позволит. Так тебя огласка пугает? Какой ты все-таки
еще буржуй, Савалита.
И снова рыгнул, и засмеялся, и заговорил - все более несвязно: ты станешь мужчиной,
Савалита, сегодня вечером или вообще никогда не станешь. Да, тебе повезло, думает он:
видеть, как напивается Карлитос, слышать, как он, отрыгивая, плетет околесицу, тащить его
волоком из "Негро-негро", прислонять к колоннаде в ожидании такси. Повезло, что пришлось
везти его в Чоррильос и подымать, взяв под мышки, по лестнице, раздевать и укладывать в
постель. Повезло, что не напился, думает он, что был занят каким-то делом и должен был
думать о Карлитосе, а не о себе. Завтра я схожу к тебе в больницу, снесу чего-нибудь почитать,
думает он. Несмотря на отвратительный вкус во рту, на туман в голове, на ломоту во всем теле,
наутро ему стало лучше. Он перестрадал и стал сильнее, думает он, и мышцы одеревенели,
потому что спал он не раздеваясь, на неудобной кушетке, стал спокойнее, словно пережитое
переменило его, заставило повзрослеть. Вот этот маленький душ, втиснутый между раковиной
и унитазом в квартире Карлитоса, и холодная вода, от которой ты вздрогнул и окончательно
проснулся. Он медленно оделся. Карлитос спал - на животе, свесив голову с кровати, в трусах
и носках. Вот улица, а на улице - солнце, с которым бессилен справиться утренний туман,
разве что чуть-чуть подпортить, вот кафе на углу, и кучка трамвайщиков в синих фуражках
облепила стойку, обсуждает футбол. Он заказал кофе с молоком, спросил, который час, десять,
он уже должен был приехать в контору, и ты, Савалита, не волновался, был спокоен. К
телефону пришлось идти мимо стойки, потом по коридору, заставленному ящиками и
коробками. Набирая номер, увидел вереницу муравьев, ползущую по стропилам. Ладони вдруг
вспотели, когда в трубке раздался голос Чиспаса: слушаю.
- Привет, Чиспас. - И по всему телу побежали мурашки, и пол вдруг стал податливым и
рыхлым. - Это я, Сантьяго.
- Не могу говорить, - еле слышно прошипела трубка. - Позвони попозже, старик
здесь.
- Я хочу с ним поговорить, - сказал Сантьяго. - Да-да, с ним. Передай ему трубку, это
срочно.
Наступило долгое - ошеломленное? изумленное? восторженное? - молчание,
нарушаемое стрекотом пишущей машинки и растерянным покашливанием Чиспаса, который,
наверно, уставился на телефон, не зная, что сказать, что делать, а потом его театральный
выкрик: а-а, да это же хилячок, да это же академик! - и машинка замолкла. Да где ж ты
пропадал, да откуда ж ты взялся, почему ж ты домой не являешься. Да, папа, это наш Сантьяго,
просит тебя. Другие голоса, перекрывшие, заглушившие голос Чиспаса, и вот - жаркая кровь
прихлынула к твоему лицу, Савалита.
- Алло, алло. - Тот же голос, что и годы назад, только чуть подрагивающий от волнения
и радости, голос изумленный, голос, срывающийся на крик. - Алло, это ты, сынок? Сынок?
Ты?
- Здравствуй, папа. - А сюда, в коридор, долетал смех толпившихся у стойки
вагоновожатых, а рядом с тобой громоздились штабеля прохладительного "Пастерина", а
муравьи уже скрылись за жестяными коробками галет. - Да, папа, это я. Как там мама? Как вы
все?
- Мы обижены на тебя, мы ждем тебя каждый день. - Голос полон мучительной
надеждой, слова звучат сбивчиво. - А ты? Ты-то как? Ты здоров? Откуда ты звонишь?
- Я в Чоррильосе. - Да нет, этого не может быть, это вздор, выдумки, клевета, думает
он. - Мне надо с тобой поговорить, папа. Ты сейчас очень занят?
- Нет, нет, конечно, я сейчас приеду. - И вот почти ничего, кроме беспокойства и
тревоги. - Ничего не случилось? Ты в порядке? У тебя неприятности?
- Нет, папа, все в порядке. Буду ждать тебя у входа в "Регатас", это здесь рядом.
- Я еду, еду. Я выхожу. Чере
...Закладка в соц.сетях
