Жанр: Электронное издание
Llosa04
...тот клерк, хочется тебе этого или нет, пользуется все большим
доверием генерала.
- Ну, Иполито, дарю его тебе: владей и пользуйся, - сказал Лудовико. - Выбей-ка из
него дурь.
- А не потому, значит, что вы с папой вашим на политике поссорились? Разных взглядов
придерживались? - говорит Амбросио.
- Он верит каждому его слову и считает непогрешимым, - сказал дон Фармин. - Когда
Бермудес открывает рот, все - Арбелаэс, Ферро и даже я - можем заткнуться, наше мнение
уже никого не интересует. В истории с Монтанем я в этом убедился.
- Да не было у него никаких взглядов, - говорит Сантьяго. - Он, бедный, знал только:
выгодно - невыгодно.
Вот ноги дона Эмилио уже на последней ступеньке, и Трифульсио рванулся к нему, в два
прыжка подскочил вплотную и наклонился было, чтобы подхватить его. Ну-ну, друг мой,
конфузливо засмеялся дон Эмилио, зачем это, спасибо, но - и Трифульсио, растерянно хлопая
глазами, отступил, отпустил - а как же? - и дон Эмилио тоже вроде бы смутился, а толпа за
спиной продолжала напирать, толкаться, пихаться.
- Дело-то все в том, - сказал сенатор Аревало, - что у Бермудеса - железная хватка.
За полтора года он добился того, что апристов и коммунистов духа нет в Перу, и дал нам
провести выборы.
- Продолжаешь утверждать, что ты - вождь апристов? - сказал Лудовико. -
Прекрасно. Давай дальше, Иполито.
- А история была такая, - сказал дон Фермин. - В один прекрасный день Бермудес
куда-то исчез из Лимы, а вернулся недели через две. Он объехал полстраны и доложил Одрии:
так и так, генерал, если Монтань выставит свою кандидатуру, вы проиграете.
Чего ты ждешь, кретин? зашипел тот, главный, и Трифульсио метнул тоскливый взгляд на
дона Эмилио, а тот сделал ему знак: шевелись, мол. Трифульсио головой вперед поднырнул
между расставленных ног дона Эмилио, и тот плавно, как перышко, взмыл в воздух.
- Да это же чепуха! - сказал сенатор Ланда. - Монтань не победил бы никогда.
Во-первых, у него не было денег на избирательную кампанию, а во-вторых, мы контролировали
все комиссии.
- А почему ты считаешь его великим человеком? - говорит Сантьяго.
- Но за него проголосовали бы все апристы, все враги режима, - сказал дон Фермин. -
Бермудес его убедил, и генерал решил: в таких условиях мне баллотироваться нельзя. Монтаня
арестовали. Вот и все.
- Ну, как почему? - говорит Амбросио. - Какого ума был человек, и обхождения
тонкого, и вообще.
Он слышал рукоплескания, приветственные крики и сам кричал "аре-ва-ло-од-ри-я",
шагая со своей ношей на плечах легко и уверенно, крепко держа за ноги дона Эмилио, который
вцепился ему в волосы, а другой рукой размахивал и пожимал тянувшиеся к нему руки, а
вокруг суетились Тельес, Урондо, Мартинес и тот, главный.
- Все, Иполито, оставь его, - сказал Лудовико. - Опять вырубился.
- А мне он казался не великим человеком, а негодяем, - говорит Сантьяго. - И я его
ненавидел.
- Придуривается, - ответил Иполито. - Сейчас сам увидишь, что придуривается.
Когда они обошли всю площадь кругом, гимн смолк. Потом раздалась барабанная дробь, а
потом грянула маринера . Через головы людей за лотками с лимонадом и сластями
Трифульсио увидел танцующую пару: эй, негр, неси меня к грузовику. Слушаю, дон, к
грузовику так к грузовику.
- Может быть, следует поговорить с ним, - сказал сенатор Аревало. - Передайте ему,
Фермин, суть вашей беседы с послом, а мы сообщим, что, поскольку выборы позади,
несчастный Монтань ни для кого больше опасности не представляет. Его следует освободить,
что поможет Бермудесу снискать симпатии населения. В этом духе надо обработать Одрию.
- Побойтесь бога, ниньо, - говорит Амбросио. - Разве можно так про отца?
- Как тонко ты понимаешь психологию чоло, - сказал сенатор Ланда.
- Нет, не придуривается, - сказал Лудовико. - Прекрати, я сказал.
- Но теперь, когда он умер, я его больше не ненавижу, - говорит Сантьяго. - Он был
мерзавцем поневоле, может быть, и сам того не зная. Он дорого заплатил за это, Амбросио, а в
нашей стране множество сволочей по призванию, по склонности души.
- Да спусти его на землю, - зашипел главный, и Трифульсио, повиновавшись, увидел:
ноги дона Эмилио коснулись земли, руки дона Эмилио поправляют задравшуюся брючину. Он
влез в грузовик, а за ним следом - Тельес, Урондо, Мартинес. Трифульсио сел впереди. Кучка
мужчин и женщин смотрела на него, раскрыв рот. Трифульсио захохотал, высунул голову в
окошко кабины и крикнул: да здравствует дон Эмилио Аревало!
- Не знал, что Бермудес пользуется во дворце таким влиянием, - сказал сенатор
Ланда. - А правда, что он содержит танцовщицу или кого-то в этом роде?
- Ладно, ладно, Лудовико, не кипятись, - сказал Иполито. - Отпустил.
- Он только что снял ей особнячок в Сан-Мотеле, - улыбнулся дон Фермин. - Раньше
она путалась с Муэлье.
- А когда ты возил его, он казался тебе великим человеком? - говорит Сантьяго.
- Ах, так это Муза?! - сказал сенатор Ланда. - Черт побери, у него губа не дура! Это
птичка высокого полета, она далеко не каждому по карману.
- Я так и знал, - сказал Лудовико. - Ну, чего стоишь? Делай что-нибудь, отливай его
водой, шевелись, сволочь!
- Да уж, такого высокого полета, что Муэлье расшибся насмерть. Она его свела в
могилу, - засмеялся дон Фермин. - И лесбиянка и наркоманка.
- Дон Кайо? - говорит Амбросио. - Нет, что вы, с ним у папы вашего никаких дел не
было.
- Да живой он, живой, - сказал Иполито. - Чего ты перепугался? На нем ни
царапинки, ни синяка. Он это со страху.
- Да кто ж теперь в Лиме не колется, не нюхает всякую пакость? - сказал сенатор
Ланда. - Мы ведь приобщаемся к цивилизации, не так ли?
- Как же тебе не совестно было служить у такого негодяя? - говорит Сантьяго.
- Ну, ладно, с Одрией переговорим завтра, - сказал сенатор Аревало. - Сегодня на
него надели президентскую ленту - пусть повертится перед зеркалом, полюбуется на себя, не
будем ему мешать.
- А чего мне было совеститься? - говорит Амбросио. - Я ж тогда не знал, как он
обойдется с доном Фермином. Они в ту пору закадычные друзья были.
Когда приехали в имение, Трифульсио поесть не попросил, а пошел к ручейку, вымыл
лицо и руки, смочил макушку и затылок, а потом улегся на заднем дворе под навесом. Глотку у
него саднило, ладони горели, он очень устал, но был доволен. Там он и уснул.
- Сеньор Лосано, я насчет этого Тринидада Лопеса, - сказал Лудовико. - Он с ума
сошел, прямо у нас на глазах.
- На улице, говоришь, встретил? - спросила Кета. - Ту, которая служила горничной у
Златоцвета? с которой ты спал? Ту, с которой ты крутил любовь?
- Я бы очень хотел, дон Кайо, чтобы вы распорядились выпустить Монтаня, - сказал
дон Фермин. - Враги режима непременно используют его арест, чтобы объявить выборы
фарсом.
- То есть как это "с ума сошел"? - сказал сеньор Лосано. - Он показания дал или нет?
- Мы-то с вами, дон Фермин, знаем, что это фарс и есть, - сказал Кайо Бермудес. -
Разумеется, посадить единственного кандидата от оппозиции - это было не лучшее решение.
Не лучшее, но единственное. Но ведь нам надо было обеспечить победу генерала, правильно?
- И она тебе рассказала, что у нее муж умер и что ребенок мертвым родился? - сказала
Кета. - И что она ищет работу?
Разбудили его голоса Мартинеса, Урондо и Тельеса. Все трое уселись рядом с ним,
угостили сигареткой, завели разговор. Хорошо митинг прошел, верно? Верно. И народу больше
собралось, чем в Чинче? Больше. Ну, победит дон Эмилио на выборах-то? Ясное дело, победит.
Тут Трифульсио и спросил: а если дон Эмилио поедет в Лиму, он больше не нужен будет?
Нужен, нужен, сказал Мартинес, а Урондо добавил: с нами останешься, вместе будем, не
беспокойся. Жара еще не спала, предзакатное солнце раскалило брезентовый навес, и дом, и
камни.
- Да в том-то и дело, сеньор Лосано, что он бредятину какую-то несет, - сказал
Лудовико. - Что он второй человек в АПРА, что он первый человек в АПРА, что апристы
будут отбивать его пушками. Спятил, честное слово.
- А ты ей сказал, что в одном доме в Сан-Мигеле ищут прислугу? - сказала Кета. - И
ты отвел ее к Ортенсии?
- Вы и вправду считаете, что Монтань мог победить Одрию на выборах? - сказал дон
Фермин.
- А вы с Иполито и уши развесили? - сказал сеньор Лосано. - Ох, бездари. Ох,
дурачье.
- Так, значит, горничная, которая служит там с понедельника, - это Амалия? - сказала
Кета. - Так, значит, ты еще глупей, чем кажешься? И ты думаешь, это не всплывет наружу?
- Монтань или любой другой представитель оппозиции - мог, - сказал Кайо
Бермудес. - Разве вы не знаете перуанцев, дон Фермин? Мы всегда на стороне слабого, всегда
за того, кто не у власти - это наш национальный комплекс.
- Нет, сеньор Лосано, - сказал Иполито. - Зря вы это. Пойдите посмотрите на него, а
потом уж ругайтесь.
- И ты заставил ее поклясться, что она ни словечком не обмолвится Ортенсии? -
сказала Кета. - И ты убедил ее, что Кайо-Дерьмо выставит ее вон, как только узнает, что вы
знакомы?
И тут вдруг открылась дверь, и вышел тот, главный. Он пересек патио, стал перед ними,
наставил на Трифульсио палец: где бумажник дона Эмилио, сукин ты сын?
- Очень жаль, что вы не захотели баллотироваться в сенат, - сказал Кайо Бермудес. -
Президент надеялся, вы станете лидером парламентского большинства.
- Какой бумажник? - Трифульсио вскочил на ноги, ударил себя в грудь. - Не брал я
никакого бумажника!
- Ох, кретины, - сказал сеньор Лосано. - Почему не отнесли его в лазарет?
- Кусаешь руку, которая тебя кормит? - продолжал тот, главный. - Крадешь у того,
кто тебя, скотину, на службу взял?
- Не знаешь ты женщин, - сказала Кета. - В один прекрасный день она проболтается
Ортенсии, что знакома с тобой и что это ты отправил ее в Сан-Мигель. Ортенсия как-нибудь
невзначай сообщит Кайо-Дерьму, а тот - Златоцвету, и ты пропал.
Трифульсио, став на колени, принялся плакать и божиться, но главный был неумолим:
ворюга ты, ворюга, преступный элемент, горбатого могила исправит, сейчас обратно в тюрьму
пойдешь, отдавай сию минуту бумажник. Тут открылась дверь, вышел в патио дон Эмилио: что
за шум?
- Да мы отнесли его, сеньор Лосано, - сказал Лудовико, - а там его не приняли. Без
вашего письменного распоряжения не принимают, боятся ответственность на себя брать.
- Я был бы счастлив служить президенту, дон Кайо, - сказал дон Фермин. - Но, став
сенатором, я должен был бы всецело посвятить себя политике, а это не для меня.
- Я-то никому не скажу, я вообще не из таких, - сказала Кета, - мне ни до чего дела
нет. Ты погоришь, Амбросио, но не по моей вине.
- И должность посла, к примеру, тоже не примете? - сказал Кайо Бермудес. - Генерал
бесконечно вам благодарен за все, что вы для него сделали, и хотел бы как-нибудь выразить
это. Дипломатия вас не прельщает, дон Фермин?
- Глядите, дон Эмилио, как меня обижают, - сказал Трифульсио. - Глядите, до слез
меня довели, напраслину на меня возвели.
- Ну, что вы, - засмеялся дон Фермин. - У меня ни малейшего призвания к
дипломатии, равно как и к парламентской деятельности.
- Я его пальцем не тронул, сеньор Лосано, - сказал Иполито. - Он сам вдруг понес
околесицу, повалился ничком. Не трогали мы его, верьте слову, сеньор Лосано.
- Оставь его, это не он, - сказал Эмилио Аревало тому, главному. - Это, наверно, во
время митинга. Ты ведь, Трифульсио, не такой подонок, чтоб меня обкрадывать?
- Генерал будет уязвлен вашим безразличием, - сказал Кайо Бермудес.
- Да пусть у меня руки отсохнут! - сказал Трифульсио.
- Вы эту кашу заварили, - сказал сеньор Лосано, - вам и расхлебывать.
- Вы ошибаетесь, дон Кайо, это не безразличие, - сказал дон Фермин. - У Одрии еще
будет возможность воспользоваться моими услугами. Видите, я отвечаю на откровенность
откровенностью.
- Вы тихо, бережно, осторожно вытащите его отсюда, - сказал сеньор Лосано, - и
приткнете где-нибудь. И не дай бог, если кто-нибудь вас заметит, - тогда придется иметь дело
со мной. Понятно?
Ах ты, жулик черномазый, сказал тогда дон Эмилио. Сказал и пошел в дом вместе с
главным, а следом тронулись и Урондо с Управляющим. Ишь, как он тебя, Трифульсио,
засмеялся Тельес.
- Вы так часто меня приглашали, дон Фермин, - сказал Кайо Бермудес, - а теперь мой
черед. Не согласитесь ли как-нибудь на днях отужинать у меня?
- Зря он язык-то распустил, - сказал Трифульсио, - как бы пожалеть не пришлось.
- Все сделано, сеньор Лосано, - сказал Лудовико. - Вытащили, увезли, приткнули, и
никто нас не видел.
- Мне-то хоть не заливай, - сказал Тельес. - Бумажник-то ведь свистнул?
- С удовольствием, дон Кайо, - сказал дон Фермин. - Явлюсь по первому зову.
- Свистнул не свистнул, я ему докладывать не обязан, - сказал Трифульсио. - Не
закатиться ли нам с тобой сегодня?
- В воротах госпиталя Сан-Хуан-де-Диос, сеньор Лосано, - сказал Иполито. - Нет.
Никто не видел.
- Я снял домик в Сан-Мигеле, неподалеку от Бертолото, - сказал Кайо Бермудес. -
Право, не знаю, известно ли вам, дон Фермин, что...
- О чем вы, я не понимаю? - сказал сеньор Лосано. - Забыть пора, ничего не было.
- А много ль денег в том бумажнике было? - сказал Тельес.
- Слухом земля полнится, дон Кайо, - сказал дон Фермин. - У нас в Лиме все ужасные
сплетники.
- Нельзя, Тельес, таким любопытным быть, - сказал Трифульсио. - Пошли, сегодня я
угощаю.
- Да, конечно, конечно, как же иначе, - сказал Лудовико. - Мы все забыли, сеньор
Лосано.
- Я все еще чувствую себя провинциалом, хоть и живу в Лиме полтора года, - сказал
Кайо Бермудес, - и не знаю здешних обычаев. Честно говоря, мне немного неловко, дон
Фермин. Я боялся, что вы не сочтете для себя возможным посетить меня.
- Я тоже, сеньор Лосано, я тоже все забыл, - сказал Иполито. - Что еще за Тринидад
Лопес? Не знаю я никакого Тринидада Лопеса, его и не было никогда. Видите, сеньор Лосано?
Все забыл.
Тельес и Урондо, охмелев, клевали носом, чуть не падая с деревянной скамьи, но
Трифульсио, несмотря на пиво и на жару, продолжал держаться. Сквозь щели в стене он видел
блестевший на солнце песчаный пятачок, дом, куда входили избиратели, видел полицейских у
дверей. Утром они раза два наведывались в харчевню выпить пива, а сейчас маячили в своих
серых мундирах у входа. За головами собутыльников Трифульсио видел и полоску пляжа, и
море с островками посверкивавших в солнечных лучах водорослей, видел, как отчаливают и
тают на горизонте корабли. Трифульсио, Тельес, Урондо ели рыбу с жареной картошкой, пили
пиво, очень много пива.
- Неужели вы меня считаете таким ханжой? - сказал дон Фермин. - Полноте, дон
Кайо. Могу лишь поздравить вас со столь славной победой. И с удовольствием буду у вас обоих
бывать - только зовите.
Трифульсио видел, как через пустырь, под лай собак, проехал красный грузовичок,
остановился у харчевни, как из кабины вышел тот, главный. Много народу проголосовало?
Очень много, все утро народ сновал туда-сюда. На нем были бриджи, сапоги, рубашка,
раскрытая на груди: больше чтоб не смели пить, вы мне пьяные не нужны. Да вон же парочка
стоит, - отвечал ему Трифульсио. Это не твоя забота, сказал тот, сел в грузовичок и исчез в
клубах пыли, в собачьем лае.
- В конце концов, виноваты во всем вы, дон Фермин, - сказал Кайо Бермудес. -
Помните тот вечер в "Амбесси"?
Проголосовавшие подходили к дверям харчевни, но хозяйка тотчас их отшивала: закрыто
на выборы, не обслуживаем! А почему эти трое сидят? Но хозяйка в препирательства не
вступала: уходите добром, а то полицию позову. И люди, мигом притихнув, поворачивали
оглобли.
- Ну еще бы не помнить! - засмеялся дон Фермин. - Но я ведь не предполагал, что
Муза сразит вас.
Тени удлинились, слизнули пятна солнечного света, когда снова приехал красный
грузовичок, на этот раз с людьми в кузове. Трифульсио видел: кучка избирателей с
любопытством воззрилась на них, и полицейские тоже. Живо, живо, торопил тот, главный,
пошевеливайтесь, голосование кончается, сейчас будут опечатывать урны.
- Я знаю, несчастный ты дурень, зачем ты это сделал, - сказал дон Фермин. - Нет, не
потому, что она тянула из меня деньги, не потому, что шантажировала меня.
Трифульсио, Тельес и Урондо вышли из харчевни и стали во главе тех, кто приехал на
грузовичке. Было их человек пятнадцать; Трифульсио всех их знал: работяги, пеоны, слуги из
усадьбы. Все были одеты как на праздник. Глаза у всех горели, попахивало перегаром.
- Кто бы мог подумать, - сказал полковник Эспина. - Я был уверен, что Кайо будет
работать сутками, ничего вокруг не замечая, а он вот что отколол. Красотка. Как она вам, дон
Фермин?
Они строем двигались по пустырю, и люди, стоявшие в дверях избирательного участка,
толкаясь, стали отступать. Полицейские шагнули навстречу.
- А потому что написала мне анонимку про твою жену, - сказал дон Фермин. - Ты не
за меня отомстил, несчастный ты дурень, а за себя.
- Мы протестуем, - сказал тот, главный. - Тут мухлеж.
- Я просто опешил, - сказал полковник Эспина. - Тихоня-тихоня, а такую бабенку
подцепил. Невероятно, а, дон Фермин?
- Мы не допустим подтасовки! - сказал Тельес. - Да здравствует генерал Одрия! Да
здравствует дон Эмилио Аревало!
- Нас прислали за порядком следить, - сказал один из полицейских. - К голосованию
отношения не имеем. Обратитесь к комиссии.
- Ура! - кричали приехавшие на грузовике. - Аре-ва-ло Од-ри-я!
- Самое смешное, что я еще ему давал советы, - сказал полковник Эспина. - Нельзя
столько работать, Кайо, встряхнись немножко, развлекись. Вот и присоветовал.
Народ подвинулся ближе, смешался с ними, глядел на них, на полицейских, смеялся.
Маленький человечек появился в дверях, посмотрел на Трифульсио испуганно: что, дескать, тут
такое? Человечек был в пиджаке и при галстуке, на носу сидели темные очки, подстриженные
усики взмокли от пота.
- Прошу разойтись! - крикнул он дрожащим голоском. - Прошу разойтись,
голосование окончено, уже шесть часов. Сержант, что вы смотрите: очистите помещение.
- Ты думал, я тебя уволю, если узнаю про твою жену? - сказал дон Фермин. - Ты
думал, что, сделав это, возьмешь меня за горло? Ты тоже хотел меня шантажировать, дурень.
- Они говорят, что тут мошенничество, - сказал один из полицейских.
- Они говорят, что будут протестовать, - сказал второй.
- А я еще его спрашивал, когда он собирается привезти из Чинчи жену, - сказал
полковник Эспина. - Никогда, ответил он мне, она там и останется. Видите, дон Фермин, как
живо освоился в столице наш провинциал.
- Это верно, мошенничество, - сказал тот. - Хотели сорвать выборы дона Эмилио.
- Да что ж вы такое несете? - выпялился на него человечек. - Разве вы не следили за
ходом голосования как представитель Аревало? О каком мошенничестве идет речь, если мы
еще и не начинали подсчет голосов?
- Ну, довольно, довольно, не плачь, - сказал дон Фермин. - Все было не так, ты и не
думал об этом и не для этого все сделал?
- Не позволим! - сказал тот, главный. - Мы войдем вовнутрь!
- В конце концов, он имеет право развлечься, - сказал полковник Эспина. - Надеюсь,
генерал не будет на него в претензии за то, что открыто взял ее на содержание.
Трифульсио схватил человечка за отвороты пиджака и мягко отбросил от двери. Увидел,
что тот стал желтым и затрясся. Вбежал в комнату, где помещался избирательный участок,
следом за Тельесом, Урондо и главным. Какой-то парень в комбинезоне стал на них кричать:
сюда нельзя! вход воспрещен! полиция! полиция! Тельес пнул его, и парень осел наземь,
продолжая звать полицию. Трифульсио поднял его, усадил на стул: сиди тихо, помалкивай.
Тельес и Урондо с урнами для голосования уже бежали к выходу. Человечек глядел на
Трифульсио с ужасом: да это же преступление, вас всех посадят, - и голос у него сорвался.
- Молчи, ты продался Мендисабалю! - сказал ему Тельес.
- Молчи, а не то я тебе заткну глотку, - сказал ему Урондо.
- Мы не допустим мошенничества, - сказал полицейским тот, главный. - Мы отвезем
урны в окружную избирательную комиссию.
- Но это вряд ли: он одобряет все, что ни сделает Кайо, - сказал полковник Эспина. -
Генерал говорит, что я не мог оказать отечеству большей услуги, чем откопать Кайо где-то в
захолустье и привезти сюда. Он его просто приворожил, дон Фермин.
- Ну, ладно, ладно, - сказал дон Фермин. - Перестань плакать.
Трифульсио, как всегда, сел впереди и, выглянув из окошка кабины, увидел, как человечек
и парень в комбинезоне о чем-то спорят с полицейскими. Народ стоял вокруг, кое-кто махал
вслед грузовичку, кое-кто смеялся.
- Ладно, ты хотел не шантажировать меня, а помочь мне, - сказал дон Фермин. -
Будешь теперь делать то, что я скажу, будешь слушаться меня. Ну, хватит плакать.
- И из-за такой пустяковины мы столько ждали? - сказал Трифульсио. - Там же было
всего двое от сеньора Мендисабаля, а остальные - зеваки.
- Да нет, не думаю я тебя ненавидеть и презирать, - сказал дон Фермин. - Ладно, я уже
понял: ты меня глубоко уважаешь, ты все это сделал ради меня. Чтобы я не страдал. Ладно.
Беру свои слова обратно: ты не дуралей и не несчастный.
- Мендисабаль был уверен, что дело в шляпе, - сказал Урондо. - Это же его земли, вот
он и считал, что победит на выборах. Считал, да просчитался.
- Ладно, ладно, - повторял дон Фермин.
Полиция сорвала транспаранты, протянутые над входом в Сан-Маркос, соскоблила и
затерла призывы к забастовке и лозунги "Долой Одрию!". Студентов в университетском парке
было не видно. У часовни толпились полицейские, парные патрули стояли на углу Асангаро,
штурмовые отряды заполняли все близлежащие дворы. Сантьяго прошел по Кольмене, пересек
площадь Сан-Маркос. Через каждые двадцать метров стоял обтекаемый потоком прохожих
полицейский - автомат наперевес, противогаз за спиной, гроздь гранат со слезоточивым газом
у пояса. Служилый люд, фланеры и уличные волокиты глядели на них безразлично или с
любопытством, но без страха. Патрули расхаживали и по Пласа-де-Армас, а у дворцовой
ограды, кроме часовых в черно-красных мундирах, были и солдаты в касках. Однако за мостом,
в Римаке, не было даже регулировщиков уличного движения. Под старинными фонарями
покуривали мальчишки бандитского вида, бандиты с чахоточными лицами. Сантьяго шел
между и мимо харчевен и кабаков, извергавших из своего чрева шатающихся пьяниц, нищих,
каких-то оборванцев, иногда - бродячих псов. Гостиница "Могольон" была такая же узкая и
длинная, как та немощеная улочка, на которой она стояла. Каморка портье пустовала, коридор
и лестница тонули во тьме. На втором этаже он отыскал четыре позолоченных реечки на
глубоко утопленной в стене двери, трижды, как было условлено, постучал и вошел, окинул
взглядом лицо Вашингтона, койку под плюшевым одеялом, подушку без наволочки, два стула,
ночной горшок.
- Весь центр наводнен полицией, - сказал Сантьяго. - Ждут новой манифестации
сегодня вечером.
- Скверные новости, - сказал Вашингтон: под глазами у него лежали такие синяки, что
осунувшееся лицо было неузнаваемым. - Взяли Мартинеса, когда он выходил с инженерного
факультета. Его родные побежали в префектуру, но свидания им не дали.
С потолка свисала паутина, единственная высоко подвешенная лампочка лила мутный
свет.
- Ну, теперь апристы не будут говорить, что они несут все жертвы, - растерянно
улыбнулся Сантьяго.
- Надо менять явку, - сказал Вашингтон. - И даже сегодняшнее собрание проводить
опасно.
- Ты думаешь, если его прижмут, он расколется? - Руки у Мартинеса связаны за
спиной, коренастый приземистый человек с неразличимым лицом наносит удары, из
кривящихся от муки губ индейца рвется вой.
- Это никогда не известно. - Вашингтон пожал плечами, на мгновение опустил
голову. - А кроме того, этот портье мне подозрителен. Сегодня еще раз попросил у меня
документы. Льяке должен прийти, а я не успел предупредить его насчет Мартинеса.
- Самое лучшее - по-быстрому принять решение и убраться отсюда. - Сантьяго
вытащил и прикурил сигарету, потом, несколько раз затянувшись, снова достал пачку, протянул
ее Вашингтону. - Значит, Федерация все-таки соберется сегодня?
- То, что от нее осталось, - сказал Вашингтон. - Всего двенадцать человек, прочие -
в бою. Но договаривались встретиться в десять вечера на медицинском факультете.
- Ну, там-то уж нас всех точно повяжут, - сказал Сантьяго.
- Может быть, и нет, - сказал Вашингтон. - Правительство должно знать, что вечером
предполагается снять забастовку, и захочет собрать нас всех вместе. "Независимые"
испугались, пошли на попятную. Думаю, апристы поступят так же.
- Ну, а мы-то что будем делать? - сказал Сантьяго.
- Сейчас и решим, - сказал Вашингтон. - Вот, погляди-ка, известия из Куско и
Арекипы: там дела еще хуже, чем здесь.
Сантьяго придвинулся, взял валявшиеся на кровати письма. Первое из Куско - четкий,
энергично-напряженный женский почерк, ромбовидная закорючка вместо подписи. Ячейка
вступила в контакт с апристами, чтобы обсудить забастовку солидарности, но, товарищи,
нагрянула полиция, оцепила университет, и Федерацию, товарищи, можно считать
несуществующей: не менее двадцати человек арестовано. Студенчество в массе своей
проявляет апатию, но моральный дух тех товарищей, которым удалось скрыться, по-прежнему
высок, несмотря на провал. С товарищеским приветом. Письмо из Арекипы, напечатанное на
машинке - не черным и не синим, а фиолетовым шрифтом, ни обращения, ни подписи.
Кампания на всех факультетах проходила весьма успешно, общее мнение склонялось к тому,
чтобы солидаризироваться с забастовкой в Сан-Маркосе, но появилась полиция: среди
арестованных - восемь наших, надеюсь вскоре сообщить вам, товарищи, более отрадные
известия. Желаю успеха.
- А в Трухильо и вовсе ни черта не вышло, - сказал Вашингтон. - Наши только
добились решения о моральной поддержке бастующих. Это все равно что ничего.
- Ни один университет не последовал за Сан-Маркосом, ни один профсоюз не поддержал
стачку трамвайщиков, - сказал Сантьяго. - Что ж, нам ничего, кроме отмены забастовки, не
остается.
- Так или иначе, сделано немало, - сказал Вашингтон. - Теперь, когда появились
арестованные, у нас
...Закладка в соц.сетях
