Жанр: Электронное издание
Llosa04
...в кино, и "Чудо в
Милане" восхитило всех троих - эта белая голубка в финале - голубь мира - и звуки
"Интернационала", Витторио де Сика, наверно, коммунист, и если где-то на окраине шел
русский фильм, они бежали туда, полные надежд и предвкушений, хоть и знали наверняка, что
покажут им какое-нибудь старье - бесконечный балет.
- Холодок такой, да? - говорит Амбросио. - Под ложечкой засосет?
- Да, как в детстве, ночью, - говорит Сантьяго. - Я просыпался в темноте, и мне
казалось: я умираю. Я не мог пошевелиться, зажечь свет, крикнуть и лежал скорчившись,
дрожа, весь в поту.
- Есть один парень с экономического, - сказал Вашингтон, - которого следовало бы
принять. Беда в том, что нас и так уж слишком много.
- Да откуда же такая напасть, ниньо? - говорит Амбросио. Что-то крохотное, скользкое,
студенистое появлялось и оставалось, осторожно шевелилось где-то в желудке, покрывало
потом ладони, заставляло сердце колотиться и исчезало, оставив озноб.
- Да, это было бы неосторожно, - сказал Эктор. - Надо нашу ораву разделить надвое.
- Да, мы разделились, я громче всех кричал, что это необходимо, - говорит Сантьяго. -
Мне и в голову подобное не могло прийти. Еще много дней спустя я просыпался среди ночи и
повторял, как дурак: этого не может быть, этого не может быть.
- Как же мы будем делиться? - спросил индеец Мартинес. - Ну, шевелите мозгами, не
теряйте времени.
- Ему не терпится, - засмеялся Вашингтон, - прочесть свой реферат о прибавочной
стоимости. Хочет блеснуть.
- Надо бросить жребий, - сказал Эктор.
- Нет, в этом есть что-то иррациональное, - сказал Хакобо. - Предлагаю просто по
алфавиту.
- Конечно, это самое разумное и простое, - сказала Птичка. - Первые четверо - одна
группа, остальные - другая.
Нет, сердце не забилось чаще, червячок не проснулся. Я удивился или растерялся, думает
он, мне вдруг стало дурно. И одна мысль: это ошибка, этого не может быть. Этого не может
быть, это ошибка, думает он.
- Кто за предложение Хакобо, поднимите руку, - сказал Вашингтон.
Дурнота нарастала, мозг точно одеревенел, головокружительная застенчивость заставила
его онеметь, и руку он поднял на мгновение позже других.
- Единогласно, - сказал Вашингтон. - Хакобо, Аида, Эктор, Мартинес - в одну
группу, мы четверо - в другую.
Он не повернул головы, не взглянул ни на Хакобо, ни на Аиду, он долго прикуривал, он
листал Энгельса, он улыбнулся в ответ на улыбку Солорсано.
- Ну, Мартинес, блесни, - сказал Вашингтон, - поведай нам, что же такое прибавочная
стоимость.
Нет, дело не только в революции, думает он. Холодная, закрытая душа, маленький,
настороженный, расчетливый ум. Неужели Хакобо все спланировал и бесстрастно обдумал
заранее? Революция, дружба, ревность, зависть, - все перемешалось, все слилось в Хакобо в
ком грязной глины.
- Чистых в мире не оказалось, - говорит Сантьяго. - Да, тогда это и выяснилось.
- И что же, вы с нею больше не виделись? - говорит Амбросио.
- Гораздо реже, а он - дважды в неделю, - говорит Сантьяго. - И потом, я не мог на
такое пойти. Не по моральным соображениям, а из зависти. Я был робок и не решился бы на
такой ход.
- Да, ваш дружок оказался проворней, - говорит Амбросио. - Вижу, вы ему до сих пор
не простили.
У индейца Мартинеса были манеры и интонации школьного учителя - итак, прибавочная
стоимость есть не оплачиваемый капиталистом труд, - он долбил в одну точку и переливал из
пустого в порожнее, - который присваивается капиталистом и служит его обогащению, - и
Сантьяго все никак не мог отвести глаз от его круглого медного лица и все слушал его
поучающий, наставительный голос, а вокруг при каждой затяжке ярче разгорались тлеющие
огоньки сигарет, и, несмотря на то что столько тел скучилось в этом скудном пространстве, он
испытывал знакомое чувство одиночества и пустоты. Червячок ожил и взялся за дело, мягко и
кругообразно стал ввинчиваться в нутро.
- Я - как те зверьки, которые при виде опасности замирают и покорно ждут, когда их
раздавят или обезглавят, - говорит Сантьяго. - Знаешь, жить без веры и быть еще робким -
это все равно что гнить одновременно от сифилиса и от проказы.
- Ну зачем же так себя поносить, ниньо? - говорит Амбросио. - Вы ведь от другого
человека не стали бы, наверно, такое слушать?
Оттого ли, что порвалось казавшееся вечным, думает он, так мучился я из-за нее, из-за
себя, из-за него? Ты, как обычно, притворялся, Савалита, и даже больше, чем обычно, и выйдя
потом вместе с Хакобо и Аидой, ты говорил больше, чем обычно, пока вы шагали к центру, -
Энгельс и прибавочная стоимость, - спрашивал, не давая им ответить, - Политцер, и Птичка,
и Маркс, - не закрывал рта, прерывая их, стоило им только начать, исчерпывая и вновь
поднимая темы, перескакивая с пятого на десятое, говорил, говорил, говорил и все никак не мог
остановиться, надеясь, что монолог его никогда не кончится, притворяясь перед самим собой,
что Хакобо ничего не предлагал, что со следующей субботы им не идти в Пети-Туар, а ему - в
Римак, и впервые чувствуя, что он - уже не вместе с Аидой и Хакобо, хотя они еще рядом, что
они уже дышат и думают по-разному и что-то непоправимо разладилось в их единстве, и пока
они пересекали площадь, он явственно ощутил: именно здесь и сейчас произошло непреложное
отторжение и что-то лживое и искусственное разделило их, - так у тебя бывало с отцом,
думает он - и он пытался скрыть это от них и впервые испытал к ним враждебность. Они шли
втроем вниз по спуску Уньон, он говорил, они слушали - неужели Аиде не жалко? неужели
они сговорились заранее? - и, дойдя до Сан-Мартина, он взглянул на часы, спохватился, уже
очень поздно, надо бежать сломя голову, чтобы успеть на "экспресс", и пожал им поочередно
руки, и бросился прочь, - и не условились, где и когда завтра встречаемся, думает он.
Впервые, думает он.
Неужели это произошло тогда, в последние недели второго курса, в зияющие пустотой
предэкзаменационные дни? Он остервенело занимался, готовясь к переводным экзаменам, он
читал, он работал в кружке, он остервенело изучал марксизм, он худел. Я сварила яйца всмятку,
как ты любишь, говорила сеньора Соила, вот твой любимый апельсиновый сок и твои любимые
"корн-флейкс", ты же как скелет стал, тебя ветром качает. Ну, что, академик, говорил Чиспас,
пожрать - это тоже вразрез с твоими принципами? А ты отвечал, что при одном взгляде на его
рожу аппетит пропадает, схлопочешь за такие слова, говорил Чиспас, как бы сам не схлопотал.
Они продолжали видеться, а червячок грыз и точил, и когда Сантьяго входил в аудиторию и
садился рядом с ними, червячок прокладывал себе путь через мышцы и сухожилия, они втроем
пили кофе в "Палермо", а червячок впивался в кровавые вены, в белые кости, они ели
пирожные в кондитерской "Сироты" или свиные колбаски в кафе-бильярдной, а червячок был
тут как тут, и следом за головкой показывалось и жгучее тельце. Они говорили о лекциях и о
сессии, о предстоящих выборах в Федеративные центры, и о том, что обсуждают в кружках у
них и у него, и про новые аресты, и про диктатуру Одрии, и про Боливию, и про Гватемалу. Но
виделись они только потому, что учились в одном университете, а политика, думает он, нас еще
немного связывала, но виделись уже скорей по случайности, по обязанности, по привычке.
Неужели Аида и Хакобо вместе идут после занятий кружка, неужели они гуляют по улицам,
ходят в музеи, в библиотеки, в кино - без него? Неужели они не скучают по нему, не думают,
не говорят про него?
- Тебя к телефону, - сказала Тете. - Женский голос. До чего ж ты скрытный, показал
бы. Кто она?
- Если снимешь вторую трубку, Тете, пеняй на себя, - сказал Сантьяго.
- Ты занят, я помешала? - сказала Аида. - Можешь зайти ко мне?
- Конечно, - сказал Сантьяго. - Через полчаса буду.
- Ах-ах-ах, - сказала Тете, - "конечно-конечно, через полчаса буду", и голосок стал
прямо медовый. Беги, беги, не споткнись.
Он возник, когда Сантьяго стоял на остановке на углу Ларко и улицы Хосе Гонсалеса, он
шевелился и рос, пока автобус поднимался по проспекту Арекипы, он стал огромным и липким,
пока Сантьяго сидел, вжавшись в угол "шевроле", он обильно смочил ему спину холодным
потом, и, хотя Сантьяго с каждой минутой становилось все холодней, все страшней, все
сильней делалась и его надежда. Вечер уже сменялся ночью. Разве что-нибудь произошло или
должно произойти? Он думал, что уже месяц, как они видятся только в Сан-Маркосе, думает
он, что она никогда до этого не звонила ему - и вдруг, думал он, позвонила, думает он. Он
заметил еще издали, с угла Пети-Туар, маленькую фигурку, размытую сумерками: Аида
поджидала его возле дома и помахала ему, и вот он увидел это бледное лицо, синий костюмчик,
серьезные глаза и синий свитер, неулыбчивый рот и эти ужасные черные башмаки, какие носят
школьницы, и почувствовал, что рука, протянутая ему, дрожит.
- Ты прости, что я тебя сорвала с места, мне надо с тобой поговорить, - немыслимым,
невероятным, думает он, показался ему этот пресекающийся от волнения голос. - Погуляем
немножко?
- А Хакобо нет? - сказал Сантьяго. - Случилось что-нибудь?
- Ниньо, у вас денег-то расплатиться хватит? - говорит Амбросио.
- Случилось то, что должно было случиться, - говорит Сантьяго. - Я думал, это уже
давно случилось, а оказалось, только в то утро.
Они провели все утро вместе, червячок превратился в змею, они не пошли на лекции,
потому что Хакобо сказал, что ему надо с нею поговорить без посторонних, а змея впивалась в
него жалом острым как нож, и они пошли по проспекту Республики, как десять ножей, и в
парке на выставке сели на скамейку. По проспекту Арекипы неслись машины, и один клинок
мягко вонзался в него, а другой выходил из раны и снова медленно возвращался, и они потом
пошли по аллее, она была совсем пустая и темная, а третий нож словно состругивал кору, а
стружки падали ему прямо в сердце, и голосок ее вдруг смолк.
- Ну, и о чем же он хотел поговорить без посторонних? - не глядя на нее, думает он, не
разжимая намертво стиснутые зубы, спросил Сантьяго. - Обо мне? Верней, против меня?
- Нет, скорей уж обо мне. - Голос ее, думает он, был как писк котенка. - Я очень
удивилась, не знала даже, что ответить.
- Ну, так что же он все-таки тебе сказал? - пробормотал Сантьяго.
- Он сказал, что любит меня. - Или как у Батуке, думает он, когда он был еще совсем
маленький.
- Проспект Арекипы, дом десять, семь часов вечера, - говорит Сантьяго. - Там-то все
и случилось, теперь я знаю.
Он вытащил руки из карманов, поднес ко рту, подышал на них, попытался улыбнуться. Он
видел, как Аида разомкнула сложенные на груди руки, остановилась в нерешительности,
помедлила, пошла к ближайшей скамейке, увидел, как она садится.
- И до сих пор не поняла? - сказал Сантьяго. - А зачем, по-твоему, он предложил
разделить кружок по алфавиту?
- Потому что мы подавали другим дурной пример, мы были как фракция, и остальные
могли тоже начать откалываться, и я поверила. - Голос у нее был неуверенный, думает он. -
Он говорил, что это ничего не значит и что все останется по-прежнему, хоть мы и будем в
разных кружках. Я ему поверила.
- Он хотел быть с тобою, - сказал Сантьяго, - как и любой на его месте.
- Но тебе же стало неприятно, ты начал нас избегать. - Голос был взволнованный и
печальный, думает он. - Мы больше не виделись, и так, как раньше, никогда уже не было.
- Вовсе мне не стало неприятно, с чего ты это взяла, все как раньше, - сказал
Сантьяго. - Просто я понял, что Хакобо хочет быть с тобой без меня. Третий - лишний. Все
по-прежнему, мы же остаемся друзьями.
Это кто-то другой, думает он, говорил тогда за тебя. Ну, Савалита, теперь потверже и
более естественно, Савалита: он не мог бы это сказать. Он все понимал, он все объяснял, он
давал советы, словно стоял на недосягаемой вершине и думал: это не я говорю. Он, маленький
и убогий, притаился, скорчившись, в этом уверенном голосе, он спасался, убегал, удирал куда
глаза глядят. Нет, это была не гордость, не отчаяние, не смирение, думает он, и даже не
ревность. Это робость, думает он. Аида слушала его, не перебивая, не двигаясь, глядя ему в
лицо, и он не мог да и не хотел понять, что выражает этот взгляд, и потом они вдруг поднялись,
и пошли, и прошли полквартала, а отточенные клинки упорно и немо продолжали делать свое
кровавое дело.
- Не знаю, как быть, я в растерянности, - сказала наконец Аида. - Я затем тебя и
позвала, думала, а вдруг ты мне поможешь.
- А я стал обсуждать с ней политику, - говорит Сантьяго. - Понимаешь?
- Разумеется, - сказал дон Фермин. - Бежать из дому, уехать из Лимы, исчезнуть. Я не
о себе думаю, бедолага, а о тебе.
- В каком смысле? - Теперь, думает он, голос ее звучал удивленно и испуганно.
- В том смысле, что любовь превращает человека в крайнего индивидуалиста, - сказал
Сантьяго. - Любовь становится самым главным делом, заслоняет все остальное - и
революцию тоже.
- Но ведь раньше ты говорил: одно другому не мешает, - еле выговорила, думает он,
почти по слогам произнесла она. - А теперь, выходит, мешает? А ты сам уверен, что никогда
никого не полюбишь?
- Ни в чем я не был уверен, ни о чем я не думал, - говорит Сантьяго. - Бежать,
спастись, исчезнуть.
- Да куда же мне бежать, дон? - сказал Амбросио. - Вы же мне не верите, вы меня
гоните.
- Думаю, нисколько ты не растеряна и тоже любишь его, - сказал Сантьяго. - Может,
у вас с Хакобо будет исключение из правил. И потом, он очень хороший парень.
- Что он хороший парень, я знаю, - сказала Аида. - Я не знаю, люблю ли я его.
- Зато я знаю, - сказал Сантьяго, - любишь. И не только я, все наши знают. Не
отвергай его, Аида.
Ты настаивал, Савалита, ты говорил, что Хакобо - редкостный человек, ты был упорен,
ты твердил, что Аида любит его, что все у них сложится замечательно, ты замолкал и начинал
сначала, а она слушала тебя, скрестив руки на груди, молча стоя в дверях своего дома, -
пыталась постичь меру твоей глупости? - склонив голову, - или меру твоей трусости? - не
шевелясь. Что она, и вправду хотела получить от тебя добрый совет, думает он, ведь знала -
ты ее любишь, и хотела знать, хватит ли у тебя отваги сказать ей об этом? А что бы она сказала,
думает он, если б я, а я, если б она. Ах, Савалита, думает он.
Или это произошло потом, через день, через неделю или через месяц, когда после того,
как он увидел, что Аида и Хакобо идут по Кольмене взявшись за руки, выяснилось, что
Вашингтон - связной? В кружке никак не отреагировали насчет Аиды и Хакобо, только
Вашингтон пошутил мимоходом, что в первом кружке двое товарищей свили свое любовное
гнездышко, и все, главное, втихомолку, да Птичка бегло заметила: они просто созданы друг для
друга. Было не до того: приближались университетские выборы, они собирались теперь
ежедневно, горячо обсуждая, кого послать в Федеративные центры, собирая подписи в
поддержку кандидатов, разбрасывая листовки, размалевывая стены, а однажды Вашингтон
собрал в Римаке оба кружка и, улыбаясь, вошел к Птичке: я принес настоящую "бомбу".
Комитет Перуанской коммунистической партии, думает он. Все кинулись к нему, табачный
дым заволок отпечатанные на гектографе листки, которые передавали из рук в руки, ел глаза,
жадно впивавшиеся в строчки - комитет - снова и снова перечитывавшие - Перуанской
коммунистической партии - и рассматривавшие мужественного индейца в пончо и сандалиях,
воинственно вскинувшего к плечу сжатый кулак, и серп и молот под заголовком. Они читали
вслух, комментировали на все лады, спорили, терзали вопросами Вашингтона, которого
проводили до самого дома. Он позабыл в тот день свою обиду, свое неверие, неудачу, робость,
ревность. Компартия оказалась не выдумкой, компартию не уничтожила диктатура: она
вправду существовала, наперекор Одрии, и в ней были мужчины и женщины, вопреки Кайо
Бермудесу, и они тайно собирались и организовывали ячейки, несмотря на стукачей и высылки,
и печатали воззвания, на тюрьмы и пытки, и готовили революцию. Вашингтон знал, кто эти
люди, где они, как действуют: я вступлю в партию, думал он, думает он, в ту ночь, непременно
вступлю, думал он, гася ночник и чувствуя обжигающее прикосновение чего-то благородного,
опасного, томящего тревогой и вселявшего силы. Тогда это случилось?
- Его взяли за то, что он кого-то ограбил или убил, а скорей всего, он отдувался за
чужую вину, - сказал Амбросио. - Хоть бы подох за решеткой, говорила моя мамаша.
Однако он вовсе даже не подох, его выпустили, тут-то я с ним и познакомился. А видел я его в
первый и последний раз, дон.
- Сняли показания? - сказал Кайо Бермудес. - Все - апристы? Сколько человек уже
привлекалось?
- Зуб даю, сюда летит, - сказал Трифульсио. - Спускается.
Стоял полдень, солнце готово было рухнуть прямо на головы; подрагивал от зноя воздух,
и, перелетев через неподвижные дюны, распластав крылья, вытянув клюв, суживающимися
кругами шел вниз кровавоглазый черноперый ястреб.
- Пятнадцать, - сказал префект. - Девять апристов, три коммуниста, еще трое - под
вопросом. Остальные - в первый раз. Нет, дон Кайо, допросить еще не успели.
Ящерица? Затоптавшиеся в смятении лапки, крошечный песчаный смерч, струйка пыли,
вспыхнувшая на солнце, и ястреб ожившей геральдической фигурой прянул вниз как стрела из
лука. Он плавно пролетел над самой землей, подхватил в клюв ящерицу, мгновенно казнил ее,
заглотал и, кругами набирая высоту, взмыл в чистое, знойное летнее небо, откуда били ему
прямо в глаза желтые дротики солнечных лучей.
- Немедленно допросить, - сказал Кайо Бермудес. - Пострадавшие?
- Ей-богу, ниньо, мы с вами - все равно как двое незнакомых, которые ждут подвоха
друг от друга, - говорит Амбросио. - Давным-давно было дело, в Чинче, один-единственный
раз, и с тех пор я ничего про него не знаю.
- Двоих студентов пришлось положить в полицейский госпиталь, - сказал префект. -
У наших только легкие ушибы, ничего серьезного.
Переваривая добычу, он продолжал неуклонно подниматься ввысь, ослепленный
нестерпимым блеском, и, растворившись в нем, раскинул крылья, заложил крутой плавный
вираж, стал точкой, пятнышком, повис над неподвижными желто-белыми волнистыми песками,
над стенами и решетками, над четко очерченным пространством камня и железа, над
полуголыми существами, которые копошились внизу - ползли куда-то или лежали в тени
дрожащего в зное цинка, - повис над джипом, над пальмами, над полоской воды и над
широкой лентой воды, над домиками, машинами, над обсаженными деревьями площадями.
- Одну роту оставили в Сан-Маркосе. Ворота, которые высадил танк, приводим в
порядок, - сказал префект. - На медицинский тоже ввели взвод. Но никаких эксцессов не
было, все тихо, дон Кайо.
- Дайте-ка мне их дела, я покажу министру, - сказал Кайо Бермудес.
Он взмахнул послушно-могучими, иссиня-черными крыльями, с величавой
медлительностью развернулся и, перелетев деревья, реку, неподвижные пески, стал кружить
над ослепительным цинком, зорко вглядываясь в него, снизился еще немного, не обращая
внимания на зловеще-выжидательную тишину, сменившую алчный гомон и установившуюся в
этом вычлененном железом и камнем треугольнике, - его привлекал только навес,
полыхавший на солнце, - и спустился пониже, словно завороженный вакханалией света,
буйством блеска.
- Ты отдал приказ штурмовать Сан-Маркос? - спросил полковник Эспина. - Ты?
Самочинно?
- Седоватый такой, кожа очень темная, роста большого, походка как у обезьяны, -
сказал Амбросио. - Он все выспрашивал, как в Чинче насчет баб. Мне не больно-то приятно
его вспоминать, дон.
- О Сан-Маркосе - потом. Расскажи, как съездил, - сказал Бермудес. - Что там на
севере?
Он осторожно вытянул серые лапы, словно пробуя - не слишком ли горяч? мягок ли?
удобен ли цинк? - и сложил крылья, и сел, и глянул, и догадался - но было уже поздно:
камни пронизали броню перьев, перешибли кости, сломали клюв и, отскочив с металлическим
звоном от цинка, упали вниз, во двор.
- На севере-то все в порядке, - сказал полковник Эспина. - А с головой у тебя как?
Мне со всех сторон докладывают: "Полковник, Сан-Маркос обложили, полковник, штурмовые
группы ворвались в университет!" А я, министр, узнаю об этом в последнюю очередь! Вот я и
спрашиваю тебя, Кайо: ты в своем уме?
Ястреб, дернувшись несколько раз в агонии, вытянулся, выпачкал алым серый цинк,
скатился к самому краю и рухнул вниз, где жадные руки схватили его, разодрали на части,
вырывая перья, под смех и брань, и у кирпичной стены уже затрещал, разбрасывая искры,
костер.
- Ну, что я говорил? - сказал Трифульсио. - Зуб мой при мне останется. Я попусту
болтать не люблю и за слова свои отвечаю.
- Мы вскрыли этот гнойник за каких-то два часа и никого не потеряли, - сказал
Бермудес. - А ты вместо благодарности спрашиваешь, не рехнулся ли я. Это несправедливо.
- Мамаша моя тоже его после того раза не видела, - говорит Амбросио. - Она думала,
он таким на свет уродился, ниньо.
- Ведь за границей во всех газетах поднимут вой, - сказал полковник Эспина, - а нам
это сейчас совсем ни к чему. Разве ты не знаешь, президент хочет, чтоб все было тихо.
- Нам совсем ни к чему иметь в самом центре Лимы очаг мятежа, - сказал Бермудес. -
Через несколько дней можно будет вывести оттуда войска, открыть Сан-Маркос, вот тогда все и
будет тихо.
Он с трудом прожевывал кусок птичьего мяса, выхваченного из огня голыми руками, и
руки его горели, и на смуглой коже лиловели царапины, и жаровня, где испекли его добычу,
еще дымилась. Он сидел на корточках, в затененном цинковым навесом углу, полуприкрыв
глаза - то ли от солнца, то ли чтобы полнее было блаженство, рождавшееся в челюстях, на
языке, в глотке, которую сладостно царапало и обжигало полусырое мясо с не до конца
выщипанными перьями.
- И наконец, никто не давал тебе разрешения на это, - сказал полковник Эспина. - Это
компетенция министра. Нас еще многие не признали. Воображаю, в каком бешенстве
президент.
- Зуб даю, гости будут, - сказал Трифульсио. - Зуб даю, они уже тут.
- Нас признали Соединенные Штаты, и это самое главное, - сказал Бермудес. - И
насчет президента ты, Горец, можешь не беспокоиться. Перед тем как отдать приказ, я ввел его
в курс дела.
Остальные бродили на лютом солнцепеке, - примирившиеся со своей участью, не
затаившие зла, не помнившие обид, словно и не они только что оскорбляли друг друга, толкали,
били, хватая самые лакомые куски, - или, присев под стеной, дремали - грязные, босые,
ошалевшие от голода, жары и досады, - или лежали, хватая воздух распяленными ртами,
прикрыв глаза от зноя и блеска.
- Интересно, по чью душу, - сказал Трифульсио.
- Он ведь мне ничего плохого не сделал, - говорит Амбросио. - До той ночи.
Сердиться на него было не из-за чего да и любить не за что. А вот в ту ночь мне стало его
жалко.
- Я обещал ему, что убитых не будет, - сказал Бермудес, - и обещание свое сдержал.
Вот пятнадцать полицейских досье. Вычистим Сан-Маркос, и можно возобновить занятия. Чем
ты недоволен, Горец?
- Не потому жалко, ниньо, что он отсидел, - говорит Амбросио, - а потому, что уже на
человека мало был похож. Босой, ногтищи вот такие, весь в каких-то струпьях, в коросте, в
грязи. Честно.
- Ты действовал так, словно меня и в помине нет, - сказал полковник Эспина. -
Почему бы не спросить?
Дон Мелькиадес шел по коридору в сопровождении двух надзирателей, а следом за ним
шагал высокий мужчина в соломенной шляпе - от порывов горячего ветра поля ее и тулья
трепетали, словно сделаны были из шелковой бумаги - белый костюм, а сорочка, повязанная
черным галстуком - еще белей. Потом они остановились, и дон Мелькиадес заговорил с ним,
показывая на кого-то во дворе.
- Почему? - сказал Бермудес. - Потому что не хотел подставлять тебя под удар. У них
могло быть оружие, они могли оказать сопротивление, и я не хотел, чтобы тебя обвиняли в
кровопролитии.
Нет, это явно был не адвокат, ему отродясь не доводилось видеть, чтобы адвокат щеголял
в такой белоснежной паре, но и не начальство - тогда им дали бы не обычную баланду, а,
скажем, менестру и заставили бы подмести в камерах и в сортире, как всегда, когда приезжала
инспекция. Нет, не адвокат и не начальство, но кто ж тогда?
- Если бы пришлось стрелять, твоя политическая карьера была бы непоправимо
испорчена, - сказал Бермудес. - Я принял решение, и я нес бы за его последствия полную
ответственность. В случае чего я ушел бы в отставку, а ты, Горец, остался бы без единого
пятнышка.
Он перестал грызть уже дочиста обглоданную кость, но не выпустил ее из рук, весь
напрягся, втянул голову в плечи, испуганно стрельнул глазами в коридор, но дон Мелькиадес
продолжал показывать на него и подавать знаки ему.
- Но все прошло гладко, и все сочтут это твоей заслугой, - сказал полковник Эспина. -
Президент наверняка решит, что у моего протеже отваги побольше, чем у меня.
- Эй, как тебя там! - закричал дон Мелькиадес. - Трифульсио! Не видишь, что ли, - я
тебя, тебя зову! Чего разлегся?
- Президент знает, кому я обязан своей должностью, - сказал Бермудес. - Он знает,
что стоит тебе бровью повести, как я откланяюсь и снова примусь продавать трактора.
- Эй! - подхватили, замахали руками надзиратели. - Эй, ты!
- Три ножа и несколько бутылок "молотовского коктейля" , которые мы
обнаружили, - явно недостаточно. Скажут: и этого вы так перепугались? Поэтому я приказал
добавить специально для газетчиков еще немного револьверов, ломиков, тесаков.
Он вскочил, пробежал, поднимая пыль, через двор и остановился в метре от дона
Мелькиадеса. Остальные тоже подняли головы, вытянули шеи, глядели и молчали. Те, кто
бродил взад-вперед, остановились, те, кто дремал, встрепенулись: все уставились на него, а с
неба лился теперь расплавленный металл.
- Ах, ты еще и журналистов оповестил? - сказал полковник Эспина. - Тебе, стало
быть, неизвестно, что все заявления для печати подписывает министр и пресс-конференции
проводит тоже только министр?
- Ну, Трифульсио, подними-ка этот бочонок, покажи дону Эмилио Аревало
...Закладка в соц.сетях
