Жанр: Электронное издание
Llosa04
...надо, так скажите мне.
- И вы тоже? - говорит Амбросио. - Такой молоденький?
- Да нет, я лучше подожду, - сказал лейтенант. - Будем надеяться, скоро придет.
Он уж тогда в выпускном классе был. Коршун собирался его в Лиму отправить учиться на
адвоката, дон Кайо ведь, все говорили, для того прямо и рожден. А Амбросио жил на самой
окраине Чинчи, на выезде из города, на том месте, где теперь Гросио-Прадо. Там-то дон Кайо
ее и углядел, когда уроки прогуливал. Набросился на девчонку? Нет, дон, просто уставился
безумными глазами. Стал прятаться, подсматривать, караулить. Бросит свои книжки наземь,
станет на колени и вылупится на ее дом, а Амбросио все думал, кого он высматривает? А звали
ее Роса, дон, Роса, дочка Тумулы-молочницы. Так, девчонка как девчонка, ничего особенного,
замухрышка, хоть похожа больше на белую, а не на индеанку. Некоторые страшненькими
рождаются, а потом хорошеют, вот и Роса эта сначала была ни то ни се, а потом расцвела. В ту
пору она была смазливенькая, но не более того, из тех, знаете, посмотрел, да и забыл. Грудки
уже обрисовались, ну, фигурка складная, и больше ничего. Но уж до чего грязна была! Она,
сдается мне, и по большим-то праздникам не умывалась. Она молоко продавала: навьючит осла
бидонами и бродит по всей Чинче. Дочка Тумулы-молочницы и сын Коршуна! Вот ведь какой
скандал, дон. Коршун к тому времени уже открыл скобяную торговлю, была у него и
бакалейная лавка, люди слышали, он говорил, что вот вернется сын из Лимы с дипломом, дела
мои еще не так пойдут. Донья Каталина все, бывало, в церкви, водила дружбу с падре,
устраивала всякие лотереи в пользу бедных, знаете, "Католическое действие" и всякое такое. А
сыпок стал клинья подбивать к этой девчонке, мыслимое ли дело? Однако так все и было, дон.
Походочкой она его своей взяла или еще чем, не знаю, некоторых ведь так в навоз и тянет, а от
чистого воротит. Он, верно, думал ее, как говорится, поматросить да бросить, а она, не будь
дура, смекнула, что этот белый паренек прикипел всерьез, пусть поматросит, а бросить не дам.
Вот наш дон Кайо и влип, вот как было дело, дон, чем могу служить? Лейтенант открыл глаза и
проворно вскочил на ноги.
- Извиняюсь, сморило меня. - Он потер ладонью лицо, откашлялся. - Вы - сеньор
Бермудес?
Подле ужасной женщины стоял теперь мужчина лет сорока, с брюзгливо-неприязненным
выражением лица. Он был без пиджака, в одной сорочке, под мышкой держал маленький
чемоданчик. Широченные брюки закрывали носы башмаков. Вот так клеши, успел подумать
лейтенант, как у моряка или у рыжего в цирке.
- К вашим услугам, - промолвил этот человек как бы досадуя. - Давно ждете?
- Собирайте-ка скоренько свое барахлишко, - радостно сказал лейтенант, - повезу вас
в Лиму.
Его слова не произвели ожидаемого действия. Человек не улыбнулся - глаза его не
выразили ни удивления, ни тревоги, ни радости, а продолжали смотреть на лейтенанта с
прежним безразличием.
- В Лиму? - медленно повторил он, все так же тускло глядя на лейтенанта. - Кому это
я там понадобился?
- Самому полковнику Эспине! - В голосе лейтенанта зазвенела триумфальная медь. -
Министру нового нашего правительства, не больше и не меньше.
Женщина открыла рот, но Бермудес глазом не моргнул. Все то же отсутствующее
выражение было на его лице, потом подобие улыбки на секунду согнало с него сонную досаду,
и тотчас оно стало опять скучливо-брюзгливым. Видно, у него печенка не в порядке, подумал
лейтенант, раз ему жизнь не в радость, еще бы - тащить на горбу такую бабу. Бермудес бросил
на диван свой чемоданчик.
- Да, я слыхал вчера по радио, что Эспина стал членом хунты. - Он достал из кармана
пачку "Инки", без особой любезности предложил сигарету лейтенанту. - А не говорил вам
Горец, зачем я ему?
- Нет, не говорил, только приказал срочно вас доставить. - "Что еще за Горец такой?"
- подумал лейтенант. - Велел привезти вас к нему хоть под дулом пистолета.
Бермудес сел на стул, положил ногу на ногу, выпустил целое облако табачного дыма,
закрывшее его лицо. Когда же дым рассеялся, лейтенант увидел: улыбается, словно одолжение
мне делает или глумится надо мной.
- Сегодня мне совсем не с руки уезжать из Чинчи, - сказал он с обескураживающей
вялостью. - У меня тут еще дельце в одном имении поблизости, надо бы его довести до конца.
- Дельце можно и отложить, раз министр вызывает, - сказал лейтенант. - Прошу вас,
сеньор Бермудес.
- Два новых трактора, отличная сделка, - пояснил Бермудес, обращаясь к мушиным
разводам на стене. - Мне совсем не до поездок нынче.
- Тракторы? - Лейтенант не справился с нахлынувшим раздражением. - Вы,
пожалуйста, думайте, что говорите, и не будем больше терять времени.
Бермудес затянулся, полузакрыв холодные глаза, медленно выпустил дым.
- Человеку в таком бедственном положении, как я, только о тракторах и следует
думать, - сказал он, словно ничего перед этим и не видел и не слышал. - Передайте Горцу, я
приеду как-нибудь на днях.
Сбитый с толку, озабоченный, растерянный, лейтенант воззрился на него: ну, теперь,
сеньор Бермудес, и правда пришла пора доставать пистолет и тащить вас в Лиму силком, вот
теперь все будут потешаться над ним. Но он, представьте себе, как ни в чем не бывало вместо
уроков являлся в поселок, и все женщины пальцем в него тыкали, гляди-ка, Роса, кто пришел,
перешептывались и хихикали. Ну, а Росита как на крыльях летала: еще бы, сын самого
Коршуна к ней ходит, таскается в такую даль. Нет, она с ним не разговаривала, ломалась,
убегала к своим подружкам, хохотала с ними, кокетничала, словом, как могла. Но его такой
прием ничуть не охлаждал, а вроде бы, наоборот, раззадоривал. Ох она и сметлива была, дон,
девчонка эта, в кино такой не увидишь, а уж на мамаше ее, на Тумуле-молочнице, и вовсе
пробы негде ставить. Всякий бы понял, что дело нечисто, а он - нет. Он все подкарауливал,
выжидал, бродил вокруг: вот увидишь, негр, моя она будет, мне достанется, а достался-то он
им. Как вы не видите, дон Кайо, что у нее к вам - никакой благодарности, только чванится
тем, что вы ее заметили? Пошлите ее подальше, дон Кайо, лучше будет. Но его как будто
опоили чем, не мог от нее отлипнуть, и вот пошли слухи да толки. Очень много судачат про вас,
дон Кайо. А он: да плевал я на все пересуды, он ведь делал только то, что его левая нога
захочет, а левая нога ему велела непременно Росу улестить и с нею переспать. Ладно. Казалось
бы: что тут такого - присох белый к индеаночке, желает добиться своего, кому какое дело, кто
его упрекнет, верно, дон? Но он-то преследовал ее по-настоящему, словно и впрямь рехнулся. А
еще большее безумие - то, что Роса позволяла себе кобениться, пренебрегать им. Верней
сказать, делать вид, что пренебрегает.
- Мы уже заправились, и я обещал вернуться в Лиму к половине четвертого, - сказал
лейтенант. - Можем ехать, как только будете готовы.
Бермудес переменил сорочку, надел темно-серый костюм. В руке он держал свой
чемоданчик, на голове - измятая шляпенка, на носу - темные очки.
- Это все ваши вещи? - спросил лейтенант.
- Нет, в багаже еще сорок чемоданов, - буркнул Бермудес сквозь зубы. - Поехали, я
хочу сегодня же вернуться в Чинчу.
Женщина смотрела на сержанта, проверявшего уровень масла. Передник она сняла, тесное
платье туго обтягивало отвисший живот, расползшиеся бедра. Простите, сеньора, - протянул
ей руку лейтенант, - что приходится похищать вашего супруга. Она не улыбнулась его шутке.
Бермудес уселся на заднее сиденье джипа, а она смотрела на него так, подумал лейтенант,
словно ненавидела или прощалась навеки. Он тоже забрался в машину, увидел, как Бермудес
вяло помахал женщине, и сержант тронул с места. Пекло солнце, улицы были безлюдны,
тошнотворное испарение поднималось с мостовой, сверкали оконные стекла.
- Давно не бывали в Лиме? - попытался завязать светскую беседу лейтенант.
- Я езжу туда раза два-три в год, по делам, - отвечал тот, и в его медленном
металлическом голосе не было ни оживления, ни ответной учтивости, а одно только
недовольство всем на свете. - Представляю там несколько агротехнических компаний.
- У меня тоже была жена, хотя обвенчаться мы с нею не успели, - говорит Амбросио.
- Дела, должно быть, хорошо идут? - сказал лейтенант. - Здешние помещики -
богатеи, наверно, а? Много хлопка?
- Была? - говорит Сантьяго. - Поругались, что ли?
- Раньше было недурно, - ответил Бермудес, и лейтенант подумал: нет, он, конечно, не
самый противный человек в Перу, потому что полковник Эспина еще жив-здоров, но уж после
полковника - на первом месте. - А теперь, когда ввели контроль за ценами, они перестали
зарабатывать на хлопке прежние деньги, и нынче в три узла завяжешься, пока сумеешь всучить
им хотя бы лампочку.
- Да нет, ниньо, померла она у меня в Пукальпе, - говорил Амбросио. - Остался я с
дочкой.
- Вот-вот, для того-то мы и свершили революцию! - благодушно воскликнул
лейтенант. - Весь этот хаос позади. Теперь, когда за дело взялась армия, мы выберемся на
верную дорогу. Вот увидите, как славно заживем при Одрии.
- Вы так считаете? - зевнув, ответил Бермудес. - В нашей стране меняются только
правительства, все прочее остается на прежнем виде.
- Да неужели вы газет не читаете, радио не слушаете? - улыбчиво напирал
лейтенант. - Уже начались чистки. Всех апристов, коммунистов и прочее жулье - за решетку.
Всех крыс выловим, всех до единой!
- А что ж ты делал в Пукальпе? - говорит Сантьяго.
- Этих выловите - явятся другие, - сухо сказал Бермудес. - Чтобы очистить Перу,
надо бы взорвать над нею пару бомб и стереть нас с лица земли.
- Как что делал? Работал, - говорит Амбросио. - Верней сказать, искал работу.
- Это вы шутите или всерьез? - спросил лейтенант.
- А папа знал, что ты там? - говорит Сантьяго.
- Я к шуткам не склонен, - сказал Бермудес. - Я всегда говорю серьезно.
Джип пересекал долину, в воздухе запахло моллюсками, вдали показались красноватые
песчаные холмы. Сержант, зажав в углу рта сигарету, крутил руль, лейтенант пониже
нахлобучил фуражку; пойдем, негр, пивка попьем, потолкуем. Потолковали, дон, по-дружески,
я ему зачем-то нужен, понял Амбросио, и очень скоро речь зашла о Росе. Он уже раздобыл
крытый грузовичок и уговорил своего дружка. Горца этого. Но ему потребовался еще и он,
Амбросио, на всякий случай. На какой еще случай, хотелось бы знать? Ведь у нее ни отца, ни
братьев? Нет, только мать, Тумула, она не в счет. Да он бы с дорогой душой помог, Тумулы он,
конечно, не боится, и соседей тоже, но как ваш папенька на это посмотрит, вот штука-то в чем?
А он ничего и не узнает, он едет в Лиму на три дня, а к его возвращению Роса уже будет дома.
Амбросио развесил уши, дон, согласился помочь, потому что его обдурили. Согласитесь, одно
дело - украсть девчонку на одну ночь, подержать и отпустить, и совсем другое - жениться на
ней. Этот дон Кайо обвел вокруг пальца и его, Амбросио, и Горца. Всех обманул, всех. Кроме
Росы и мамаши ее. Вся Чинча судачила о том, какое счастье привалило дочке
Тумулы-молочницы: то молоко на ослике развозила, а то вдруг стала настоящей сеньорой и
снохой самого Коршуна. Вот она-то и оказалась в выигрыше, все прочие проиграли. И дон
Кайо, и его родители, и даже Тумула, потому что дочки-то она лишилась. Вот какие
обнаружились у Росы министерские мозги. Кто б мог подумать, что эта пигалица вытянет такой
счастливый билет? Вы спрашиваете, дон, что должен был делать он, Амбросио? К девяти
прийти на площадь, там прогуливаться и ждать, а те его подберут на машине. Покрутились по
городу, а когда народ спать лег, подогнали свой грузовичок к дому Маурокруза, глухого как
пень. Дон Кайо сговорился с Росой встретиться там в десять. Разумеется, она пришла, еще бы
ей не прийти. А когда пришла, дон Кайо вышел ей навстречу, а те остались в машине. То ли он
ей сказал что-то, то ли она сама догадалась - так или иначе, кинулась бежать, а дон Кайо
кричит: "Держи ее!" Ну, Амбросио - вдогонку, поймал, схватил, принес, посадил в
грузовичок. Вот тут-то и выяснилось, дон, что попались они на ее удочку: не пискнула, не
крикнула, только отбивалась, царапалась и брыкалась. Чего же проще было - подай голос,
позови на помощь, из всех дверей повыскакивают люди, полпоселка сбежится. Как по-вашему?
Она хотела, чтоб ее похитили, она надеялась, что ее похитят. Вот ведь тварь, а? Вы скажете, что
она перепугалась до смерти, дара речи лишилась. Ага. А ведь она отчаянно отбивалась, пока
Амбросио ее волок, а в грузовичке сразу стихла, закрыла лицо руками, вроде как заплакала, но
Амбросио видел, что она и не думала плакать. Горец запер кузов, и машина понеслась
напрямик, срезая путь. Приехали на место, дон Кайо вылез, а за ним и Роса - сама, заметьте,
вытаскивать ее не пришлось. Амбросио пошел спать, раздумывая, что будет, если Роса
расскажет Тумуле, а та - его матери, и какую выволочку она ему устроит. Но он и представить
себе не мог, как повернется дело. А повернулось так, что ни Роса не вернулась на следующий
день, ни дон Кайо. Не вернулись ни наутро, ни к вечеру, никогда, короче говоря, они не
вернулись. В поселке, где жила Тумула, стоял плач и стон, в Чинче донья Каталина устроила то
же самое, и Амбросио просто не знал, куда деваться. На третий день приехал из Лимы Коршун,
сразу сообщил в полицию, и молочница тоже. Вы представьте, дон, какие слухи и толки ходили
по городу. Встречаясь на улице, Горец и Амбросио делали вид, что знать друг друга не знают, у
Горца тоже душа в пятках была. Появились те двое только через неделю, дон. Никто его не
принуждал жениться, никто не приставлял дуло к виску: пойдешь под венец или в гроб ляжешь.
Он по своей воле нашел священника. Рассказывали, как они вышли из автобуса на
Пласа-де-Армас, он вел Росу под ручку, и таким вот манером явились в дом Коршуна, словно с
прогулки. Вы представьте, представьте себе, как вытянулось лицо у Коршуна, когда дон Кайо и
Роса предстали перед ним и сынок достал из кармана брачное свидетельство и сказал: мы
поженились.
- Это что, они так крыс ловят? - Скупо усмехнувшись, Бермудес показал в сторону
Университетского парка. - Что там происходит, в Сан-Маркосе?
На всех четырех углах стояло оцепление - солдаты в касках, штурмовые гвардейцы и
конная полиция. "Долой диктатуру!" - кричали плакаты со стен университета, "Только АПРА
спасет Перу!" Центральный вход в университет был закрыт, на балконах покачивались
траурные полотнища, и на крыше фигурки, казавшиеся снизу, с земли, крошечными, следили за
действиями солдат. Доносился многоголосый гул, взрывавшийся время от времени
рукоплесканиями.
- Кучка апристов сидит здесь с двадцать седьмого октября, - сказал лейтенант,
подзывая к себе полицейского прапорщика, командовавшего оцеплением на проспекте
Абанкай. - Им хоть кол на голове теши.
- А почему бы не открыть огонь? - спросил Бермудес. - Так-то армия начинает
чистку?
Командир патруля подошел к джипу, откозырял и стал изучать пропуск, протянутый ему
лейтенантом.
- Ну-с, как наши смутьяны? - осведомился тот, кивнув на Сан-Маркос.
- Орут, - ответил прапорщик. - Камнями кидаются. Можете следовать, господин
лейтенант.
Полицейские развели "рогатки", и машина поехала по Университетскому парку. Ветер
пошевеливал черные креповые полотнища с белыми надписями: "Мы оплакиваем нашу
демократию!", кое-где были намалеваны череп и кости .
- Я бы давно всех перестрелял, - сказал лейтенант, - но полковник Эспина хочет взять
их измором.
- А как дела в провинции? - спросил Бермудес. - Воображаю, что творится на севере.
Апристы всегда были там сильны.
- Да нет, все спокойно. Не верьте басне, будто АПРА пользовалась в стране
поддержкой, - ответил лейтенант. - Чуть началось, ее главари кинулись по посольствам
просить убежища. Небывало бескровная революция, сеньор Бермудес. Ну, а с этими
горлопанами из Сан-Маркоса можно было бы в пять минут покончить, но начальству виднее.
На центральных улицах войск не было, и только на площади Италии вновь замелькали
каски. Бермудес вылез из машины, сделал, разминая ноги, несколько шагов, нерешительно
потоптался у входа, поджидая лейтенанта.
- Вы никогда не бывали в министерстве? - подбодрил его тот. - Не смотрите, что
такой обшарпанный фасад, кабинеты там роскошные. У полковника там и картины и все.
Вошли они, значит, и тут, буквально через две минуты, вылетели обратно, дон Кайо и
Роса, а за ними - сам Коршун, разъяренный до последней степени, ну просто в бешенстве,
орет и ругается страшными словами. К Росе-то он ничего не имел, он ее вроде даже и не
заметил, а вот сыну досталось по первое число. Он его сшибал с ног, пинками поднимал и так
вот прогнал до самой Пласа-де-Армас. Убил бы, если б не отняли. Не мог он согласиться, что
этот молокосос женился, да как женился и, главное, - на ком?! Так и не простил никогда, и не
велел дону Кайо на глаза ему показываться, и денег не давал. Пришлось ему самому и себя
кормить, и Росу. А он и коллеж не успел кончить, а ведь какие надежды подавал, какую карьеру
ему Коршун прочил. Если бы они не обвенчались, а просто зарегистрировали брак у
алькальда , Коршун в два счета обтяпал бы это дело, но ведь с Господом Богом сговориться
трудно. Верно, дон? Да и донья Каталина чересчур была рьяная и ревностная, она бы не
позволила. Они, конечно, спросили у священника, как им быть, а тот сказал, что тут уж ничего
не попишешь, таинство есть таинство и только одна смерть может их разлучить. Было Коршуну
от чего в отчаянье прийти. Говорили, что он даже отколотил того падре, который обвенчал дона
Кайо, и на него за это наложили епитимью и заставили за свой счет выстроить колокольню для
новой церкви в Чинче. Так что святая наша матерь и тут своего не упустила. Парочку эту
Коршун больше никогда не видел. Кажется, уже перед смертью он спросил, есть ли внуки.
Может, если б были, он бы простил сына с невесткой, но Роса, мало того что страшна стала как
смертный грех, оказалась еще и яловой. Еще говорили, Коршун, чтобы ничего дону Кайо не
досталось, принялся швырять денежки на ветер, пропивать и прогуливать и без конца
жертвовать на бедных все, что имел, и что если бы Господь его не прибрал в одночасье, не
видать бы им и того домика за церковью. Он бы и его отдал, да не успел. Вы спрашиваете, дон,
как же это Кайо прожил столько лет с нею? Все в один голос твердили Коршуну, утешали его:
пройдет у него дурь, он опомнится, свезет Росу к матери и вернется к вам. Как бы не так. А вот
почему, не знаю. Дело тут не в религии, дон Кайо в церковь не ходил. Может, хотел досадить
отцу? Вы говорите, он его ненавидел? В отместку за те надежды, которые тот на него возлагал?
Залезть в дерьмо по уши, только чтобы позлить отца? Плохо верится, дон. Так надругаться над
своей жизнью, чтобы отец страдал? Я не знаю, дон, не уверен. Ну-ну, дон, что это вы? Вам
нехорошо? Как вы сказали? Вы не про Коршуна и дона Кайо, а про себя и про ниньо Сантьяго?
Так? Молчу. Вы не со мной разговариваете. Понял. Не сердитесь, дон, я же ничего не сказал
такого.
- Ну и как там, в Пукальпе? - говорит Сантьяго.
- Да ну, паршивый городишко, - говорит Амбросио. - Не приходилось бывать?
- Всю жизнь мечтал путешествовать, а сам только раз доехал до восьмидесятого
километра, - говорит Сантьяго. - Ты, по крайней мере, хоть мир повидал.
- В недобрый час я туда отправился, - говорит Амбросио. - Одни несчастья мне
Пукальпа принесла.
- Ну, значит, фортуна тебе не улыбнулась, - сказал полковник Эспина. - Пожалуй,
преуспел меньше всех из нашего выпуска: денег не скопил, закис в провинции.
- Я как-то не сравнивал себя со всем выпуском, - спокойно ответил Бермудес; он
глядел на полковника без вызова, без подобострастия. - Времени не хватило. Но ты-то,
конечно, достиг большего, чем мы все, вместе взятые.
- Ты же был первым учеником: светлая голова, могучий интеллект, - сказал Эспина. -
Помнишь, Дрозд всегда говорил: "Бермудес будет президентом, а Эспина - его министром".
Помнишь?
- Да, ты уже тогда мечтал стать министром, - с неприятным смешком сказал
Бермудес. - Ну, вот и добился своего. Доволен?
- Видит Бог, я ничего не просил и не добивался. - Полковник Эспина развел руками,
как бы покорствуя судьбе. - Меня назначили на этот пост, и я выполняю свой долг.
- В Чинче говорили, ты горой стоял за апристов, ходил на коктейли к Айе де ла
Торре , - улыбаясь и словно размышляя вслух, продолжал Бермудес. - А теперь
отлавливаешь своих единомышленников, как крыс. Так мне сказал лейтенантик, которого ты за
мной отправил. Да, кстати, позволь уж мне узнать, почему я удостоился такой чести?
Дверь кабинета отворилась, вошел человек с бумагами под мышкой, сдержанно
поклонился - разрешите, господин министр? - но полковник остановил его - потом, доктор
Альсибиадес, проследите, чтобы нам не мешали. Тот снова поклонился и исчез.
- Господин министр! - усмехнулся Бермудес, отчужденно оглядываясь по сторонам. -
Не верится. Не верится, что мы с тобой тут сидим и что нам обоим уже под пятьдесят.
Полковник Эспина ласково улыбнулся ему. Он уже довольно сильно облысел, но ни на
висках, ни на затылке, где волосы еще оставались, седина не проглядывала, и медная кожа была
свежей и гладкой; он медленно обвел взглядом морщинистое, словно выдубленное временем, с
застывшим выражением безразличия лицо Бермудеса, его щуплую, старчески сгорбленную
фигуру, вжавшуюся в красный бархат просторного кресла.
- Погубил ты себя этой женитьбой нелепой, - сказал он с покровительственной, нежной
укоризной. - Это была величайшая ошибка в твоей жизни. А ведь я тебя предостерегал,
помнишь?
- Ты меня вытребовал в Лиму, чтоб поговорить о моей женитьбе? - спросил Бермудес,
ничуть не сердясь, не повышая голос, звучавший как всегда - монотонно и обыденно. - Еще
слово, и я уйду.
- Ты все такой же, чуть что - и обиделся, - засмеялся Эспина. - Как Роса-то
поживает? Детей, я знаю, вы не завели.
- Перейдем к делу, если не возражаешь, - проговорил Бермудес. Дымка усталости
заволокла его глаза, угол рта нетерпеливо дернулся. В окне за спиной полковника плыли низкие
грузные тучи, превращаясь то в островерхие купола, то в плоские крыши с узорчатыми
карнизами, то в кучи мусора.
- Мы с тобою редко видимся, но ты по-прежнему - мой лучший друг, - чуть
погрустнел полковник. - Как я тобой восхищался в детстве, Кайо. Я тебе чуть ли не завидовал.
Не то что ты - мне.
Бермудес невозмутимо глядел на него. Сигарета, зажатая между пальцев, догорела,
столбик пепла обломился и упал на ковер, клубы дыма наплывали на его лицо, словно волны -
на бурый утес.
- Когда я стал министром в правительстве Бустаманте, у меня перебывали все наши
одноклассники. Все - кроме тебя. Почему? Ведь мы с тобою были как братья. Дела твои шли
неважно, я бы мог тебе помочь.
- Прибежали, как собачки, лизать тебе руки, просить, чтобы замолвил слово, устроил
выгодный заказ, - сказал Бермудес. - А про меня ты, должно быть, подумал: ну, или
разбогател, или уже на том свете.
- Нет, я знал, что ты жив и бедствуешь, - сказал Эспина. - Пожалуйста, не перебивай
меня, дай договорить.
- Ты все такой же тугодум, - сказал Бермудес, - цедишь в час по чайной ложке, в
точности как в школе.
- Я хочу чем-нибудь быть тебе полезным, - пробормотал полковник. - Скажи, как я
могу тебе помочь?
- Отправь меня поскорее в Чинчу, - со вздохом ответил Бермудес. - Дай машину или
прикажи купить билет на автобус - все равно. Твой вызов в Лиму может мне дорого обойтись:
лопнет очень интересная сделка.
- Значит, ты доволен своей судьбой и не горюешь от того, что стал старым грибом из
захолустья и что денег у тебя нет, - сказал Эспина. - Совсем у тебя честолюбия не осталось.
- Зато гордость осталась, - сухо ответил Бермудес. - Я не люблю покровительства и
одалживаться тоже не люблю. Все?
Полковник глядел на него изучающе, словно пытался отгадать таившуюся в его
собеседнике загадку, и радушная улыбка, все время скользившая по его губам, вдруг погасла.
Он стиснул ладони, переплел пальцы с отполированными ногтями, вытянул шею.
- Ну, что, поговорим начистоту? - с внезапно проснувшейся энергией произнес он.
- Давно пора. - Бермудес раздавил в пепельнице окурок. - Я устал от изъявлений
любви и дружбы.
- Одрии нужны надежные люди, - раздельно произнес полковник, так, словно его
самоуверенная вальяжность вдруг оказалась под угрозой. - Все нас поддерживают, но ни на
кого нельзя положиться. "Ла Пренса" и Аграрное общество хотят только, чтобы мы
отменили контроль за котировкой и охраняли свободу торговли.
- Вы же действуете к полному их удовольствию, - сказал Бермудес. - В чем же дело?
- "Комерсио" называет Одрию спасителем отчизны лишь потому, что ненавидит
апристов. Им от нас нужно, чтобы мы оттеснили АПРА, и больше ничего.
- Сделано, - сказал Бермудес. - Опять же не вижу проблемы.
- "Интернешнл", "Серро" и прочие компании мечтают о твердой руке, которая взяла бы
за глотку профсоюзы, - не слушая его, продолжал полковник. - Каждый тянет одеяло на
себя.
- Экспортеры, антиапристы, американцы и армия, - сказал Бермудес. - Деньги и сила.
Одрии жаловаться не приходится. Чего ему еще? Большего и желать нельзя.
- Президент превосходно чувствует умонастроение этих сволочей, - сказал полковник
Эспина. - Сегодня они за тебя, а завтра вонзят нож в спину.
- В точности как вы это проделали с Бустаманте, - улыбнулся Бермудес, но полковник
на улыбку не ответил. - Будут поддерживать режим, пока он их устраивает. Потом найдут
другого генерала, а вас - коленом под зад. У нас в Перу спокон века так.
- На этот раз будет по-другому, - сказал Эспина. - На этот раз мы им спину не
подставим.
- Очень правильно поступите, - подавив зевок, сказал Бермудес. - Я только все никак
не пойму, зачем ты мне это все рассказываешь.
- Я говорил о тебе с президентом, - предвкушая впечатление, которое произведут его
слова, сказал полковник, но Бермудес даже бровью не повел: сидел, как сидел, опершись на
подлокотник и обхватив щеку ладонью, слушал молча. - Мы прикидывали, кому доверить
Государ
...Закладка в соц.сетях
