Жанр: Электронное издание
Llosa04
...ственную канцелярию, тасовали колоду, и тут у меня с языка сорвалось твое имя.
Глупо?
Он замолк, рот его скривился, глаза сузились - от усталости? досады? сомнения?
сожаления? Несколько мгновений он где-то витал, а потом уперся глазами в лицо Бермудеса, но
оно сохраняло прежнюю безразлично-выжидательную мину.
- Должность не очень видная, но крайне важная для нашей безопасности, - добавил
полковник. - Ну, что, большого дурака я свалял? Меня предупредили: там нужен человек,
которому бы ты доверял как самому себе, "второе я", правая рука. Я и подумать не успел, как
твое имя само у меня выговорилось. Видишь, я с тобой как на духу. Очень глупо?
Бермудес вытащил новую сигарету и закурил, жадно всосал в себя дым, потом закусил
губу. Он глядел на тлеющий кончик сигареты, на струйку дыма, в окно, на мусорную кучу
крыш перуанской столицы.
- Я знаю, ты, если захочешь, будешь моим человеком, - сказал полковник Эспина.
- Вижу, ты питаешь доверие к былому однокашнику, - сказал наконец Бермудес так
тихо, что полковник подался вперед. - Большая честь для жалкого провинциала, не
преуспевшего в жизни и к тому же без всякого опыта, стать твоей правой рукой, Горец.
- Не юродствуй! - полковник пристукнул по столу. - Отвечай, согласен ты или нет.
- Такие вещи с маху не решают, - сказал Бермудес. - Дай мне дня два на
размышление.
- И получаса не дам, отвечай немедленно, - сказал Эспина. - В шесть часов я должен
быть у президента. Согласишься - поедешь со мной во дворец, я тебя представлю. Нет -
катись в свою Чинчу.
- Обязанности свои я, в общем виде, представляю, - сказал Бермудес. - А жалованье
какое положите?
- Жалованье довольно приличное, да еще представительские, - сказал Эспина. -
Тысяч пять-шесть. По моим понятиям, не очень много.
- Если не роскошествовать, протянуть можно, - скупо улыбнулся Бермудес. - А
поскольку запросы у меня скромные, мне хватит.
- Тогда - все! - сказал полковник. - Но ты ведь мне так и не ответил. Глупо я
поступил, назвав твое имя?
- Время покажет, - снова полуулыбнулся Бермудес.
Вы спрашиваете, дон, правда ли, что Горец так и не узнал Амбросио? Когда Амбросио
был шофером дона Кайо, он тысячу раз открывал перед Эспиной дверцу, тысячу раз возил его
домой. Так, надо думать, он его превосходно узнал, но так этого и не показал. Эспина ведь в ту
пору был министром и стеснялся, что тот знал его раньше, когда он пребывал в ничтожестве,
ну, и, конечно, ему не нравилось, что Амбросио помнит про его участие в той давней истории с
Росой. Понимаете, он его выбросил из головы, просто смыл из памяти, чтобы это черное лицо
не наводило на печальные воспоминания. Он обходился с Амбросио так, словно в первый раз
этого шофера видит. Здравствуй - до свиданья, вот и весь разговор. Теперь вот что я вам
скажу, дон. Да, конечно, Роса очень сильно подурнела, пятнами вся покрылась, но мне ее
все-таки жалко. Как-никак она его законная жена, верно? А он ее оставил в Чинче, когда стал
важной персоной, и ни крошечки ей не перепало. Как она жила все эти годы? Ну, как жила:
жила в своем желтеньком домике и сейчас еще, наверно, живет, скрипит помаленьку. Дон Кайо
с нею поступил по-порядочному, не как с сеньорой Ортенсией, - назначил ей содержание, а
ведь ту совсем без средств оставил. Он часто говорил Амбросио: напомни мне послать Росе
денег. Чем она занималась? Кто ж ее знает, дон. Она и раньше-то жила замкнуто - ни подруг у
нее не было, ни родных. Как вышла замуж, так больше никого и не видела из своего поселка,
даже с Тумулой, с мамашей своей, не виделась. Я-то уверен, это дон Кайо ей запрещал. И
Тумула на всех углах проклинала дочку, что та ее в дом не впускает. Да дело даже не в том: ее,
Росу то есть, не принимали в порядочном обществе, да и смешно было бы на это надеяться -
кто ж станет водить дружбу с дочкой молочницы, даже если она и вышла замуж за дона Кайо, и
носит теперь башмаки, и мыться научилась. Все ведь помнили, как она тянула своего ослика за
узду, как развозила молоко по городу. И Коршун вдобавок не признал ее невесткой. Что тут
будешь делать? Одно и остается - затвориться в четырех стенах, в той квартирке за больницей
Святого Иосифа, которую дон Кайо нанимал, и жить монашкой. Она носу оттуда не
высовывала, потому что на улицах в нее пальцем тыкали, стыдно было, да и Коршуна она
побаивалась. А потом уж привыкла. Амбросио иногда встречал ее на рынке или видел, как она,
бывало, вытащит корыто на улицу и стирает, на колени вставши. Не помогли ей ни сметка ее,
ни упорство - захомутала белого, ну и чего добилась? Получила фамилию, перешла в другое
сословие, зато потеряла всех подруг и при живой матери жила сиротой. Дон Кайо? Ну, дон
Кайо сохранил всех своих приятелей, пил с ними по субботам пиво в "Седьмом небе", играл на
бильярде в "Раю" или в заведении с девочками, и говорили, что берет он в номера всегда двух
сразу. Нет, с Росой он нигде не показывался, даже в кино ходил один. Что он делал? Служил в
бакалее Крузов, в банке, в нотариальной конторе, потом стал продавать трактора окрестным
помещикам. Годик они прокантовались в той квартирке за больницей, потом, когда дела
получше пошли, наняли другую, в квартале Сур, а Амбросио к тому времени работал уже
шофером на междугородных перевозках, в Чинче бывал редко и вот в один из своих приездов
узнал, что Коршун помер, а дон Кайо с Росой перебрались в отчий дом, к донье Каталине. Она
скончалась одновременно с правительством Бустаманте. Когда же у дона Кайо все так круто
переменилось и он при Одрии пошел в гору, все стали говорить, что вот, мол, теперь Роса
выстроит собственный дом, заведет прислугу. Ничего подобного, дон. В местной газетке
появились фотографии дона Кайо с подписями "наш прославленный земляк", и вот тут-то мало
кто не пошел к Росе на поклон - подыщите местечко для моего мужа, выбейте стипендию для
сына, моего брата пусть назначат учителем сюда, а моего - префектом туда. Приходили
родственники апристов и сочувствующих, плакались: пусть дон Кайо прикажет выпустить
моего племянника, пусть дядюшке разрешат вернуться в страну. Вот тогда-то Роса сполна
отыгралась на них за все, тут-то она с ними расквиталась, да еще с процентами. Рассказывали,
она всех встречала на пороге, дальше дверей не пускала, выслушивала с самым идиотским
видом: вашего сыночка забрали? Ах, какая жалость! Местечко для вашего пасынка? Что ж,
пусть прокатится в Лиму, поговорит с мужем, а засим до свиданьица. Но все это Амбросио знал
понаслышке, он тогда тоже уже обосновался в Лиме, разве вы не знали? Кто его уговорил
разыскать там дона Кайо? Мамаша его, негритянка, Амбросио-то не хотел, говорил, что, по
слухам, он всех своих земляков, о чем бы те ни просили, посылает подальше. Его, однако же, не
послал, ему-то он помог, и Амбросио ему обязан по гроб жизни. Да, не любил он свою Чинчу и
земляков ненавидел, бог его знает за что, ничего для города не сделал, паршивенькой школы не
выстроил. Время шло, и когда люди стали бранить Одрию, а высланные апристы -
возвращаться, субпрефект распорядился даже поставить у желтого домика полицейского, чтоб
кто не вздумал свести с Росой счеты, так что, сами видите, дон Кайо любовью земляков не
пользовался. Глупость, конечно, беспримерная: все знали, что он, как вошел в правительство, с
ней не живет и не видится и если ее убьют, он только спасибо скажет. Потому что он ее мало
сказать не любил - он ее ненавидел за то, что стала такой страхолюдиной. А вам как кажется?
- Видишь, как он тебя принял? - сказал полковник Эспина. - Видишь теперь, что это
за человек, наш генерал?!
- Мне надо прийти в себя, - пробормотал Бермудес. - Голова кругом.
- Отдыхай, - сказал Эспина. - Завтра я тебя представлю министерским, введу в курс
дела. Ну, скажи хоть: доволен ты?
- Не знаю, - отвечал Бермудес. - Я как пьяный.
- Ну ладно, - сказал Эспина, - я уже привык к твоей манере благодарить.
- Я приехал в Лиму вот с этим чемоданчиком, - сказал Бермудес, - ничего с собой не
взял, думал, это на несколько часов.
- Деньги нужны? - спросил Эспина. - Кое-что я тебе сейчас одолжу, а завтра устроим
так, что ты получишь часть жалованья вперед.
- Какое же несчастье стряслось с тобой в Пукальпе? - говорит Сантьяго.
- Пойду в какую-нибудь гостиницу поблизости, - сказал Бермудес. - Завтра, с утра
пораньше, явлюсь.
- Для меня, для меня? - сказал дон Фремин. - Или для себя ты это сделал, для того
чтоб держать меня в руках? Ах ты, бедолага!
- Да один малый, которого я считал другом, послал меня туда, посулил золотые горы, -
говорит Амбросио. - Поезжай, говорит, негр, там заживешь. Надул он меня, все брехня
оказалась.
Эспина проводил его до дверей, и там они попрощались. Бермудес, держа в одной руке
свой чемоданчик, в другой - шляпу, вышел. Вид у него был сосредоточенный и важный,
взгляд - невидящий. Он не ответил на приветствие дежурного офицера. Что, уже кончается
рабочий день? Улицы заполнились людьми, стали оживленными и шумными. Он вошел в
толпу, как зачарованный, и ее течение завертело и понесло его по узким тротуарам, и он
покорно двигался вперед, только время от времени останавливаясь на углу, на пороге, у фонаря,
чтобы прикурить. В кафе он попросил чаю с лимоном, очень медленно, маленькими глотками
выпил его и оставил официанту в полтора раза больше, чем полагалось. В книжном
магазинчике, спрятавшемся в глубине проулка, он пролистал несколько книжек в ярких
обложках, проглядел, не видя, замусоленные страницы, набранные мелким мерзким шрифтом,
пока наконец не наткнулся на "Тайны Лесбоса", и тогда глаза его на мгновенье вспыхнули. Он
купил ее и вышел. Непрерывно куря, зажав свой чемоданчик под мышкой, неся измятую шляпу
в руке, он еще побродил немного по центру. Уже смеркалось и опустели улицы, когда он
толкнул дверь гостиницы "Маури" и спросил, есть ли свободные номера. Ему дали заполнить
бланк, и он помедлил, прежде чем в графе "профессия" написать - "государственный
служащий". Номер был на третьем этаже, окна выходили во двор. Он умылся, разделся и лег.
Полистал "Тайны Лесбоса", скользя незрячими глазами по переплетенным фигуркам. Потом
погасил свет. Но сон еще много часов не шел к нему. Он неподвижно лежал на спине, трудно
дыша, устремив взгляд в черную тень, нависавшую над ним, и сигарета тлела в его пальцах.
- Значит, ты пострадал в Пукальпе по милости этого Иларио Моралеса, - говорит
Сантьяго. - Стало быть, можешь сказать, когда, где и из-за кого погорел. Я бы дорого дал,
чтобы узнать, когда же именно со мной это случилось.
Вспомнит она, принесет книжку? Лето кончается, еще двух нет, а кажется, что уже пять, и
Сантьяго думает: вспомнила, принесла. Он как на крыльях влетел тогда в пыльный,
выложенный выщербленной плиткой вестибюль, сам не свой от нетерпения: хоть бы меня
приняли, хоть бы ее приняли, и был уверен, что примут. Тебя приняли, думает он, и ее приняли,
ах, Савалита, ты был по-настоящему счастлив в тот день.
- Молодой, здоровый, работа у вас есть, женились вот, - говорит Амбросио. - Отчего
вы говорите, что погорели?
Кучками и поодиночке, уткнувшись в учебники и конспекты, - интересно, кто поступит?
интересно, где Аида? - абитуриенты вереницей бродили по университетскому дворику,
присаживались на шершавые скамьи, приваливались к грязным стенам, вполголоса
переговаривались. Одни метисы, только чоло. Мама, кажется, была права, приличные люди
туда не поступают, думает он.
- Когда я поступил в Сан-Маркос, еще перед тем как уйти из дому, я был, что
называется, чист.
Он узнал кое-кого из тех, с кем сдавал письменный экзамен, мелькнули улыбки,
"привет-привет", но Аиды все не было, и он отошел, пристроился у самого входа. Он слышал,
как рядом вслух и хором подзубривали географию, а какой-то паренек, зажмурившись,
нараспев, как молитву, перечислял вице-королей Перу .
- Это тех, что ли, что богачи курят ? - смеется Амбросио.
Но вот она вошла: в том же темно-красном платье, туфлях без каблуков, что и в день
письменного экзамена. Она шла по заполненному поступающими дворику, похожая на
примерную и усердную школьницу, на крупную девочку, в которой не было ни блеска, ни
изящества, как на ресницах не было туши, а на губах - помады, и вертела головой, что-то ища,
кого-то отыскивая глазами - тяжелыми, взрослыми глазами. Губы ее дрогнули, мужской рот
приоткрылся в улыбке, и лицо сразу осветилось, смягчилось. Она подошла к нему. Привет,
Аида.
- Я тогда плевал на деньги и чувствовал, что создан для великих дел, - говорит
Сантьяго. - Вот в каком смысле чист.
- В Гросио-Прадо жила блаженная, Мельчоритой звали, - говорит Амбросио. - Все
свое добро раздает, за всех молится. Вы что, вроде нее хотели тогда быть?
- Я тебе принес "Ночь миновала", - сказал Сантьяго. - Надеюсь, понравится.
- Ты столько про нее рассказывал, что мне до смерти захотелось прочесть, - сказала
Аида. - А я тебе принесла французский роман - там про революции в Китае .
- Мы там сдавали вступительные экзамены в университет Сан-Маркос, - говорит
Сантьяго. - До этого у меня были, конечно, увлечения - девицы из Мирафлореса, - но там,
на улице Падре Херонимо, в первый раз по-настоящему.
- Да это какой-то учебник по истории, - сказал Аида.
- А-а, - говорит Амбросио. - А она-то тоже в вас влюбилась?
- Это его автобиография, но читается как роман, - сказал Сантьяго. - Там есть глава,
называется "Ночь длинных ножей", это о революции в Германии. Прочти, не пожалеешь.
- О революции? - Аида пролистала книгу, в голосе ее и в глазах было недоверие. - А
этот Вальтен, он коммунист или нет?
- Не знаю. Не знаю, любила ли она меня и знала ли, что я ее люблю, - говорит
Сантьяго. - Иногда думаю - да, иногда - нет.
- Вы не знали, она не знала, что за путаница такая? Как такое можно не знать? -
говорит Амбросио. - А кто она была?
- Только сразу предупреждаю, если это против коммунистов, я читать не стану, - в
мягком, застенчивом голосе зазвучал вызов. - Я сама коммунистка.
- Ты? - Сантьяго ошеломленно уставился на нее. - Правда?
Да нет, думает он, ты только хотела стать коммунисткой. А тогда сердце у него
заколотилось, он был просто ошарашен: в Сан-Маркосе ничему не учат, сынок, и никто не
учится, все заняты только политикой, там окопались все апристы и коммунисты, все смутьяны
и крамольники свили там свое гнездо. Бедный папа, думает он. Смотри-ка, Савалита, еще не
успел поступить, и вон что оказывается.
- По правде говоря, и коммунистка и нет, - созналась Аида. - Не знаю, куда они
пойдут.
Да как можно быть коммунисткой, не зная, существует ли еще в Перу такая партия?
Скорей всего, Одрия ее уже разогнал, всех пересажал, выслал, убил. Но если она выдержит
устный экзамен и ее все-таки примут в университет, Аида, конечно, наладит связи с теми, кто
уцелел, и будет изучать марксизм, и вступит в партию. Она смотрела на меня с вызовом, думает
он, она думала, я буду с нею спорить, голос был нежный, говорит, что все они - безбожники, а
глаза дерзко сверкали, горели умом и отвагой, а ты, Савалита, слушал ее удивленно и
восхищенно. Тогда ты и полюбил ее, думает он.
- Мы с ней поступали в Сан-Маркос, - говорит Сантьяго. - Очень увлекалась
политикой, верила в революцию.
- Неужто вас угораздило в апристку влюбиться? - говорит Амбросио.
- Апристы в то время в революцию уже не верили, - говорит Сантьяго, - она была
коммунистка.
- Охренеть можно, - говорит Амбросио.
Новые и новые абитуриенты стекались на улицу Падре Херонимо, заполняли патио и
вестибюль, бежали к вывешенным спискам, потом снова принимались лихорадочно рыться в
своих конспектах. Беспокойный гул висел над Сан-Маркосом.
- Ну, что ты уставился на меня, как будто я тебя сейчас проглочу? - сказала Аида.
- Понимаешь ли, какое дело, - запинаясь, замолкая в самый неподходящий момент,
подыскивая слова, сказал Сантьяго, - я с уважением отношусь к любым убеждениям, ну, и,
кроме того, я сам как бы придерживаюсь передовых взглядов.
- Забавно, - сказала Аида. - Как ты думаешь, сдадим устный? Столько еще ждать, у
меня в голове все перемешалось, учила-учила, а что учила - не помню.
- Хочешь, погоняю тебя? - сказал Сантьяго. - Ты чего больше всего боишься?
- Всеобщей истории, - сказала Аида. - Давай. Только не здесь, давай погуляем, я на
ходу лучше соображаю.
Они прошли по винно-красным плитам вестибюля - где, интересно, она живет? - и
оказались еще в одном маленьком дворике, где народу было меньше. Он закрыл глаза и увидел
домик, тесный и чистый, обставленный строго и скромно, увидел окрестные улицы, увидел
лица - угрюмые? серьезные? суровые? - людей в комбинезонах и блузах, услышал их речи -
немногословные? непонятные для непосвященных? проникнутые духом пролетарской
солидарности? - и подумал: это рабочие, и подумал: это коммунисты, и решил: я не
бустамантист и не априст, я - коммунист. А чем коммунисты отличаются от всех прочих? Ее
спросить неловко, она меня сочтет полным идиотом, надо как-то выведать это не впрямую.
Наверно, она целое лето прошагала по этой крошечной комнате взад-вперед, уставившись
своими дерзкими глазами в программы и учебники. Наверно, там было темновато, и, чтобы
записать что-нибудь, она присаживалась на столик, где тускло горела лампочка без абажура или
свеча, медленно шевелила губами, зажмуривалась, снова вставала, истовая и бессонная, и
прохаживалась взад-вперед, твердя имена и даты. Наверно, ее отец - рабочий, а мать - в
прислугах. Ах, Савалита, думает он. Они шли очень медленно, спрашивая друг друга о
династиях фараонов, о Вавилоне и Ниневии , а неужели она у себя в доме узнала про
коммунистов? - и о причинах Первой мировой - а что она скажет, когда узнает, что мой
старик - за Одрию? - и о сражении под Марной - наверно, вообще знать меня не захочет
- я ненавижу тебя, папа. Мы гоняли друг друга по курсу всеобщей истории, но дело было не в
том. Мы становились друзьями, думает он. Ты где училась? В Национальном коллеже? Да, а
ты? Я - в гимназии Святой Марии. А-а, в гимназии для пай-мальчиков. Ужасно там было, но
он же не виноват, что родители туда его засунули, он бы, конечно, предпочел Гваделупскую, и
Аида рассмеялась: не красней, у меня нет предрассудков, а скажи-ка, что было под
Верденом ? Мы ожидали от университета всего самого замечательного, думал он. Они
вступят в партию вместе и вместе будут устраивать типографию, и их вместе посадят и вместе
вышлют, дуралей, никакого договора там не подписывали, там сражение было, конечно,
дуралей, а теперь скажи, кем был Кромвель . Мы ждали всего самого замечательного от
университета и от самих себя, думает он.
- Когда вы поступили в Сан-Маркос и вас остригли наголо, барышня Тете и братец ваш
Чиспас дразнили вас, кричали: "Тыквочка! Тыквочка"! - говорит Амбросио. - А как отец
ваш обрадовался, когда вы поступили!
Она носила юбку и рассуждала о политике, она все на свете читала и была девушкой, и
Цыпочка, Белка, Макета и прочие очаровательные идиотки с Мирафлореса стали блекнуть,
выцветать, отступать, растворяться в воздухе. Ты, Савалита, обнаружил тогда, что девушка
годится не только для этих дел, думает он. Не только для того, чтобы за ней ухаживать, не
только для того, чтобы крутить с нею любовь, не только чтобы с нею спать. Для чего-то еще,
думает он. Право и педагогику, а ты? Право и словесность.
- Чего ты так намазалась? - спросил Сантьяго. - Ты кто - женщина-вамп или клоун?
- А чем именно? - спросила Аида. - Философией?
- Не твое дело, - сказала Тете. - Мне так нравится. Не имеешь никакого права мне
указывать.
- Нет, скорей всего, литературой, - сказал Сантьяго. - Впрочем, пока еще не решил.
- Все, кто изучает литературу, хотят стать поэтами. И ты тоже? - сказала Аида.
- Да перестаньте вы цепляться друг к другу, - сказала сеньора Соила. - Целый день
как кошка с собакой.
- Знаешь, я тайком ото всех писал стихи, целая тетрадка была, - говорит Сантьяго. -
Никому не показывал. Это и называется - "чист".
- Ну, что ты так покраснел? - засмеялась Аида. - Я спросила только, хочешь ли ты
быть поэтом? Нельзя быть таким буржуазным.
- И еще они вас просто-таки изводили, называли академиком, - говорит Амбросио. -
Ух, как вы ссорились в ту пору, клочья летели.
- А я говорю, ты никуда не пойдешь, - сказал Сантьяго, - пока не переоденешься и не
смоешь всю эту гадость.
- Что тут такого? - сказала сеньора Соила. - Что-то ты больно суров стал к своей
сестричке. Ты же у нас за свободу личности? Пусть сходит в кино.
- Она не в кино отправляется, а на танцы в "Сансет", а в кавалеры взяла этого громилу
Пеле Яньеса, - сказал Сантьяго. - Утром я их засек - они сговаривались по телефону.
- В "Сансет", с Яньесом? - переспросил Чиспас. - Этот малый совсем не нашего
круга.
- Да нет, просто я люблю литературу, поэтом вовсе не собираюсь быть, - сказал
Сантьяго.
- Это правда, Тете? - сказал дон Фермин. - Ты что, с ума сошла?
- Он врет, врет, он все врет! - засверкала глазами, задрожала Тете. - Проклятый
кретин, я тебя ненавижу, чтоб тебя черти взяли!
- Я тоже, - сказала Аида. - На педагогическом буду заниматься литературой и
испанским.
- Как тебе не стыдно обманывать родителей, гадкая девчонка?! - сказала сеньора
Соила. - Как ты смеешь так разговаривать с родным братом? Совсем уж!
- Рановато тебе в такие места шляться, - сказал дон Фермин. - Сегодня, и завтра, и в
воскресенье изволь сидеть дома.
- А из Пене твоего я душу вытряхну, - сказал Чиспас. - Ему не жить, папа.
Ну, тут уж Тете зарыдала в голос - будь ты проклят! - опрокинула свою чашку -
лучше бы мне умереть! - а сеньора Соила ей: ну-ну-ну, - ябеда поганая! - а сеньора Соила:
смотри, ты вся облилась чаем, - чем сплетничать, как старая баба, писал бы лучше свои
слюнявые стишки! Выскочила из-за стола и еще раз крикнула про поганые, про слюнявые
стишки и что лучше бы ей умереть, чем так жить. Простучала каблучками по ступенькам,
шарахнула дверью. Сантьяго помешивал ложечкой в чашке, хотя сахар давно растаял.
- Что я слышу? - улыбнулся дон Фермин. - Ты сочиняешь стихи?
- Он за энциклопедией эту тетрадку прячет, мы с Тете ее всю прочли, - сказал
Чиспас. - Стишки про любовь, попадаются и про инков. Чего ты застеснялся, академик?
Смотри, папа, что с ним делается?
- Сомневаюсь, что ты их прочел, - сказал Сантьяго. - Ты ведь у нас и букв не знаешь.
- Смотрите, какой грамотей выискался, - сказала сеньора Соила. - Нельзя быть таким
чванным, Сантьяго.
- Иди, иди, пиши свои слюнявые стишки, - сказал Чиспас.
- Господи, а ведь мы их отдали в самый лучший коллеж в Лиме. Вот чему их там
выучили, - вздохнула сеньора Соила. - Сидят перед нами и ругаются, как ломовики какие-то.
- Почему же ты мне никогда об этом не говорил, сынок? - сказал дон Фермин. -
Покажи.
- Не слушай их, папа, - еле выговорил Сантьяго. - Нет у меня никаких стихов, они все
врут.
Появилась экзаменационная комиссия, наступила леденящая кровь тишина. Абитуриенты
обоего пола смотрели, как три человека, предшествуемые педелем, прошли через вестибюль и
скрылись в одной из аудиторий. Господи, сделай так чтобы я поступил, чтобы она поступила.
Снова зажужжали голоса, и теперь - гуще и громче, чем раньше. Аида и Сантьяго вернулись в
патио.
- Все будет в порядке, - сказал Сантьяго. - Все знаешь назубок.
- Да нет, я кое в чем плаваю, - сказала Аида. - Но ты-то точно поступишь.
- Все лето ухлопал, - сказал Сантьяго. - Если провалят - застрелюсь.
- Я не признаю самоубийства, - сказала Аида. - Это - слабодушие.
- Поповская брехня, - сказал Сантьяго. - Наоборот, это признак мужества.
- Попы меня мало волнуют, - сказала Аида, а глаза ее сказали: ну, ну, решайся,
отважься. - Я не верю в Бога, я атеистка.
- Я тоже, - без промедления отозвался Сантьяго. - Иначе и быть не может.
Они снова зашагали, задавая друг другу вопросы по билетам, но иногда вдруг
отвлекались, начинали разговаривать просто так, спорить, убеждать, соглашаться, шутить, и
время летело незаметно, и вдруг раздалось: Савала Сантьяго! Ни пуха ни пера, улыбнулась ему
Аида, вытяни легкий билет. Он пересек двойной кордон абитуриентов, вошел в аудиторию, но
ты не помнишь, Савалита, какой билет тебе достался, не помнишь ни лиц экзаменаторов, ни
того, как отвечал, но вышел ты довольный собой.
- Обычное дело, - говорит Амбросио, - девочку, что вам приглянулась, запомнили, а
остальное как смыло.
Все нравилось тебе в тот день, думает он. И этот дом, который, казалось, вот-вот
рассыплется от старости, и черные, или землисто-бледные, или красноватые лица
поступающих, и насыщенный тревожным ожиданием воздух, и все, что говорила Аида. Ну, как
ты, Савалита? Это было похоже на первое причастие, думает он.
- Да-а, к Сантьяго-то на конфирмацию пришел, - надулась Тете. - А ко мне - нет. Ну
и пожалуйста. Я тебя не люблю больше.
- Ну-ну, дурочка, не говори глупости, поцелуй-ка меня лучше, - сказал дон Фермин. -
Наш мальчик стал первым учеником, были бы у тебя отметки получше, я бы и на твое
причастие пришел. Я вас всех троих люблю одинаково.
- Ничего подобного, - заныл Чиспас. - Ты и у меня тоже не был.
- Ну, хватит, хватит, вы этой сценой ревности окончательно испортите ему праздник.
Хватит чепуху молоть, садитесь в машину, - сказал дон Фермин.
- В "Подкову", ты обещал молочные коктейли и хот-доги, - сказал Сантьяго.
- На Марсово Поле, там поставили американские горки, - сказал Чиспас.
- Сантьяго у нас сегодня герой дня, - сказал дон Фермин, - уважим его пожелание:
как-никак - первое причастие.
Он вылетел из аудитории, не чуя под собой ног, но прежде, чем успел подойти к Аиде, на
него - отметки сразу ставят? как спрашивают? - ринулись поступающие, а она встретила его
улыбкой: по лицу поняла, что все прошло хорошо - вот видишь, все прошло хорошо, и
стреляться не надо.
- Когда тянул билет, взмолился про себя: душу заложу, лишь бы повезло! - сказал
Сантьяго. - Так что, если дьявол существует, мне прямая дорога в пекло. Но цель оправдывает
средства.
- Нет ни дьявола, ни души, - ну, поспорь, решись! - А будешь целью оправдывать
средст
...Закладка в соц.сетях
