Жанр: Электронное издание
Natan5
...е объявления
полуденного перерыва мы выходили из зала суда, и я, конечно, согласился; нам обоим
приходилось почти кричать, потому что зал продолжал гудеть.
- Ресторан в гостинице "Юнион" вас устроит? - спросил Линди, когда мы
протискивались сквозь толпу, которая встретила появление Одинокого Орла бурными
возгласами и аплодисментами; операторы кинохроники нацелили на него свои камеры,
репортеры начали задавать ему вопросы. Слим шел, не обращая на них внимания, и на
лице его не отражалось никаких чувств - он умел сохранять спокойствие в любой
ситуации.
- Ресторан в гостинице - это прекрасно, - сказал я. - Где она находится?
- Прямо здесь, - сказал он, кивнув вперед. - В этой гостинице вы и
остановитесь.
Мы пошли по запруженной машинами улице; зеваки окликали Линди, и он время
от времени удостаивал их сдержанной улыбкой и очень редко - кивком. Казалось, он
не замечал торговли вызывающим ужас товаром - лесенками и прочим; но не
заметить этого было невозможно.
Гостиница "Юнион" оказалась неуклюжим строением из красного кирпича с
аляповато украшенным длинным подъездом, над которым нависли высокие балконы.
На рекламном щите перед входом мелом были написаны подаваемые в этот день
блюда в ресторане, среди которых были: отбивная "Джефси", печеные бобы "Уиленз",
пломбир с орехами "Линдберг".
Зал был переполнен, но несколько столов было забронировано для таких
знаменитостей, как Слим, членов обвинения и защиты. Полковник Брекинридж,
который не был в зале суда, ждал нас за стоящим с краю изолированным столом.
Когда мы сели, Брекинридж спросил Линдберга, как проходил сегодня суд, и тот
ответил, что нормально.
Я сказал:
- Мне кажется, Рейли только льет воду на мельницу обвинения.
- Как это? - спросил Брекинридж.
- Его фрак и гетры едва ли пришлись по вкусу этим простодушным присяжным.
Да и его громовой голос и оскорбительные манеры тоже. Своим нахрапистым
подходом он напоминает мне Джона Бэрримора, играющего роль подвыпившего
ковбоя.
Официант подал нам меню, и Линдберг принялся изучать свое немигающим
взглядом с выражением лица, которое чем-то напоминало мне выражение лица
обвиняемого в зале суда.
Пузатый официант средних лет, хотя и загруженный работой, терпеливо стоял и
ждал, пока мы неторопливо читали меню и делали заказы - в конце концов Линдберг
не был заурядным посетителем.
- Что такое "Хауптман Фрайз"? - спросил я его.
- Жареная картошка по-немецки, - вежливо ответил он.
Линдберг заказал овощной суп и булочку; Брекинридж предпочел баранью
отбивную "Джефси"; я попросил принести гуляш "Гау" (названный в честь Бетти,
няньки, которая приехала из Шотландии несколькими днями ранее, чтобы дать
показания).
Пока мы ждали еду, я сказал:
- Я обратил внимание, что Уиленз не спросил меня о том подозрительном парне,
который прошел мимо меня и Джефси на кладбище.
- Что? - произнес Брекинридж.
Линди ничего не сказал.
- Должно быть, это не согласуется с его тезисом об отсутствии сговора, - сказал
я. - Слим, он спрашивал вас о парне, которого вы видели?
- О каком парне? - спросил Слим.
- Парне, которого вы видели во время вашей поездки на кладбище. Возможно, это
тот же парень, которого видел я.
Линдберг пожал плечами.
- Правда, Слим, по всей вероятности, это действительно был парень, которого
видел я. При ходьбе он сутулился, закрывал лицо платком - смуглый такой парень,
так?
- Просто случайный прохожий, - сказал он.
- Значит, по-вашему, это простое совпадение, что в разное время на разных
кладбищах мимо нас прошел сутулый итальянец, прикрывая платком лицо и
разглядывая нас? Слим. Прошу вас, не надо.
Довольно нелюбезно Линдберг сказал:
- Пусть Уиленз делает свое дело.
Я подался вперед, так что на столе зазвенело столовое серебро.
- Почему Уиленз ничего не спросил меня о моей истинной роли в этом деле?
Ничего не было сказано о Капоне, о том, что Маринелли и Сивелла назвали имя
"Джефси" раньше, чем на сцену вышел Кондон, или Кертис, или Минз, или...
- Эти вопросы не являются центральными для этого суда, - решительно
проговорил он. - Не стоит об этом думать.
- Не стоит думать? Но Рейли-то может подумать об этом, Слим.
Его рот раздраженно дернулся.
- Вы только ведите себя разумно на месте свидетеля, Нейт. Хорошо?
- Вести себя разумно?
Принесли нашу еду; я подождал, пока официант обслужил всех и ушел. Гуляш
"Гау" выглядел привлекательно, от него шел пар, и запах был приятным.
- Вести себя разумно, - повторил я. - То есть вы предлагаете мне лгать на
свидетельском месте.
Линдберг свирепо посмотрел на меня, но ничего не сказал.
Брекинридж сказал:
- Никто вам этого не предлагает, Геллер. Не говорите зря.
Я попробовал кусочек мяса: вкус гуляша был таким же приятным, как его вид, и
почти таким же приятным, как вид самой Бетти Гау.
- Знаете, джентльмены, - задумчиво проговорил я, - во многих отношениях я
типичный презренный и алчный чикагский коп. Вы знаете, я сейчас частный сыщик и
из управления ушел отчасти и потому, что некоторые люди решили, что меня можно
купить за любую цену. Но это не так.
- Никто не предлагает вам... - робко начал Брекинридж.
- Есть много вещей, которые я сделаю за деньги, чертовски много, но я ни за что
не стану лгать под присягой в суде.
Линдберг работал ложкой, глядя в свой суп; обычно он не ел так быстро.
- Вы помните пистолет, который я вам одалживал, Слим? Который вы брали на
кладбище в ту ночь?
Он кивнул, не глядя на меня.
- Однажды я солгал, стоя на свидетельской трибуне. Копы и люди Капоне нашли
человека, готового взять на себя вину за убийство и сесть в тюрьму за круглую сумму
денег. Я не видел ничего плохого в том, что дам против него показания, и я солгал со
свидетельской трибуны.
Линдберг дотронулся салфеткой до своих губ.
- Благодаря этому... - Я пожал плечами, - ...я продвинулся и стал самым
молодым сыщиком в штатском в чертовой чикагской полиции. Но моему отцу это
пришлось не по вкусу. Он же был старым членом профсоюза и считал, что под
присягой нужно говорить только правду. Интересно, что он даже в Бога не верил, и все
же если бы его заставили принести присягу, то он уже не смог бы говорить ничего,
кроме правды. Но как бы там ни было, он выстрелил в себя из пистолета, который я
вам одалживал. Из моего пистолета. С тех пор я стараюсь не лгать, стоя на
свидетельской трибуне.
Слим сказал:
- Мне очень жаль, что так получилось с вашим отцом.
- Спасибо, но я говорил о другом.
- Я знаю, о чем вы говорили. Мне не нравится, когда меня называют лгуном.
- Разве я назвал вас лгуном?
Он строго посмотрел на меня и вздохнул.
- Нейт, этот человек виновен.
- Я слышал, как вы сказали, что не сможете узнать по голосу "кладбищенского
Джона". Не так давно вы сказали то же самое Большому жюри в Бронксе. Что
изменилось с тех пор?
Он сделал жест рукой.
- Высокопоставленные чиновники полиции, занимавшиеся этим делом, заверили
меня, что нет никаких сомнений в том, что Хауптман виновен. Я слышал это от
Шварцкопфа, от Фрэнка Уилсона, от лейтенанта Финна, от... - Он покачал головой,
словно хотел избавиться от навязчивых мыслей. - Если бы вы посидели на этом суде,
как сидел и как буду сидеть я, вы бы тоже это поняли.
- Слим, я был копом. Я и сейчас коп. И я могу сказать вам кое-что о них: если коп
решил, что какой-то парень виновен, то этот парень виновен. И в такой момент коп
становится по-настоящему изобретательным. Он начинает манипулировать
доказательствами и фабриковать ложные, он "натаскивает" свидетелей перед дачей
показаний в суде и покупает за деньги нужные ему свидетельские показания. В
Америке это происходит сплошь и рядом. Поверьте мне.
- А вы?
- Что?
- Вы мне верите?
- Ну, - я улыбнулся и приложил к лицу салфетку. - Я позволю вам заплатить за
мой ленч. Я не такой гордый.
Мы нерешительно улыбнулись друг другу, Слим и я, но Брекинриджа наш разговор
вывел из душевного равновесия.
После перерыва меня вновь вызвали на свидетельское место, и вопросы мне начал
задавать Рейли. В какой-то момент мне показалось, что он докопался до сути дела.
Все тем же властным тоном, играя на публику, он спрашивал меня о ночи, когда
мы заполняли копию избирательной урны деньгами, которые Джефси и Слим потом
передали "кладбищенскому Джону".
- А вы не подумали о том, что неплохо было бы пойти с ними и поймать этого
человека?
- Подумал, - сказал я.
- В полицейском управлении Нью-Йорка и в министерстве юстиции знали о
предстоящей передаче выкупа?
- Думаю, да. По крайней мере, в министерстве финансов знали.
- Им было известно, где состоится эта передача?
- Нет. Этого никто не знал. Даже полковник Линдберг и профессор Кондон не
знали, пока не подъехали к цветочной лавке, как было сказано в письме.
- Вы имеете в виду письмо, которое принес водитель такси?
- Да.
- Полицию тогда уведомили о том, что пришло письмо и что доктор Кондон и
полковник Линдберг отправились выплачивать выкуп?
- Нет.
- Почему нет?
- Не знаю.
- Вы не знаете. Мистер Геллер, разве вы в то время сами не были полицейским?
- Был. Но полицейским чикагского управления. Я был всего лишь связным,
консультантом по этому делу.
- И вы не знаете, почему нью-йоркская полиция, министерство юстиции и
министерство финансов не были уведомлены о предстоящей уплате выкупа?
- Нет, сэр, не знаю. Я не был крупной фигурой в этом деле. Я был всего лишь
точкой над "и".
Это вызвало смех в зале; удивительно, но улыбнулись и Линдберг, и Хауптман,
зато судья Тренчард сохранил строгое лицо: он постучал своим молотком и пригрозил
очистить зал.
- Мистер Геллер, - сказал Рейли, упершись рукой в свой толстый бок, - как
полицейский вы не пытались в ту ночь последовать за доктором Кондоном и
полковником Линдбергом, чтобы защитить их в случае чего?
- Нет.
Рейли улыбнулся и с победоносным видом посмотрел на присяжных. Я с
нетерпением ждал следующего вопроса - но он вдруг заявил, что закончил допрос!
Так, походив вокруг да около, Рейли так и не добрался до главного.
Я медленно вернулся к своему стулу, и Линдберг ободряюще похлопал меня по
руке. У меня кружилась голова. Черт. Рейли не спросил меня о смуглом сутулом парне
с платком на лице, которого я видел на кладбище; не спросил о Капоне, о Минзе,
Кертисе - он вообще ни о чем меня не спросил, черт возьми, возможно, чего-то он не
знал. Но после аферы с выкупом, после случаев с Минзом и Кертисом очень много
этой информации попало в полицейские отчеты и в прессу.
Следующим на трибуну вызвали доктора Джона Ф. Кондона.
Этот великий деятель, видимо, только что появился, поскольку проделал
торжественный выход из глубины зала.
Старый Джефси медленно продефилировал через весь зал к трибуне; высокий, с
брюшком, в черном костюме с выглядывающим из нагрудного кармана белоснежным
носовым платком и со старомодной золотой цепочкой от часов на животе, он походил
на разъездного проповедника.
Уиленз спросил свидетеля, сколько ему лет и где он проживает, и слегка
дрожащим, но зычным голосом Джефси объявил:
- Мне семьдесят четыре года, и проживаю я в самом прекрасном месте в мире, в
Бронксе.
Я застонал, и Линдберг бросил на меня косой взгляд.
Уиленз попросил его поподробней рассказать о себе, и Джефси принялся
пространно излагать вызывающую зевоту историю своей жизни; я уже задремал, когда
Уиленз спросил о том, как ночью 2 апреля 1932 года он с полковником Линдбергом
встретили на кладбище святого Реймонда какого-то мужчину.
- А у вас не было с собой коробки с деньгами? - настойчиво допытывался
Уиленз.
- Была, сэр.
- Вы кому-нибудь передали в ту ночь эти деньги в коробке?
- Передал, сэр.
- Кому вы передали эти деньги?
- Джону.
Уиленз многозначительно посмотрел на присяжных.
- И кто же этот Джон?
Кондон слегка повернулся и посмотрел на обвиняемого. Затем нацелил на
Хауптмана палец, словно ствол пистолета, и сказал так громко, что голос его
прокатился по всему залу:
- Джон это Бру-но... Ричард... Хаупт-ман!
В зале поднялась суматоха. Женщина, которую я принял за миссис Хауптман,
тоскливо глядела на своего мужа, сам Хауптман казался потрясенным; адвокат защиты
Фишер ободряюще положил руку на его плечо. Зрители вначале ахнули, и затем разом
заговорили; заскрипели стулья - репортеры бросились к выходу сообщать новость.
Я тоже поднялся.
Линдберг дотронулся до моей руки и сказал:
- Нейт, с тобой все в порядке?
- Я наслушался, Слим, - тихо проговорил я и пошел к выходу.
В ту же ночь я сидел в ресторане гостиницы "Юнион", пил и наблюдал, как
главный атторней защиты Рейли громко хохочет в окружении репортеров; от выпитого
его лицо раскраснелось еще больше, с двух сторон к нему прижималась пара грудастых
светловолосых "секретарш". На следующее утро Брекинридж отвез меня на вокзал
"Грэнд Сентрал Стэйшн", где я сел на поезд - все тот же Лимитед. По дороге мы
разговаривали немного и все больше о погоде - за ночь опустился туман и стало
сыро.
В какой-то момент он сказал:
- Не судите Слима слишком строго.
Это было разумное требование; я кивнул, но, помню, подумал, что, кроме жены
Хауптмана Анны, на всей земле едва ли найдется человек, который произнесет эти
простые слова в адрес подсудимого.
И сейчас, год спустя, удобно расположившись на верхней полке стремительно
несущегося на восток поезда Твентис Сентшери Лимитед, я осмелился предположить,
что такой человек наконец нашелся.
Глава 28
Здание законодательного собрания штата Нью-Джерси в Трентоне в это дождливое
холодное утро (да и в любое другое) являло собой громоздкое строение,
примостившееся на небольшом благоустроенном участке земли между Стэйт-стрит и
рекой Делавэр. Это неуклюжее, имеющее форму свадебного торта здание в три с
половиной этажа, казалось, создано для того, чтобы подтвердить подозрения
остальной нации, что Нью-Джерси от природы является второсортным штатом;
массивное двухъярусное крыльцо перед входом поддерживали карликовые гранитные
колонны.
Я прошел по главному коридору, стряхивая воду со своей шляпы, мои плащ
оставлял- на полу мокрый след. По дороге я поглядывал на суровые лица на
выцветших портретах первых патриотов и государственных мужей Нью-Джерси, и они
бросали мне в ответ презрительные взгляды. Я миновал тесный круглый зал,
празднично украшенный выцветшими, отдающими плесенью полковыми знаменами
времен гражданской войны, и поднялся на третий этаж, в этот мрачный лабиринт из
комнат, по которому бесцельно бродили толпы чиновников.
Каким-то образом мне удалось разыскать офисы, где располагалась
исполнительная власть, мужчина-секретарь взял мои пальто и шляпу и проводил к
губернатору Хоффману.
Губернатор разговаривал по телефону, но, увидев меня, широко улыбнулся и
указал на мягкое кресло напротив его массивного стола из красного дерева,
заваленного документами и бумажными папками. Это был коренастый, веселый на вид
мужчина лет сорока, с круглым красивым лицом; его синий костюм и серо-синий
галстук выглядели такими же чистыми и аккуратными, как и он сам.
Хоффман был самым молодым губернатором штата в стране - его привели к
присяге при вступлении в должность в тот самый день, когда начался суд над
Хауптманом; профессиональный политик, республиканец, он победил в год, когда в
других штатах победу на выборах с подавляющим большинством голосов одерживали
демократы.
- Я рад, что вы доехали благополучно, - сказал он не мне, а в трубку. -
Приезжайте прямо сейчас. Да, он только что пришел.
Офис губернатора представлял собой роскошный, отделанный темным деревом
кабинет с огромным восточным ковром на полу и камином, пламя в котором лениво
лизало поленья. Большая теплая комната, уют которой нарушали лишь написанные
маслом официально-неприветливые портреты прошлых сановников Нью-Джерси, тем
не менее создавала ощущение нежилого, временного помещения для выборного лица.
Громадный желтый глобус возле стола, казалось, никогда не вращали; книги в
кожаных переплетах, стоящие на полках позади губернатора, казалось, никогда не
открывали; флаги - американский слева и флаг штата справа - свисали на древках и
никогда не разворачивались. Деревянный картотечный шкаф примерно в десяти футах
от стола был единственным местом, куда можно было поставить серебряную чашу с
цветами.
- Это был ваш старый друг, - с улыбкой сказал губернатор, положив трубку, но
уточнять не стал. Мы крепко, по-мужски пожали друг другу руки и сели.
- Я очень рад, что вы приехали, Геллер, - сказал он, откинувшись в кресле. -
Вы как раз тот человек, который нужен для этой работы.
- Для какой такой работы?
Он скривил губы в улыбке и подмигнул мне; неожиданно в его облике
промелькнуло что-то от добродушного озорного эльфа.
Затем выражение его лица стало серьезным.
- Мистер Геллер, я нанял несколько других частных детективов, и мы нашли
много новых доказательств... но, к сожалению, они недостаточно убедительны, чтобы
мы добились нового рассмотрения дела Ричарда Хауптмана. И я не в состоянии
помиловать его или смягчить ему наказание.
- Вот как?
Он покачал головой.
- Я лишь один член суда по помилованию. В Нью-Джерси губернатор не имеет
права заменить смертную казнь другой мерой наказания. И я не смогу еще раз
отсрочить приведение приговора в исполнение, если вы не найдете чего-нибудь
ошеломляющего, что не сможет проигнорировать этот демократ, мой генеральный
атторней.
- Вы имеете в виду Уиленза?
- Правильно. Мы с Дейвом дружим еще со школы. Вы с ним встречались?
- Один раз. Я видел его в действии на судебном процессе по делу Хауптмана. Я
пробыл там всего один день, но достаточно насмотрелся на него. Продувная бестия.
Он кивнул и потянулся к коробке для сигар во столе.
- В этом деле он ловкач. Хотите сигару?
- Нет, спасибо.
Он закурил превосходную толстую гаванскую сигару.
- Любопытно то, что Дейв ярый противник смертной казни, в то время как я
совсем не против того, чтобы убийц отправляли в ад.
Итак, я вновь стал участником мелодрамы под названием "дело Линдберга".
- Зачем штату Нью-Джерси понадобилось частное расследование? - спросил я.
- Я удивлен, что вы спрашиваете меня об этом мистер Геллер, если учесть, что
однажды вы работали вместе с полицией штата, в частности с полковником Норманом
Шварцкопфом.
Я пожал плечами и кивнул.
Он внимательно посмотрел на меня, прищурив глаза.
- Знаете, я был в камере смертников, где содержится Бруно Ричард Хауптман,
мистер Геллер... Я узнал, что он хочет со мной поговорить, и тайком пошел на встречу
с ним, надеясь, скажу честно, услышать от него признание. Вместо этого я встретил
глубоко негодующего умного и благовоспитанного человека, который поднял немало
вопросов, и я вынужден был согласиться, что они требуют ответа.
- А! - произнес я с улыбкой, неожиданно разгадав причину интереса,
проявленного ко мне губернатором, - и вы пошли к начальнику полиции штата,
чтобы найти ответы на эти вопросы.
- Совершенно верно. И наш общий друг полковник Шварцкопф проигнорировал
мой приказ, то есть приказ исполнительной власти возобновить расследование по
этому делу, под предлогом, как он сообщает в своих ежемесячных формальных
записках, отсутствия каких-либо новых фактов. Когда я представил Хауптману
тридцатидневную отсрочку исполнения приговора, я начал нанимать своих
собственных следователей и, разумеется, отстранил Шварцкопфа от дела Линдберга.
Как вы, должно быть, догадываетесь, отношения у нас с ним после этого натянутые.
- Явился ли Хауптман той причиной, которая заставила вас взяться за это дело?
- спросил я, зная, что губернатора обвиняли в ведении политической игры. -
Неужели слова этого заключенного показались вам такими убедительными?
- Да, вполне убедительными. Но были и другие причины. Я полагаю, вы
встречались с Шерлоком Холмсом из Нью-Джерси по имени Эллис Паркер?
Я кивнул:
- В имении Линдберга в начале этого дела.
- Паркер проводил свое личное расследование, - сказал Хоффман, - хотя еще
не посвятил меня в его результаты. Он один из людей, с которыми вы должны будете
непременно встретиться; он действует очень скрытно, хотя получает от меня деньги.
- Этот старик любит славу, - сказал я. - Вы только не верьте всему, что о нем
пишут и говорят.
- А я и не верю. Но довольно серьезно отношусь к его мнению. Он считает, что
Хауптман невиновен или по крайней мере является мелкой сошкой, занявшей место
настоящих похитителей.
- А вы рассматривали возможность того, что у группы вымогателей, в которую
входил "кладбищенский Джон", вообще могло не быть ребенка?
Он энергично закивал, выпустил дым и зажестикулировал рукой с сигарой.
- Да, и представьте себе, мистер Геллер, Эллис Паркер считает, что ребенок,
найденный в той неглубокой могиле в Саурлендском лесу, не был Чарльзом
Линдбергом-младшим.
- Я слышал, что Слим Линдберг опознал сына довольно быстро.
- Опознал быстро?! А вам известно, что в морге тело осматривал... сейчас,
позвольте я найду, - он начал рыться в документах и папках, лежащих на столе,
быстро нашел нужную бумагу и прочитал с торжественным выражением на лице:
"Останки осмотрел личный педиатр ребенка доктор Ван Инген. Сотрудник
похоронного бюро сообщил, что доктор Ван Инген произнес следующие слова,
цитирую: "Если бы вы положили на стол десять миллионов долларов и сказали, что
они будут мои - стоит мне только уверенно сказать, что это сын полковника, - то и
тогда я не смог бы правдиво опознать этот скелет"".
- Скелет? Я знал, что тело разложилось, но думал, что лицо сохранилось...
- Вы что, не видели, как выглядело это "тело"?
Я покачал головой.
Он достал из папки глянцевитую фотографию.
- Даже пол не смогли подтвердить, - сказал он и протянул мне фотографию.
- Боже, - сказал я.
На снимке была только кучка черных костей; более или менее можно было
различить череп и пару ребер; левой ноги не было.
Неожиданно рот у меня высох.
- Я слышал, что ребенка опознали по пальцам ног, расположенным
определенным образом...
- Ну, проверить это можно было только по одной ноге, - сказал Хоффман. -
Восемнадцатого февраля, за десять дней до похищения, доктор Ван Инген осматривал
ребенка и сообщил, что мизинцы обеих его ног загнуты внутрь и частично покрывают
соседние пальцы. На трупе, или на том, что от него осталось, тоже имелся загнутый
внутрь палец, но это был большой палец.
- Даже это трудно определить, - сказал я и отдал ему страшную фотографию.
- Но один факт неоспорим: врач в морге измерил тело, и длина оказалась равной
тридцати трем и одной трети дюйма. Ван Инген измерял ребенка восемнадцатого
февраля, и тогда его рост был равен двадцати девяти дюймам.
- Отчасти это можно объяснить ростом костей после смерти, - проговорил я
задумчиво. - Но, черт возьми, не на четыре же дюйма с половиной они выросли!
- Разумеется, это подчеркивает один из основных изъянов защиты, - сказал
Хоффман.
Я кивнул.
- Вы имеете в виду, что один из защитников Хауптмана оговорил, что он
руководствуется тем, что труп, найденный у горы Роуз, был Чарльзом Линдбергоммладшим?
- Вот именно.
Об этом много сообщали в прессе. Уиленз допрашивал женщину, заведующую
приютом для сирот, который был расположен меньше чем в миле от того места, где
нашли тело; Уиленз хотел опровергнуть версию, что в лесу лежало тело одного из
подопечных приюта.
Но Рейли прервал процесс судебного разбирательства почти сразу следующими
словами:
- Мы никогда не утверждали, что это мог быть какой-нибудь другой ребенок,
кроме ребенка полковника Линдберга.
Даже обвинение было ошеломлено этим абсурдным заявлением. Никакому
логическому объяснению не поддавалось то, что Рейли на блюдечке преподнес
Уилензу подтверждение состава преступления. Говорили, что другой защитник,
Фишер, - верный сторонник Хауптмана - вскочил и со словами "Вы сажаете нашего
клиента на электрический стул" выскочил из зала суда.
- Кто, черт возьми, все-таки нанял этого Рейли? - спросил я.
- Херст, - губернатор проговорил это со спокойной ироничной улыбкой.
- Херст?! Боже милостивый, газеты Херста смешали Хауптмана с грязью! Херст
старый приятель Линдберга, черт...
- Знаете, - сказал Хоффман, пожимая плечами, - раньше Рейли был лучшим
выступающим на судах адвокатом. В свое время он спас от наказания много
гангстеров, нарушивших "сухой закон".
Я выпрямился в кресле.
- Неужели? Например, кого?
Хоффман пожал плечами.
- Кажется, одним из его самых известных клиентов был фрэнки Йейл.
Вплоть до своей кончины в 1927 году Фрэнки Йейл был представителем Капоне на
Восточном побережье. В 1927 году Капоне убрал Йейла и поставил на его место Пола
Рикку.
Может быть, Рейли плясал под дудку Капоне? Может, этот красноносый
адвокатишка намеренно завалил дело?
- Знаете, мистер Геллер, - сказал Хоффман, - в этом штате есть люди, которые
думают, что я взялся за это ради собственной славы, ради своей выгоды... однако
учитывая, что мне угрожают смертью, что моя жена и три маленькие дочери находятся
под круглосуточной охраной и что пресса требует моего импичмента, я сомневаюсь в
том, что сделал "хороший политический ход", встав на сторону Хауптмана.
- Чего вы добиваетесь, губернатор?
Вся напускная веселость сошла с его лица.
- Послушайте, все, что мне нужно - это правда. Люди этого штата имеют право
знать правду, и Хауптман имеет право на жизнь, если он не убивал ребенка Линдберга.
Это было ужасное преступление, и интересы общества требуют, чтобы оно было
полностью раскрыто.
- Вы взялись за очень опасное дело, губернатор.
Он поднял руку и большим пальцем указал на флаг штата позади него.
- Мистер Геллер, как губернатор этого штата я должен выполнять свой долг.
- Еще ни один политик не разбогател, выполняя свой долг.
Услышав это мое замечание, он поморщился - он сделал это почти незаметно, но
сделал.
Он сказал:
- Я не высказывал своего мнения относительно виновности или невиновности
Хауптмана. Но я разделяю сомнения сотен тысяч людей в вескости доказательств,
которые сделали Хауптмана преступником.
- Я совсем не знаком с этими доказательствами.
- Что ж, я познакомлю в
...Поділитися у соцмережах
