Жанр: Электронное издание
Nastya18
...чего, кроме отрицательных эмоций,
ей не принесет. Он ее будет унижать, втаптывать в грязь, она
расстроится, распереживается, а ребеночку это во вред. Так что если вам
интересно мое мнение, то я против.
Настя удрученно рассматривала кофейный осадок в своей чашке. Ничего у
нее не вышло. А ведь она была изначально уверена, что уговорит Татьяну
без малейшего труда. В чем же дело? В том, что она совсем мало знает жену
своего давнего приятеля Стасова и не смогла найти нужных слов, подобрать
ключик к ее характеру? Или в том, что она вообще утратила способность
искать эти нужные слова и ключики, потому что инстинктивно старается
говорить как можно меньше и максимально сокращать время общения с
другими людьми? Неужели пережитый зимой стресс так мощно ударил по ее
профессионализму? Кошмар. С этим надо что-то делать. Не уговорить писателя
выступить по телевидению! И не какого-то чужого, незнакомого писателя,
а человека, которого знаешь целых четыре месяца лично, да еще полтора
года по рассказам Стасова. Это же надо совсем ничего не уметь, чтобы
не выполнить такую простейшую задачу!
- Ладно, - грустно сказала она, - я поняла, на участие в передаче ты
ни за что не согласишься. А что мне ответить Дороганю?
- Кто такой Дорогань? - тут же встрял ревнивый Стасов.
- Продюсер. Хочет снимать фильмы по Таниным книгам и просит ее написать
сценарий, - пояснила Настя.
- Я уже все объяснила, - чуть раздраженно сказала Татьяна. - Мне нужно
закончить книгу. Пока книга не будет дописана, никаких сценариев. А
потом можно будет вернуться к этому разговору, если твой Дорогань не остынет.
Настя решила больше ни на чем не настаивать. В конце концов, Дорогань
ей был нужен только для проталкивания Татьяны в программу к Уланову в
качестве писательницы. Если же Таня отказывается, то и интересы кинопродюсера
Настя отстаивать не будет.
Посидев для приличия еще минут двадцать, она распрощалась и поехала
домой.
С Лутовым я познакомился примерно месяц назад, когда Оксана Бондаренко
готовила передачу об очередном кризисном центре. Центров этих наплодилось
в последние годы видимо-невидимо, из всех щелей повыползали милосердные
доморощенные психологи, жаждущие помочь людям, попавшим в тяжелую
жизненную ситуацию и намеревающимся свести счеты с опостылевшим бытием.
Гостем программы был, собственно, руководитель такого центра, а
Лутов пришел вместе с ним на запись в качестве ходячей моральной поддержки.
Перед записью я, как и полагалось, минут сорок просто потрепался с
гостем и его сопровождающим, Оксана поила нас кофе с пирожными, а я, что
называется, "устанавливал контакт". И только к тому моменту, когда пора
было идти в студию, я вдруг понял, что сам гость мне совершенно не интересен,
а вот его сопровождающий, среднего роста мужчина с абсолютно лысым
черепом, слегка горбатым носом и глубокими серыми глазами, меня буквально
заворожил. Все время, пока шла запись, я думал только о том, что
в этом мужике такого особенного. И сразу же после окончания беседы перед
камерой я пригласил их обоих выпить еще кофе. Оксана, помнится, кинула
на меня изумленный взгляд: такое раньше не практиковалось. После записи
мой гость (я даже не удосужился запомнить его фамилию, до такой степени
он был мне безразличен) как-то приутих, видно, осознал, что свой долг
перед Отечеством он выполнил и больше от него ничего не требуется, а Лутов,
напротив, активно включился в разговор. Он показался мне человеком
необыкновенно доброжелательным, но самое главное - он обладал тем, что
многие называют магнетизмом. Я совершенно не мог противиться его обаянию,
и когда он улыбался мне, я как дурак непроизвольно растягивал губы
в ответной улыбке и чувствовал себя абсолютно счастливым. Мне отчего-то
ужасно хотелось заслужить его похвалу, и я ощущал себя рядом с ним маленьким
школьником, отвечающим урок любимому учителю, которого я боготворю.
Когда передача была смонтирована, Оксана, как обычно, пригласила руководителя
кризисного центра на просмотр, и я волновался, как ребенок:
придет ли он один или снова с Лутовым. И, увидев их вместе, обрадовался,
как юнец, дождавшийся свою девушку на углу у телеграфа. На этот раз Лутов
понравился мне еще сильнее. Собственно, гостя программы я нагло
спихнул Оксане и режиссеру, пусть смотрят, что получилось, и вносят поправки,
от меня уже ничего не, требуется, ну, может быть, дописать какой-нибудь
кусочек, но эго решаю не я, а опять же режиссер. Я вцепился в
Лутова, как нищий в прохожего, стараясь выглядеть умным и образованным и
периодически ловя себя нагом, что заискивающе заглядываю ему в глаза.
Мне показалось, что Лутов тоже ко мне проникся чем-то дружеским, потому
что стал рассказывать, о кризисном центре кое-какие подробности, не
прозвучавшие во время записи. Сами подробности меня мало интересовали,
но он несколько раз обмолвился, что, дескать, человеку с моими данными
куда интереснее и полезнее работать у них, чем прозябать в сомнительной
телевизионной программе. Под "моими данными" он подразумевал умение спокойно
и доброжелательно разговаривать с людьми, показывая им, что они на
самом деле намного умнее и интереснее, чем думают о себе сами.
- После беседы с вами у человека повышается самооценка, - говорил он,
- а для пациентов нашего центра это, пожалуй, самое главное. Помочь человеку
взглянуть на себя другими глазами - это и есть тот ключ, при помощи
которого мы открываем ему дверь, и он получает возможность выйди из
того угла, куда сам себя загнал.
- Я могу расценивать ваши слова как приглашение на работу? - пошутил
я.
Лутов тогда посмотрел на меня очень серьезно и кивнул:
- Безусловно. Правда, если вы надумаете бросить гедевидение и стать
членом нашего коллектива, вам придется принять наш образ жизни. Он может
вам совсем не понравиться.
Тогда, месяц назад, я еще был жив, и живы были Витя с Оксаной, я еще
любил Вику и не помышлял о том, чтобы бросить телевидение, поэтому предложением
Лутова не заинтересовался. Но сам этот лысый горбоносый человек
притягивал меня, как магнит. Я бы с огромным удовольствием послал подальше
всех своих друзей-приягелей, если бы взамен получил одного такого
друга, как Лутов. Умного, спокойного, надежного, не перекладывающего на
тебя свои бесконечные мелкие проблемы. Что-то в нем было такое... Даже
словами не выразите.
В третий раз мы встретились с ним после того, как запись передачи
прошла в эфире. Я, честно признаться, был сильно удивлен тому, что Лутов
захотел повидаться со мной. Витя Андреев вел дела таким образом, что наши
госта как-то не пылали желанием встречаться с нами после передачи.
Вероятно, они испытывали к нам некую смесь благодарности и отвращения. И
звонок Лутова поверг меня в недоумение. Правда, надо признаться, радостное.
Я догадывался, что он собирался мне сказать, но от него готов был
выслушать даже это. Почему-то мне казалось, что от такого человека, как
Лутов, можно принять любую критику, даже самую нелицеприятную. Короче, я
согласился встретиться с ним в том самом заведении, где мы с Викой любили
пить кофе и где я на днях увидел ее с любовником.
К моему удивлению, Лутов не произнес ни слова по поводу программы. То
ли делал вид, что не знает, то ли и в самом деле не знал, хотя мне это
казалось маловероятным. Разговор у нас пошел совсем о другом.
- Александр Юрьевич, - начал Лутов, - я хотел с вами посоветоваться.
Или проконсультироваться, если вам угодно.
- Я к вашим услугам, - радостно заявил я, с облегчением понимая, что
он не собирается меня ни в чем упрекать.
- Наша организация наконец пришла к тому, чтобы делать собственную
телевизионную программу. Не помню, говорил ли я вам о наших филиалах...
Говорил?
- Нет.
- Так вот, наша организация имеет филиалы практически по всему миру.
Пусть вас это не удивляет, люди, оказавшиеся в психологическом тупике,
живут всюду, и все они нуждаются в помощи. Не обязательно именно в нашей
помощи, но они в ней нуждаются. Поэтому нам удалось создать достаточно
разветвленную сеть центров. Наша особенность состоит в том, что человек
не лежит в наших кризисных центрах, как в психиатрических или неврологических
клиниках. Он живет с нами. Вам понятно, о чем я говорю?
- Не совсем, - озадаченно откликнулся я.
- Тогда поясню. Человек приходит к нам и говорит: мне плохо, я не хочу
жить так, как я живу. Я хочу умереть. И мы отвечаем ему: иди к нам, и
ты будешь жить по-другому. У тебя не складывается карьера, ты не справляешься
с работой, она перестала быть тебе интересной? Мы дадим тебе работу
по твоим способностям и склонностям. Тебя никто не любит? Тебя предали
друзья? Мы окружим тебя дружбой и любовью. Твоя семья разрушилась?
Ты войдешь в нашу большую семью, где найдутся люди, которые заменят тебе
родителей, и люди, к которым ты сможешь относиться как к собственным детям.
Ты утратил нравственные ориентиры? Мы дадим тебе веру и учение.
- И какую же работу вы им даете? - скептически осведомился я. - Мыть
полы и готовить на всех?
- Ну зачем же, - мягко усмехнулся Лутов. - Мы создали собственные
предприятия, опять же по всему миру. Вы даже представить себе не можете,
какое количество людей идет к нам. Вот из этих людей и создаются фирмы,
конторы, агентства и даже маленькие производства.
- Интересно... А живут они как? В казармах?
- Бог мой, - рассмеялся Лутов, окидывая меня теплым взглядом своих
серых глубоких глаз, - где вы набрались этих бредней? Да, они живут не
во дворцах, но они живут вполне достойно. Во всяком случае ни о какой
казарме речь не идет и идти не может. Если у человека есть собственная
квартира, то он живет в ней. Если своего жилья нет, то он может жить с
кем-нибудь из наших пациентов. Живут по двое, по трое. Мы обеспечиваем
жильем всех.
- На какие деньги? Или об этом неприлично спрашивать?
- Вполне прилично. Сразу видно, что вы не сильны в экономике. Я ведь
только что сказал вам, что у нас собственная сеть предприятий. И предприятия
эти приносят доход. Хороший доход. Он позволяет обеспечивать наших
пациентов всем необходимым. Еще и на развитие остается. В некоторых
странах мы выпускаем собственную газету. Еженедельник в четыре полосы.
Конечно, вам это может показаться смешным, но наша цель - информировать
людей о нашем центре и давать им практические советы по выходу из психологического
кризиса. Газета, должен вам сказать, полностью раскупается,
так что мы не в накладе. А теперь доходы от наших предприятий позволяют
нам подумать и о собственной телевизионной программе. Для начала один
раз в месяц, а если все пойдет успешно, перейдем на еженедельные выпуски.
Вот на эту тему я и хотел с вами поговорить.
Мы просидели в баре до глубокого вечера. Лутов задавал вопросы, я
добросовестно отвечал на них, раскрывая перед ним технологию создания
телевизионных программ и рассказывая о тонкостях взаимоотношений с каналом,
которому программа будет продаваться. Мне очень хотелось выглядеть
в его глазах опытным и компетентным, и я даже пошел на то, чтобы раскрыть
перед ним некоторые секреты, которые обычно огласке не предаются.
Но я верил ему. И (страшно признаться) хотел ему понравиться. Каким-то
отстраненным взглядом наблюдая за ситуацией, я понимал, что такой центр,
о котором он рассказал, это полная глупость и благотворительные слюни.
Религиозная чушь. Веру они, видите ли, дают! Но другая часть меня, включенная
в ситуацию, в разговор с Лутовым, этого не видела, она просто
наслаждалась обществом умного и серьезного человека, который не пытался
учить меня жить и не давал никому никаких оценок, зато рассуждал здраво
и логично.
- Спасибо, Александр Юрьевич, - сказал на прощание Лутов, крепко пожимая
мне руку, - я обдумаю все, что вы мне рассказали. Если возникнет
надобность, я могу попросить вас проконсультировать меня еще раз?
- Разумеется. Буду рад оказаться полезным, - искренне ответили.
На том мы и расстались. Больше он мне не звонил.
Первое время я часто вспоминал его, особенно когда приходилось общаться
с людьми, разительно непохожими на него, амбициозными, неумными,
суетливыми. Потом, после того, как и узнал о собственной грядущей кончине,
я как-то забыл о нем, как, впрочем, и о многом другом.
А после встречи с убийцей вспомнил. Я понял, что не хочу умирать. Но
заявлять на Вику в милицию я тоже не хочу. И прозябать в нищете не хочу.
Я хочу жить.
И я позвонил Лутову.
Глава 7
Он встретил меня улыбкой, и, почувствовав тепло его серых глаз, я
удивился тому, что не позвонил раньше. Только сейчас, оказавшись рядом с
ним, я понял, как мне было плохо все время. Почему я так легко смирился
со смертью? Только потому, что она исходила от Вики, которую я обожал и
которой готов был простить все? Наверное. А может быть, потому, что я и
в самом деле не борец, я всегда легко отступал, сталкиваясь с сопротивлением
или с препятствиями, мне проще было отказаться от задуманного,
чем прилагать усилиях тому, чтобы преодолеть то, что мешает достижению
цели.
На этот раз Лутов был не в костюме, как раньше, а в джинсах и темно-сером
свитере, точь-в-точь такого же цвета, как его глаза. Я приехал
к нему домой, и вполне понятно, что дома он ходил не при параде. Обычная
двухкомнатная малогабаритка с тонкими стенами, пропускающими каждый
звук, как раз в такой мы и прожили много лет с Викой и моей сумасшедшей
матерью.
- У вас очень знакомое выражение лица, - сказал он почти сразу же,
усадив меня в комнате на жесткий неудобный старый диван.
- Почему знакомое? - удивился я.
- Именно такие лица бывают у наших пациентов, когда они впервые приходят
к нам. Выражение ужаса, отчаяния и решимости. У вас что-то случилось?
- Случилось.
Я не стал рассказывать Лутову про Вику и про нанятого ею киллера,
просто постарался дать понять, что хотел бы, как выразился сам Лутов,
стать членом их коллектива.
- Я рад, - коротко ответил он. - Но, если помните, я говорил вам, что
у нас существуют правила, которым должны подчиниться все, кто к нам приходит.
Эти правила не всем нравятся, и многие отказываются от жизни в
нашем центре.
- Что это за правила?
- Мы все - одна семья. В полном смысле этого слова. Вы понимаете? В
полном.
- Не понимаю, - я покачал головой. - Все друг с другом спят, что ли?
- Не упрощайте, Александр Юрьевич. Все друг друга любят, все друг
другу верят, все друг о друге заботятся, и никто никому не хочет зла. А
вопрос, кому с кем спать, решается в добровольном порядке. Но в браке
наши пациенты друг с другом не состоят. Это закон.
- Почему? - я не мог скрыть удивления. - Что плохого, если два человека
познакомятся в вашем центре и поженятся?
- Вы сами поймете, если придете к нам. Сейчас обсуждать это бессмысленно.
Скажу лишь, что оформление брака между нашими пациентами ведет к
осложнениям финансовых отношений. Это и есть самое важное и самое трудное.
Лутов замолк, и я с напряжением ждал продолжения, понимая, что самое
существенное он скажет именно сейчас. Неужели какое-то правило, которое
должны соблюдать пациенты кризисного центра, окажется настолько неприемлемым
для меня, что мне придется расстаться с надеждой остаться в живых?
Ни за что! Что бы Лутов ни сказал, я все приму. Это моя единственная соломинка,
схватившись за которую я смогу выплыть. Все остальные пути ведут
либо к смерти, либо к нищете и ежедневному кошмару пребывания рядом
с матерью.
- Наши пациенты приходят к нам со всем своим имуществом. И имущество
это становится собственностью центра. Иными словами, оно принадлежит
всем, потому что центр на эти средства содержит пациентов и развивается,
создает производства, филиалы, выпускает газету и так далее.
Сердце у меня упало. Имущество. Если бы я мог поделить его с Викой и
остаться в живых, я не сидел бы сейчас здесь. В том-то весь и смысл, что
я не могу отнять у жены ничего, кроме своей одежды и туалетных принадлежностей.
Да, нищие не нужны, как выяснилось, нигде, даже в кризисных
центрах.
- И каков минимальный размер имущества, с которым можно к вам прийти?
- спросил я безнадежно.
Лутов легко рассмеялся и налил мне минеральной воды из стоящей на
столе бутылки.
- Минимального размера не существует. Сколько есть - столько и есть.
Если нет ничего - значит, ничего. Мы принимаем к себе всех. Мы не делим
своих пациентов на богатых и бедных. Суть, Александр Юрьевич, не в том,
кто сколько нам принесет, а в том, кто сколько заработает, живя с нами.
С того момента, как вы вливаетесь в наши ряды, все, что вам причитается
от всех видов деятельности и по всем гражданскоправовым отношениям, становится
общим достоянием. Центр обеспечивает всех пациентов обильной и
вкусной пищей, хорошими жилищными условиями, наличными деньгами на покупку
одежды и личных вещей. Но всех - в равных долях, независимо от того,
сколько человек заработал на самом деле. Все, что остается, идет на
развитие.
- Вы хотите сказать, что те, кто заработал мало, живут за счет тех,
кто заработал много?
Я не верил своим ушам. Какой-то доморощенный коммунизм-коллективизм.
Раскулачивание тех, кто умело ведет хозяйство, и экспроприация в пользу
тех, кто ничего не умеет и не хочет делать. Наша многострадальная страна
уже прошла через это и на собственном печальном опыте убедилась, что ни
к чему хорошему это не привело. Зачем же повторять ошибки?
- Я хочу сказать, что те, кто заработал больше, делятся с теми, кто
заработал меньше, - мягко поправил меня Лутов. - На этом принципе построена
жизнь любого экономически нормального общества. Богатые граждане
платят в государственную казну высокие налоги, и именно из этих денег
выплачиваются социальные пособия пенсионерам и неимущим. И это правильно.
Это справедливо.
- Но ведь при этом богатые все-таки остаются богатыми, - возразил я.
- Они и после уплаты налогов живут в больших хороших домах и ездят на
дорогих автомобилях, а бедные и после получения пособия остаются бедными,
только что с голоду не умирают. А вы их делаете одинаковыми. Мне это
не кажется справедливым.
- Александр Юрьевич, вы когда-нибудь задумывались над тем, почему сегодня
так много людей нуждаются в помощи психологов и психиатров? Я имею
в виду - здесь, в России. Кто-то из великих и мудрых сказал, что сделать
всех людей равными в имущественном отношении нельзя. Можно в какой-то
момент отобрать у всех поголовно все, что есть, и заново переделить между
всеми, дав каждому поровну. И что будет через год? Кто-то сможет свое
богатство приумножить, использует его с умом, а кто-то прогуляет его,
пропьет, растранжирит. И все. И снова все оказались неравными. А вот от
воспитания, именно от воспитания зависит, с каким достоинством человек
будет переносить это неравенство. Поскольку у нас в стране неравенства
якобы не было на протяжении нескольких десятков лет, то и людей никто
соответствующим образом не воспитывал. Люди не привыкли к мысли, что огромная
разница в уровне жизни между соседями - это нормально. Нормально
не в смысле "хорошо", а в смысле - широко распространено и вполне естественно.
Людей корежит от этого, они не умеют с этим жить, они сходят
с ума от злобы, зависти, ненависти и даже от простого недоумения: как же
так? В одной школе учились, я был отличником, а он - двоечником, я в
институт поступил, а он дурака валял, хулиганил, воровал, даже подсел в
свое время за чтото, не то за изнасилование, не то за драку, я добросовестно
вкалывал на своей инженерной должности, а он водку пил и девок
любил, шестерил на какого-то мафиози, а теперь я - безработный, а он -
на "Мерседесе" и весь сотовыми телефонами обвешанный. Люди перестают
чувствовать логику происходящего и теряются. Отсюда и психологические
кризисы. И вот такой потерянный человек приходит к нам. Мы даем ему работу,
к которой у него душа лежит и которая у него хорошо получается,
снимая таким образом комплекс неудачника. Он не знает, сколько реально
он зарабатывает, потому что по нашим правилам никто свою зарплату в
собственные руки не получает. Наши пациенты работают только на наших
предприятиях, а там установлен жесткий порядок: все деньги перечисляются
на счет центра и никаких сведений о заработках, ни о своих, ни о чужих,
пациенты не получают. Уровень жизни мы всем обеспечиваем одинаковый, а
так как никто не знает, сколько реально заработал он и сколько - его сосед,
то нет ни ревности, ни зависти, ни ненависти. Если человек не умеет
справляться с условиями реально существующей жизни, не может адаптироваться
к объективным экономическим условиям страны, где он живет, мы
создаем для него Другие условия. И он выходит из кризиса, справляется со
своими проблемами.
- А что потом? - спросил я. - Когда он выйдет из кризиса, он может от
вас уйти?
- Конечно, - снова рассмеялся Лутов. - Мы никого не удерживаем.
- И многие уходят?
- Никто. Ни один человек за все годы существования центра не захотел
вернуться в тот мир, в котором ему было так больно и плохо, что он вообще
жить не хотел. Вам это, может быть, пока непонятно, потому что вам не
приходилось жить в атмосфере любви, согласия и доброжелательности. В
обычной жизни нас любят два-три человека, я хочу сказать - по-настоящему
любят, искренне и преданно. А со всем остальным человечеством мы пребываем
в состоянии войны или в лучшем случае взаимной терпимости сквозь
зубы. В нашем центре все по-другому. Разумеется, далеко не все люди умеют
желать другому добра и принимать его таким, каков он есть, но у нас
этому учат. Групповые и индивидуальные занятия с опытными психологами
ведутся ежедневно и являются для всех обязательными. Это лечение, без
которого нельзя обойтись.
Я услышал, как хлопнула входная дверь, в коридоре раздались чьи-то
шаги, и вопросительно взглянул на Лутова. Его лицо мгновенно стало жестким,
и со своим лысым черепом и горбатым носом он теперь напоминал
большую хищную птицу.
- Прошу прощения, - сухо сказал он, - я на минуту вас покину.
Он вышел из комнаты и плотно притворил за собой дверь. До меня доносился
женский голое, чтото раздраженно и быстро говоривший, и голос Лутова,
но слов разобрать я не мог, впрочем, не очень-то и старался. "Минута"
превратилась в добрых пятнадцать, - но я их почти не заметил, судорожно
обдумывая услышанное. Уход со всем имуществом? Похоже на секту.
Я слышал, есть такие религиозные секты, которые требуют от своих адептов
чего-то подобного. Но, с другой стороны. Лутов почти ничего не говорил а
религии и вероучении, так, обмолвился во время нашей прошлой встречи
почти месяц назад. И потом, я чтото не слыхал, чтобы секты создавали
собственные предприятия и обеспечивали своих членов полезной работой.
Для них весь смысл ухода с имуществом в том и состоял, чтобы на эти
средства поддерживать сектантов, которые ничего не делают, только молятся
и пропагандируют свое учение. В конце концов, какая мне разница? Я
должен думать только о том, годится ли это для меня. И пришел к выводу,
что годится. Даже более чем. Никаким имуществом я не рискую, ибо приду к
ним голым и босым, с десятком рубашек и тремя костюмами. Зато получу работу,
которую умею и люблю делать. Например, займусь той самой телевизионной
программой, о которой мне в прошлый раз говорил Лутов. А если с
программой у них не получится, то ведь есть газета, а я по образованию
какникак журналист. И Вика не захочет меня убивать, если я прямо сегодня
предложу ей развод без раздела имущества. Она отменит свой заказ. Только
вот мать... Непонятно, как быть с ней.
Лутов вернулся в комнату, и почти следом за ним вошла женщина лет сорока
с опухшими от слез глазами. В руках у нее был поднос с чайником,
чашками, сахарницей и огромной тарелкой, на которой аппетитной горкой
возвышались источающие аромат корицы круглые плюшки. Женщина посмотрела
на меня както затравленно, но при этом улыбнулась.
- Угощайтесь, пожалуйста.
Она ловко расставила на столе чашки, пристроил блюдо с плюшками и заискивающе
глянула на Лутова.
- Еще что-нибудь подать?
- Нет, иди. Спасибо, - холодно ответил он, кивком головы отпуская ее,
как прислугу.
Женщина вышла, тихонько прикрыв за собой дверь. Наверное, это жена
Лутова, подумал я. Похоже, у них тоже в семейной жизни не все в порядке.
Чудеса, да и только! Мне казалось, у такого мужика, как Лутов, вообще не
должно быть проблем, бабы его наверняка обожаюг, если уж даже на меня
подействовало его обаяние.
- Ваша супруга отлично готовит, - восхищенно сказал я, откусив кусок
мягкой горячей плюшки.
- Это не жена, - коротко ответил Лутов.
Я понял, что он не горит желанием обсуждать женщину, которая только
что плакала, а потом подавала нам чай.
- У вас есть еще вопросы, Александр Юрьевич, или вы хотите взять
тайм-аут и подумать? - спросил он, возвращаясь к нашему разговору.
Тайм-аут! Можно подумать, у меня есть хотя бы минута. Решение нужно
принимать немедленно и как можно скорее поговорить с Викой о разводе,
иначе пуля из пистолета с глушителем достанет меня в любой момент.
- Пожалуй, мне все ясно, - медленно сказал я, подыскивая правильные
слова, чтобы спросить насчет матери, объяснить ситуацию и в то же время
не проговориться насчет Вики. - Только вот... Видите ли, у меня мать -
инвалид по психическому заболеванию. Сейчас она живет одна, но с каждым
днем это становится все проблематичнее. Я рассчитывал на то, что смогу
нанять ей сиделку или оплачивать пребывание в хорошем интернате, но теперь
все обернулось таким образом... Я не хотел бы вдаваться в детали,
это наше сугубо семейное дело, но теперь у меня нет денег. Совсем нет.
Вплоть до того, что мне негде и не на что жить. И если я уйду к вам, в
ваш центр, то мат
...Закладка в соц.сетях
