Жанр: Электронное издание
Nastya13
...и дочитал рукопись до конца и только тогда понял, что за этим беспомощным
лингвистическим лепетом скрывается захватывающий сюжет с головокружительными
поворотами. Но все нужно было переписывать заново. Причем
так, чтобы ни у кого не возникло сомнений, что автор японец, а не американец
и не русский. Книге, написанной русским автором про японскую
жизнь, цена невелика. Это давно известно.
- Я могу попробовать, - нерешительно сказал он Есипову тогда. - Правда,
не уверен, что у меня получится. Но в таком виде это никуда не годится.
Вы уже купили рукопись у автора или только взяли на ознакомление?
- Купили, - вздохнул присутствовавший при разговоре Гриша Автаев,
коммерческий директор издательства. - Попробуйте, Володя. Жаль будет,
если деньги пропадут.
И он попробовал. В рукописи было вполне достаточно экзотических деталей
и подробностей, относящихся к японскому укладу и японской культуре,
но для стилистики изложения необходимо было имитировать особый аромат,
особый флер образов и оборотов. Соловьев пошел по пути заимствований из
классической японской поэзии, и именно это придало выходящим из-под его
пера романам непередаваемое очарование изысканности.
Рукопись была сдана в издательство, но совершенно неожиданно буквально
через неделю после выхода книги позвонил Семен Воронец, главный
редактор "Шерхана". И предложил для перевода и обработки еще одну рукопись.
Такую же, если не хуже.
- Зачем вы это берете? - недоумевал Соловьев. - Согласен, в первый
раз вы не смогли разобраться, потому что у вас под рукой не оказалось
переводчика, который посмотрел текст и смог бы его оценить. Но теперь-то
вы уже знаете, что этот автор не может считаться писателем.
- Мы рассчитываем на вас, Володя, - просительным голосом заявил Воронец.
- С первой рукописью вы справились просто блестяще. Вы можете делать
из этого материала бестселлеры. Разумеется, ваш труд будет должным
образом оплачен.
И Соловьев взялся за вторую книгу. Потом за третью, за четвертую. Он
втянулся, работа ему нравилась, она позволяла быть стилистом и не требовала
того, чего он в принципе не умел - создания сюжета и интриги. Это
уже было сделано неким безграмотным японцем - мастером по производству
захватывающих дух историй. Интенсивность труда у этого сюжетопроизводителя
была поистине фантастическая, оказывается, он сочинял свои истории
давно, и к тому моменту в его столе лежало десятка три рукописей, которые
никому не были нужны, потому что японские издатели отказывались от
них, взглянув на первые три строчки. "Это не литература, - говорили они,
брезгливо кривясь, - это в лучшем случае сочинение ученика начальной
школы, но даже для сочинения здесь многовато грамматических ошибок".
А автор-то был настоящим графоманом. Он сочинял свои истории без конца
и не мог остановиться. Он был человеком вообще-то не бедным, много
ездил по всему свету, и всюду у него были друзья и родственники, у которых
он жил. Жизненных впечатлений, таким образом, у него хватало, а отсюда
и рождались идеи, сюжеты, характеры, конфликты. Автор жаждал славы,
он хотел видеть свое имя, напечатанное на ярких глянцевых обложках крупными
буквами. Он хотел давать интервью в газетах и по телевидению, он
мечтал о том, чтобы по его нетленным произведениям снимали фильмы, которые
становились бы лауреатами "Оскаров". И не понимал, почему его творения
никто не хочет печатать.
Отчаявшись завоевать благосклонность японских издателей, он пытался
пристроить свои рукописи в других странах, но там ему объясняли, что могут
рассмотреть вопрос только о книге, написанной на общедоступном языке,
например, на английском. Чтобы оценить материал, написанный иероглифами,
нужен переводчик, а труд переводчика должен быть оплачен. Кому ж
охота платить переводчику, если нет гарантии, что вещь стоит того? Вот
если бы речь шла о всемирно известном писателе, таком, например, как Мацумото
или Ехира, тогда другое дело, потому что это признанные мастера и
тут есть уверенность, что произведение хорошее. А если и плохое, то ведь
такого масштаба имя само себя продает независимо от уровня написанного.
Автор за собственные деньги заказал перевод одной книги, но качества
того, что в результате получилось, оценить не смог - английский он знал
очень слабо, только на уровне бытовой разговорной речи, ни писать, ни
читать на этом языке не мог. Вероятно, переводчик строго следовал оригиналу,
потому что издательство, куда автор принес английский вариант, отказалось
от рукописи, прочитав первые несколько страниц.
Неудачи не сломили этого жизнерадостного оптимиста. И он продолжал
творить. То ли он твердо верил в свою звезду, то ли просто остановиться
не мог. Его произведения больше напоминали очень сжатый пересказ насыщенного
событиями кинофильма, но автор этого не понимал. Будучи человеком
не особенно образованным и начитанным, он не видел разницы между
своими творениями и той литературой, которая издавалась массовыми тиражами,
он не замечал убогости своего языка, а если и замечал, то сделать
с этим все равно ничего не мог.
И вдруг на горизонте возник российский издатель, который купил "на
пробу" одну вещицу. Автор уже ни на что особо не надеялся, поэтому отдал
рукопись за сущие гроши, только чтобы обозначить факт продажи. Он бы и
задаром отдал, лишь бы напечатали, поскольку был, как уже говорилось,
человеком небедным, но до крайности честолюбивым.
А переводчик Владимир Соловьев сделал из этого полубезграмотного
рассказа настоящую конфетку. И этим было положено начало целой серии
книг одного автора, книг, которые пользовались бешеным успехом у российских
читателей и прекрасно раскупались, принося прибыль издательству.
"Шерхан" приобрел тридцать две рукописи, из которых четырнадцать уже
вышли в серии "Восточный бестселлер". Осталось еще восемнадцать, а автор-то
продолжает сочинять...
- Теперь я понимаю, почему "Шерхан" так за тебя держится, - заметила
Настя. - Деньги в рукописи уже вложены, а кроме тебя, никто не сможет с
ними работать. Ты действительно незаменим для них. И понятно, почему они
так боялись скандала, который ты мог устроить, уличив их в нарушении
твоих прав. Ты из-за этого мог рассердиться и отказаться от сотрудничества
с издательством. А я-то все голову ломала, почему они столько
усилий приложили, чтобы раздобыть эту случайно попавшую к тебе бумажку.
Мне казалось, что цель со средствами не соотносится. Уйдешь ты - найдут
другого переводчика. А оказалось, что никакой другой переводчик их в
принципе устроить не может. Им нужен только ты. И они вцепились в тебя
мертвой хваткой. Володя, они действительно делают "левые" тиражи, я это
совершенно случайно обнаружила, просто тебе не хотела говорить.
Она рассказала Соловьеву о том, как купила на Ленинградском вокзале
"Клинок" и как сравнивала два экземпляра книги, сидя у себя дома.
- И когда я читала роман, меня не покидало ощущение чего-то давно
знакомого, но абсолютно неуловимого, неосязаемого. Знаешь, бывает, уловишь
слабый запах, который связан в твоей памяти с детством, и он тут же
исчезнет, а ты не можешь понять, то ли тебе почудилось, то ли что...
Вдруг ни с того ни с сего вспомнишь что-то из своего детства и долго
удивляешься, с чего это такие воспоминания в голову лезут. И здесь было
так же. Читаю про разборки между преступными кланами японцев в Америке,
а вспоминаю, как мы с тобой ездили за город или на пляж.
- Когда ты догадалась? Давно?
- Только сегодня ночью. Проснулась оттого, что шумел дождь, и вспомнила.
"И встать я не встаю, и спать не спится."
- "И так проходит ночь, и утро настает", - подхватил Соловьев, грустно
улыбнувшись. - Аривара Нарихира, девятый век. У тебя хорошая память,
Анастасия.
- Хорошая, - согласилась она. - Не жалуюсь. И вот когда я вспомнила
это стихотворение, то вспомнила и другие. В "Клинке", например, ты написал:
"Человек с грустными глазами - это человек, который в детстве никогда
не плакал, когда его ругали и били". Мне это сразу показалось знакомым,
но тогда я не уловила, в чем суть. А сегодня ночью сообразила:
Печальным -
(И я был таким)
Становится сердце ребенка, который не плачет,
Хотя и ругают и бьют!
- Исикава Такубоку, - вздохнул Соловьев. - Что ж, раз ты теперь все
знаешь, нет смысла отпираться. Спору нет, меня это все не украшает, но
ничего плохого на самом деле в этом нет. Я не ворую чужие рукописи, я их
переделываю и довожу до совершенства. На книге стоит имя подлинного автора,
так что его права не ущемлены.
Он замолчал и отвернулся, глядя в окно. Настя терпеливо выдерживала
паузу, мужественно борясь с желанием закурить. Наконец Соловьев снова
заговорил:
- Я их ненавижу. Они не зря боялись, что я найду эту проклятую бумажку.
Я не намерен спускать им это с рук.
- И для этого ты начал меня разыскивать?
- Я хотел тебя видеть. Я скучал по тебе.
Настя встала с уютного мягкого диванчика и с удовольствием потянулась.
- Не лукавь, Соловьев. Поехали на кухню, я сварю себе кофе, и поговорим
о твоих издателях. Гнев твой праведный, спору нет, и ты имеешь полное
право начать разбираться с "Шерханом". Только не надо петь мне песни
о твоей глубокой и непреходящей любви ко мне. Я все равно тебе не верю.
- Почему?
В голосе его Настя услышала настоящую, неподдельную тоску. Ей стало
неловко. В самом деле, почему она так поступает с ним? Почему убедила
себя в том, что он не может ее любить? Только потому, что когда-то он не
ответил на ее чувство? Нет, скорее тут другое. Одинокий больной человек
готов любить кого угодно, кто вносит хоть какое-то тепло в его тоскливое
одиночество.
- Не будем об этом, ладно? - мягко сказала она. - Поехали.
Соловьев развернул кресло и направился из кабинета в гостиную.
Найти оборванную подвеску от галстучной булавки - дело непростое, если
не знаешь точно, где ее искать. Коротков и Селуянов внимательно прочитали
все документы, связанные с обнаружением трупов восьмерых юношей
семитской внешности, и ни одного упоминания о нахождении рядом с трупом
маленькой позолоченной подковки с обрывком цепочки не нашли.
- Выходит, или подковку просмотрели, или ее оттуда кто-то унес, -
уныло констатировал Николай. - Наищемся мы ее до чувства полного удовлетворения.
- Это точно, - вздохнул Коротков. - Но искать все равно надо. Так что
поехали. Начнем с трупов, которые были обнаружены не работниками милиции.
Таких было пять из восьми. Сыщики решили в первую очередь отработать
те случаи, когда трупы были найдены детьми, подростками или молодежью.
Одним словом, теми, кто вполне мог, не впадая в истерику при виде мертвого
тела, проявить любопытство, найти подковку и положить себе в карман.
Пять случаев, исходя из этого рассуждения, сократились до трех. Уже
легче.
Но легче только относительно. Ибо подковка, найденная ребенком или
подростком, вряд ли задержится надолго у одного хозяина. Она станет
предметом обмена или вовсе будет потеряна. Зная, каким перипетиям порой
подвергаются предметы, проходящие через детские руки, сыщики перевели
дух, съели по паре шашлыков и взялись за работу.
Первый случай обнаружения детьми трупа имел место на берегу Москвы-реки.
Имена, фамилии и адреса двух друзей-шестиклассников, наткнувшихся
на страшную находку, были в материалах дела. Однако родители обоих
мальчиков в один голос стали возражать против беседы оперативников с их
сыновьями. Дети и без того, как утверждали взрослые, пережили стресс, и
нет никакой необходимости травмировать их еще раз.
- Тогда попробуем обойтись без детей, - покладисто согласился Селуянов.
- Скажите, пожалуйста, не видели ли вы у своего сына маленькой позолоченной
подковки?
- Что вы! - испугалась мать одного из мальчиков, Гены Федотова. - Мой
сын не вор. Как вы смеете задавать такие вопросы!
- Разве я сказал, что он ее украл? - невинно удивился Николай. - Я
только спросил, не видели ли вы у него подковку.
- Нет, - категорически отрезала женщина.
Разговаривать с ней было трудно, мать мальчика, видимо, имела сильное
предубеждение против милиции и ее сотрудников и готова была костьми
лечь, но не допустить, чтобы ее нежного мальчугана пытали злые грубые
милиционеры. Ничего не добившись, Коротков и Селуянов побрели в направлении
школы, где учились Гена Федотов и Вова Молянов.
- Обожаю таких мамаш, - проворчал Юра Коротков. - Для них все, что
делают их детки, достойно по меньшей мере Государственной премии. Сынок
не может быть плохим по определению. Он будет приносить каждый день полный
чемодан дорогих вещей, а маменька сама, без посторонней помощи придумает
объяснение, откуда все это берется. Он будет ходить, накачавшись
наркотиками, а она будет квохтать над ним, потому что мальчик переутомился
в институте, вон бледненький какой и глазки нездоровые. А когда он
в конце концов совершит ради денег зверское убийство, потому что не сможет
справиться с абстиненцией, а купить наркотики не на что, такая мамочка
будет долго удивляться, рвать на себе волосы и кричать, что этого
не может быть, что ее мальчик лучше всех на свете и вообще ничто никогда
не предвещало.
- Ну, разбрюзжался, - миролюбиво откликнулся Селуянов. - Нормальная
мамаша, оберегает маленького сына от травмирующего разговора о трупе, а
ты уже такие выводы делаешь. Максималист ты. Юрок.
- О! Чувствуется благотворное влияние леди Валентины! - засмеялся Коротков,
дружески обнимая Николая за плечи. - Ты стал всех любить и всем
прощать. Когда свадьба?
- Не надейся выпить на халяву. Мы никуда не спешим.
- А что ж так? Вы оба люди свободные, чего тянуть.
- Быстрый ты больно. Мы знакомы-то всего два месяца с небольшим. Вон
Аська - яркий пример, с пятнадцати лет с Чистяковым любовь крутила, а
поженились только год назад. Зато как удачно. Обзавидуешься, на них глядя.
- Ты на них не равняйся, - вздохнул Коротков. - Аська - она совсем
особенная. У нее все не как у людей. А ты, Коляныч, должен брать пример
с меня. И не забывать, что с молодой женщиной, которая никогда не была
замужем, нельзя слишком долго жить "просто так", это плохо влияет на ее
психику и на характер ваших отношений.
Селуянов ничего не ответил, только хмыкнул неопределенно. Они медленно
шли по улице к типовому зданию средней школы. До конца уроков оставалось
около пятнадцати минут, спешить было некуда.
- Слушай, почему ж так работать не хочется, не знаешь? - задал философский
вопрос Николай. - Прямо сил никаких нет. Кажется, сел бы сейчас
на скамейку, закрыл глаза и уснул недели на две. Устал я, что ли? Так
вроде рано еще.
- Устал, конечно, - согласился Юра. - Ты что, думаешь, нам с тобой
только к пенсионному возрасту уставать положено? Я сам иногда еле ноги
таскаю. Спим мало, едим кое-как, и все на нервах. Тут кто угодно устанет.
Удивляться надо, что мы с тобой вообще еще шевелимся после полутора
десятков лет такой изумительной жизни.
- Но Аська же не устает, - упрямо возразил Селуянов. - Тоже спит мало,
тоже перекусывает на ходу и нервничает не меньше нашего, а ничто ее
не берет. Пашет и пашет как заведенная. Почему так?
- Ну вот ты опять, - с досадой махнул рукой Коротков. - Я же сказал
тебе: ты с Аськой не равняйся. Она другая. Она принципиально другая, понимаешь?
Для нее нет ничего интереснее и важнее работы, она ею живет и
дышит, она работой вся насквозь пропитана. Аська устанет работать только
тогда, когда устанет жить. Я не хочу нас с тобой обидеть, мы тоже свою
работу любим, но у нас в голове кроме нее варится еще масса других вещей.
Вот ты, к примеру, раз в месяц стараешься урвать денек и слетать в
Воронеж, с детьми повидаться. У меня тоже семейных проблем выше крыши. И
потом, у тебя Валентина, у меня Люся, а Ася на эти глупости не отвлекается
и душевные силы на романы не тратит. Я уж не говорю о том, что она
моложе нас с тобой.
- Не намного. Кстати, Юрок, у нее же день рождения скоро. Не забыть
бы нам с тобой ее поздравить. Какого числа, не помнишь?
- В аккурат в день выборов президента. Не забудем, день получится
знаменательный. Что дарить, вот в чем вопрос.
- Да это-то как раз не вопрос. Дата не круглая. Подарим ей пять банок
хорошего кофе, пять блоков сигарет и бутылку мартини, который она обожает.
И приятно, и полезно.
- Нет, Колян, в тебе романтического полета, - укоризненно усмехнулся
Коротков. - Разве можно на день рождения продукты дарить?
- Конечно, можно, - убежденно ответил Николай. - И нужно. Все равно
больше нечего. Когда у детей звонок с урока?
- В час пятнадцать. Сейчас выбегут.
Гену Федотова и Вову Молянова из шестого "В" они нашли легко.
Мальчишки занимались в секции информатики и после пятого урока не побежали
домой, а отправились в школьный буфет поесть, так как занятия в
компьютерном классе начинались в два часа. В буфете их и отыскали оперативники.
Пацаны оказались маленькими серьезными мужчинами, оба в очках и
с выражением непреходящей озабоченности на лицах. Они старательно жевали
котлеты с рисом, от одного вида которых, не говоря уж о запахе, можно
было рехнуться. Почему-то еще с застойных времен существует традиция
кормить в школьных буфетах такой отравой, которую ни в одном другом месте
подавать не посмели бы. Наверное, оттого, что дети безответны и едят
что дают. В крайнем случае не едят вообще. Но и не жалуются на невкусную
пищу.
Появление двух дядек из милиции Гена и Вова восприняли совершенно
спокойно, они, похоже, вообще были не из пугливых. Коротков, прежде чем
идти в буфет, успел заскочить в учительскую, и две минуты обаятельных
улыбок, адресованных женщинам-учителям, сделали свое дело. Стало известно,
что Федотов и Молянов - гордость если не всей школы, то, во всяком
случае, трех шестых классов, круглые отличники, ведут себя примерно, а
на уроках физкультуры являются бессменными чемпионами по бегу и прыжкам
в длину. Одним словом, не дети, а мечта семьи и школы.
- А мы думали, вы преступника давно уже нашли, - презрительно заявил
оперативникам Гена. - Что ж вы так долго?
- Ну извини, брат, - развел руками Коротков. - Так получилось. Улику
одну найти никак не можем, а без нее убийцу ни за что не поймать. Вот
пришли к вам посоветоваться, может, подскажете что-нибудь.
- Знаем мы эти приемчики, - тут же откликнулся Вова, поправляя
большие очки на тоненьком носике. - Взрослые никогда с нами не советуются.
А если говорят, что советуются, это значит, что они сами уже все решили,
а теперь хотят нас убедить.
- Напрасно ты так, - покачал головой Селуянов. - Хотя в целом ты, конечно,
прав, спорить с этим трудно. Но в данном случае ты ошибся. И без
вашей помощи мы ничего решить не можем.
Попытка сыграть на мальчишеском любопытстве успеха не возымела. Коротков
и Селуянов держали драматическую паузу в надежде на то, что пацаны
не вытерпят и спросят, в чем же дело и чем они могут помочь дяденькам
из милиции. Но Гена и Вова невозмутимо ели котлеты и рис грязно-коричневого
цвета, не обращая на сыщиков ни малейшего внимания. Коротков понял,
что старые, испытанные приемы уже не срабатывают и надо брать инициативу
на себя.
- Друзья мои, мы должны найти маленькую подковку. Без этого преступника
нам не поймать. Но на месте преступления милиция ее не нашла. А она
должна быть. Обязательно должна. И я хочу спросить вас, не видели ли вы
ее рядом с тем человеком, которого вы нашли. А если видели, то не знаете
ли, куда она делась. Вот, собственно, и все.
- Вот эта?
Вова полез в карман, вытащил руку и разжал ладошку. Маленькая позолоченная
подковка с двумя звеньями от разорванной цепочки лежала на ней,
как в уютном гнездышке.
- Эта. Где ты ее нашел?
Мальчуган снова сжал ладошку, подковка исчезла.
- Там нашел. Рядом с... Ну, с тем человеком. Я думал, она ничья. Взял
на счастье. Все говорят, что подкова счастье приносит.
Коротков оценил ту деликатность, с которой Вова Молянов избежал неприятных
слов вроде "покойник", "мертвец", "труп". Он услышал, запомнил и
повторил то выражение, которое только что употребил сам Юрий. "Тот человек".
- Ну и как, принесла она тебе удачу?
- Не знаю. У меня и до этого все было в порядке.
- Что ж, будем надеяться, что без нее дела у тебя хуже не пойдут. В
конце концов, ты ведь мужчина, должен уметь справляться собственными силами.
Верно?
Мальчик поднял на Короткова глаза, ставшие бездонными и огромными.
- Вы ее заберете?
- Да, Вова. Я должен это сделать. Я понимаю, ты привык к ней, она тебе
дорога. Но я должен. Пойми меня. И не сердись.
Маленький кулачок сжался еще крепче. По круглой нежной щеке скатилась
предательская слеза.
- А если я не отдам?
Действительно, а если он не отдаст? Силой отнимать, что ли? С ребенком
драться? Взывать к его гражданскому сознанию? Пугать традиционными
милицейскими страшилками? Бред.
- Я очень тебя прошу, Володя, - тихо сказал Коротков, положив руку на
его плечо. - Ты взрослый парень, ты сам должен понимать, как это важно.
Я знаю, как больно и трудно расставаться с любимой вещью, к которой привык.
В жизни вообще много такого, что больно и трудно, но через это приходится
проходить. Только у маленьких детей все легко, просто и весело.
А ты уже не маленький, и тебе придется привыкать к утратам. Может быть,
эта - первая, но, честное слово" не последняя, и надо учиться переносить
это с достоинством и мужеством. Ты сумеешь. Я уверен, что ты сумеешь
справиться с этим.
В школьном буфете стояли шум, гам и визг, но вокруг стола, за которым
сидели двое мальчишек и двое взрослых, казалось, кто-то воздвиг стеклянный
колпак, не пропускающий ни звука. Все четверо молчали, и мир затих,
ожидая, когда одиннадцатилетний ребенок примет первое в своей жизни
трудное решение, добровольно расставаясь с маленькой позолоченной подковкой,
которую он целых три месяца носил "на счастье".
Маленький кулачок медленно разжался. Коротков хотел было просто взять
подковку и сунуть в карман, но вовремя спохватился. Нельзя небрежно обращаться
с тем, что так дорого мальчику. Он достал полиэтиленовый пакетик,
осторожно положил в него подковку, пакетик так же аккуратно засунул
в конверт, заклеил его и после этого положил в бумажник. Внезапно Вова
сорвался с места и выскочил из буфета. Гена Федотов продолжал сидеть неподвижно,
не говоря ни слова.
Оперативники встали.
- Твой товарищ - настоящий мужчина, - очень серьезно сказал Селуянов.
- Так ему и передай. Он может гордиться собой. И не оставляй его одного,
ему сейчас тяжело, и ты должен как друг его поддержать.
Гена молча кивнул, но с места не сдвинулся.
Юра и Николай быстро уходили подальше от школы. Обоим казалось, что
детское горе от первой утраты висит в воздухе и виновники этого горя -
они сами.
- Черт, как все-таки тяжело с детьми, - в сердцах бросил Коротков,
когда они отошли на два квартала. - Ведь понимаешь, что ерунда, никакой
трагедии, подумаешь, подковка какая-то несчастная, а для пацана такое
горе, что сердце разрывается. Хоть смейся, хоть плачь.
- И знаешь, что при этом самое смешное? - подхватил Коля. - Бовина
мама больше всего боялась, что его травмируют разговоры о трупе, который
он нашел. А он и глазом не моргнул. Он еще не понимает, что такое смерть
и как это страшно. А из-за подковки расплакался. Вот где для него настоящая
травма. У меня такое чувство, будто мы ребенка обокрали.
- Ладно, хватит о грустном. Давай будем радоваться тому, что нам сегодня
сказочно повезло. Подковку нашли с первого же захода. Такая удача
редко бывает. По нашему сыщицкому счастью, если мы ищем в нескольких
местах, то находим всегда в последнем. Куда двигаемся?
- К Черкасову. Покажем ему подковку, а то вдруг окажется, что она
вовсе не от его булавки. Слушай, - вдруг спохватился Селуянов, - а мы в
ту сторону идем? Мы же машину возле дома Молянова оставили. По-моему,
нам надо было от школы поворачивать направо.
- Да? - удивился Коротков. - А мы куда свернули?
- Налево.
- И как это нас угораздило?
- От расстройства, наверное. Не могу видеть детские слезы.
- И я не могу, - вздохнул Юра. - И какая сволочь придумала, что милиционеры
в силу своей работы делаются черствыми? По-моему, как раз наоборот.
Наверное, к старости я стану совсем сентиментальным. Давай попробуем
дворами пройти...
Перед Михаилом Черкасовым лежала внушительная стопка фотографий всех
взрослых обитателей коттеджного городка "Мечта".
- Михаил Ефимович, тот человек, который хочет устроить вам кучу неприятностей,
каким-то образом связан с "Мечтой". Или живет там, или просто
бывает. Я хочу, чтобы вы внимательно посмотрели фотографии всех, кто
там живет. Может быть, вы кого-то из этих людей знаете.
- Я не совсем понимаю, - растерянно ответил Черкасов. - Почему я должен
их знать?
- Потому что человек не может хотеть вам зла ни с того ни с сего. Он
что-то имеет против вас, а это значит, что вы скорее всего лично с ним
знакомы. Конечно, я допускаю, что он может мстить вам за что-то и при
этом вы никогда с ним не встречались, но такие случаи крайне редки. Давайте
начнем с самого простого: вы с ним знакомы, может быть, раньше были
знакомы, но давно не виделись. Посмотрите, пожалуйста, внимательно.
Подковку Черкасов узнал с первого взгляда. И оперативники еще раз
убедились в том, что к восьми трупам он не имеет никакого отношения. Если
бы имел, история с подковкой вообще не выплыла бы никогда. Он просто
"не обнаружил" бы отсутствия подвески на галстучной булавке.
Михаил Ефимович старательно перебрал около шести десятков фотографий,
подолгу всматривался в лица.
- Нет. Я никого из них не знаю. Никогда не встречался.
- Вы совершенно уверены? Не ошибаетесь?
- Совершенно уверен. А вы мою фотографию им показывали?
- Показывали, - удрученно от
...Закладка в соц.сетях
