Жанр: Электронное издание
Nastya05
... и в кусты.
Только я одна боюсь ехать. Я за границей ни разу не была, языка не знаю
и вообще... Поехали, а?
Предложение было заманчивым, но уж очень необычным. Ехать с малознакомой,
хоть и с виду симпатичной, девицей, да еще за ее деньги? Вляпаешься
еще в какую-нибудь историю, костей потом не соберешь.
- А деньги у тебя откуда? - стала допытываться осторожная и подозрительная
Кобра.
- Не бойся, не ворованные, - цинично усмехнулась Юля. - Мамочка даст.
- О, у нас богатенькая мамочка? - удивленно протянула Оксана.
Вульгарная Юлечка ну никак не тянула на дочку богатенькой мамочки. Да,
капризная, да, балованная, но детство, проведенное в нищете, никуда не
спрячешь, его даже сквозь дорогое платье и барские замашки видно, а глаз
у Кобры наметанный.
Но как бы там ни было, ехать с Юлей на Средиземное море она согласилась.
Поездку девушки запланировали на май. Море, правда, еще будет холодноватое,
но солнышко - в самый раз, загар будет изумительный, а поплавать
можно и в бассейне.
Собираясь домой, Инна Литвинова с ужасом думала о том, как будет
объяснять Юлечке, что поездка на море откладывается. Только что ей сказали,
что работу над "левым" заказом придется приостановить. Из-за этого
дурацкого пожара, в котором сгорело дело Гриши Войтовича, в Институте
постоянно крутятся работники милиции. Приспичило им выяснить, кто ходатайствовал,
чтобы Гришу выпустили домой якобы для завершения работы над
важным проектом! Никто в Институте, кроме самой Инны, не знает, что это
было за ходатайство и что это был за проект, и теперь милиционеры затребовали
себе планы научно-исследовательской работы и смотрят, над чем в
последнее время работал Войтович. Это уже опасно. Но только два человека
во всем Институте знают о том, что это опасно. Одна из них - Инна Федоровна
Литвинова.
По дороге из Института домой она заходила в магазины, чтобы поискать
что-нибудь изысканное для Юлечки. Может быть, вкусная необычная еда
смягчит ее, когда придется завести разговор о поездке к морю. Уже возле
самого подъезда Инна посмотрела на часы и прикинула, где сейчас может
находиться ее белокожее рыжеволосое сокровище. Если дома, то позвонить
вряд ли удастся, а звонить надо. Пусть они помогут. Инна решительно зашла
в будку телефона-автомата.
- Работа над прибором приостановлена, - сообщила она, когда трубку на
другом конце сняли.
- Почему?
- Из-за милиции. Они хотят докопаться, почему Войтовича отпустили домой
и кто за него ходатайствовал.
- Я надеюсь, вы им не сказали, что это сделали мы?
- Разумеется, нет. Но они будут торчать в Институте, пока не получат
ответы на свои вопросы. На весь этот период работы будут свернуты, и завершение
откладывается на неопределенные сроки. Послушайте, в Институте
действительно никто не знает, в чем тут дело, и милиция еще долго не выяснит
то, что хочет выяснить. Это значит, что мы еще долго не сможем
вернуться к работе над проектом. Вы должны что-то предпринять.
- Почему вас это так беспокоит, Инна Федоровна? У вас проблемы?
- Мне нужны деньги. Срочно. И много. Я не могу ждать, пока история с
Войтовичем рассосется сама собой.
- Кто из работников милиции, на ваш взгляд, наиболее опасен?
- Их трое. Двое мужчин и одна женщина. Мне лично более опасным кажется
Коротков Юрий Викторович. Но мне сегодня дали понять, что опасаться
следует женщины. Ее фамилия Каменская. Имени не знаю, я с ней ни разу не
разговаривала.
- А что, вам лично эта Каменская не кажется опасной?
- Я же сказала, я с ней ни разу не разговаривала, поэтому у меня нет
своего мнения. Но она в Институте не появляется, по крайней мере в последнее
время я ее не видела. А двое мужчин приходят постоянно.
- Хорошо, Инна Федоровна, не беспокойтесь. Мы разберемся и сделаем
все, что сможем. Спасибо, что предупредили.
Инна вышла из телефонной будки и поплелась домой. Впервые с тех пор,
как у нее появилась Юля, она возвращалась к себе неохотно.
Юля была дома и, как обычно, валялась в постели.
- Ты не забыла, что обещала послать меня на море? - заявила она, как
только Инна переступила порог квартиры. - Я еду в мае. Я уже все узнала
в турагентстве. В течение двух недель нужно сдать в посольство анкету и
паспорт, а не позже середины марта внести деньги за путевку и билеты.
Это будет стоить две тысячи восемьсот долларов. И еще пятьсот можно везти
с собой на расходы. Дашь?
- Так много? - оторопела Инна. - Я думала, вся поездка обойдется максимум
тысячи в полторы. Что за место ты выбрала, почему оно такое дорогое?
- Место хорошее, - резко ответила Юля. - А если тебе денег жалко, ты
так и скажи. А то морочишь мне голову, я надеюсь, планы строю, а ты...
Она чуть не плакала от злости.
- Что ты, что ты, - переполошилась Инна. - Мне для тебя никаких денег
не жалко. Но видишь ли, котенок, я не уверена, что смогу получить эти
деньги к середине марта. Возникли некоторые сложности...
- Но ты же обещала! - Юля расплакалась.
- Юлечка, милая, не все получается так, как хочется. Ну послушай меня,
девочка, деньги будут, будут обязательно, но, может быть, чуть позже.
А что, если ты поедешь осенью, а? Осенью еще лучше, море теплое, как
парное молоко...
Но Юля ее не слушала. Она сотрясалась в отчаянном горьком плаче и колотила
кулачками по одеялу.
- Ты обещала! Я так надеялась! Я планировала! Ты нарочно это подстроила,
ты просто не хочешь, чтобы я уезжала. Ты все делаешь мне назло,
назло, назло!
Инна молча сидела на краю постели ссутулившись и обхватив голову руками.
Все, что угодно, только не слышать, как рыдает Юлечка. Нужно раздобыть
эти деньги во что бы то ни стало. Если для этого нужно кого-нибудь
убить, она и на это готова. Только бы Юля не сердилась. Только бы
Юля ее не бросила. Иначе - снова одиночество на долгие годы. Иначе -
снова унизительное чувство неудовлетворенности, от которого просыпаешься
по ночам и сама себе противна. И снова случайные знакомые, которых так
трудно найти и которые зачастую оставляют у Инны чувство омерзения, потому
что не понимают и не чувствуют всю прелесть женской любви, а просто
притворяются, чтобы заработать немного денег. А ей, Инне, нужна постоянная
женщина, которая не только делила бы с ней постель, но о которой
можно было бы заботиться как о близком, родном человеке. Как о Юлечке...
Поговорив по телефону с Инной Литвиновой, Игорь Супрун задумчиво откинулся
в кресле. Литвиновой срочно нужны деньги - это ее проблема.
Но им нужен прибор. И тоже срочно. И обязательно без огласки. Солдаты
не хотят воевать, чувство патриотизма давно смято и выброшено, как ненужная
бумажка. Они не понимают, ради чего должны проливать свою кровь.
И у государства нет денег, чтобы платить молодым парням за участие в
боевых действиях. Платить столько, сколько нужно, чтобы у них появился
интерес к войне. Нет интереса. Нет патриотизма. Ничего нет.
Поэтому нужен прибор.
А какие-то ушлые менты мешают.
Супрун снял трубку внутреннего телефона.
- Бойцова ко мне, - коротко бросил он.
В ожидании вызванного им подчиненного Супрун привычно смотрел на картину.
Экзотические цветы на длинных стеблях в высокой стеклянной вазе.
Что такого в этой незатейливой картине? Почему она так успокаивает его?
Вадим Бойцов вошел почти неслышно. Это был среднего роста стройный
человек лет тридцати с умным интеллигентным лицом и холодными серыми
глазами. Исполнительный и жестокий. Образованный и хладнокровный. Супрун
доверял ему больше, чем всем остальным.
- Меня интересуют два человека, они работают в уголовном розыске, на
Петровке. Коротков и Каменская. Я хочу знать о них все. И как можно
быстрее.
В столовой Института было жарко и шумно, специальный небольшой зал
для руководства был временно закрыт на ремонт, и директор вынужден был
обедать в общем зале. От одного только неистребимого общепитовского запаха
его мутило, и он с трудом сдерживал раздражение, безуспешно пытаясь
разрезать жесткое мясо тупым ножом.
Вместе с ним за обеденным столом сидел Вячеслав Егорович Гусев, ученый
секретарь Института. Вообще-то он почти никогда не обедал на работе,
но в последнее время совместное посещение столовой стало одной из немногих
возможностей поговорить с директором наедине. У Альхименко была
странная манера не держать людей в приемной, поэтому всех, кто к нему
приходил, кроме, конечно, посторонних визитеров, секретарша безропотно
пропускала к руководству, из-за чего очередь скапливалась в самом кабинете,
и при каждой беседе неизменно присутствовало два-три человека.
- Николай Николаевич, - начал Гусев, - мы до сих пор не утвердили
план научно-исследовательской работы на текущий год.
- В чем задержка? - поднял голову Альхименко.
- К нам поступило несколько официальных запросов с просьбой включить
в план конкретные разработки. Я разослал копии во все лаборатории с указанием
представить предложения к 1 февраля. До сих пор я не получил ни
одного ответа. Лаборатории не хотят брать на себя дополнительную нагрузку,
они и так много всего напланировали на этот год. И я, честно говоря,
их понимаю. Была б моя воля, я бы эти запросы не удовлетворял. Мы из года
в год беремся включать в план НИР заказные темы, а в итоге собственные
фундаментальные разработки так и умирают, не родившись. Я хотел это
с вами обсудить. Меня как ученого секретаря очень беспокоит, что Институт
теряет свое научное лицо. Вы посмотрите, что происходит! Лысаков до
сих пор не может закончить докторскую диссертацию, мы переносим ее из
года в год, а у него просто нет времени посидеть и подумать. Он дважды
обращался по поводу предоставления ему отпуска для завершения работы над
диссертацией, и мы дважды ему отказывали, потому что он был плотно задействован
в заказной тематике, под которую Институт получает большие
деньги. Я понимаю, Николай Николаевич, мы бедны и эти деньги для нас
большое подспорье, мы на них закупаем оборудование и выплачиваем премии,
но ведь кончится все тем, что у нас не останется ни одного доктора наук.
В прошлом году на пенсию ушли четыре доктора, в этом году собираются
уходить еще трое, а молодые ученые не могут защититься, потому что тащат
на себе фактически весь бюджет Института. Да если на то пошло, у нас и
кандидатов наук скоро не останется. Все пашут, как волы, а диссертацией
и не пахнет.
- Ваша речь получилась весьма пламенной, - сухо ответил Альхименко. -
Можете считать, что вы меня убедили в бедственном положении Института. У
вас есть конкретные предложения, или я могу расценивать ваше выступление
как плач в директорскую жилетку?
- Николай Николаевич, Институт может обратиться в Министерство науки
с просьбой об увеличении штатной численности. Если нам дадут дополнительные
штаты, мы наберем толковых ребят, выпускников вузов, и разгрузим
хоть немного тех, кто не может закончить диссертации.
- Вы так уверены, что мы сможем набрать людей на наши смешные зарплаты?
- Даже если нет, мы оформим тем, кто у нас работает, дополнительные
полставки. Надо же стимулировать людей, Николай Николаевич! Иначе нам
никогда не выбраться из той дыры, в которой мы оказались. Работы будет
все больше, а научных работников все меньше.
- Министерство не согласится, - бросил Альхименко, залпом допивая чай
с прозрачным ломтиком лимона.
- Ну почему же? - возразил Гусев. - Николай Адамович Томилин, по-моему,
прекрасно относится и к нашему Институту, и лично к вам. Он наш куратор,
прорабатывать вопрос поручат именно ему. Я уверен, что он пойдет
нам навстречу.
- А я не уверен.
- Все равно нужно попробовать, - продолжал настаивать ученый секретарь.
- Мы не должны сидеть сложа руки, видя, как рушится научный потенциал
Института. Я подготовлю письмо в министерство, хорошо?
- Нет, - категорически отрезал Альхименко. - Я не хочу ничем быть
обязанным Томилину. Никакого обращения в министерство не будет. Я разделяю
ваше беспокойство и подумаю, что можно сделать. Но только не через
Томилина.
Директор резко поднялся и пошел к выходу, даже не пожелав Гусеву приятного
аппетита. Впрочем, вежливость здесь вряд ли помогла бы: после неудачного
разговора с руководством аппетит у ученого секретаря совсем
пропал.
Константин Михайлович Ольшанский ворвался в свой кабинет и в ярости
хлопнул дверью. Он терпеть не мог, когда с ним разговаривали как с
мальчишкой. Прошли те времена, когда гласностью размахивали как знаменем
и позволяли себе требовать, чтобы на все вопросы давались четкие и понятные
ответы. Все возвращается на круги своя, снова появились секреты,
многозначительные умалчивания, слова о политической недальновидности и
необходимости поддерживать легитимную власть.
Только что он был у городского прокурора, пытался добиться от него
ответа: почему же всетаки Григория Войтовича освободили из-под стражи.
Следователь Бакланов ничего вразумительно пояснить не мог, поскольку голова
у него до последнего времени была занята исключительно проблемами
жилищного законодательства: в свободное от сна и еды время он подрабатывал
консультантом в фирме, занимающейся расселением коммунальных квартир,
покупкой и продажей жилья. Своими должностными обязанностями он
пренебрегал настолько, что даже не брал в голову всякие глупости типа
странных и неожиданных распоряжений руководства. Помнил только, что выпустили
Войтовича до того, как ему официально была избрана мера пресечения
в виде содержания под стражей. На тот момент он числился задержанным
и мог находиться в камере в течение трех суток, пока не будет принято
решение: арестовывать его или выпускать. Решение было - выпустить. Ну и
что тут такого? Мало ли почему руководство принимает такие решения.
- Да при чем тут руководство, - кипятился Ольшанский. - Вы же следователь,
вы обладаете процессуальной самостоятельностью, это должно было
быть ваше решение, а не руководства. Руководство только его утверждает
или не утверждает. Вы-то почему такое решение приняли?
- Ну, - Бакланов пожал плечами, - мне намекнули, я и принял. Дело
обычное, будто вы не знаете.
- Кто вам намекнул?
- Окружной прокурор.
- А он на кого ссылался? Ему кто намекнул?
- Городской.
И вот городской прокурор, тонко улыбаясь и строя увертливые фразы,
объяснил Ольшанскому, что есть вещи, которые обсуждать не принято, тем
более со следователями. А основания для решения были, и еще какие веские!
"Можете мне поверить, Константин Михайлович, были основания". Больше
ничего добиться не удалось, кроме туманных намеков на интересы страны
да на устное ходатайство заинтересованных органов. Какие интересы страны?
Какие заинтересованные органы? Молчание...
Ольшанский уселся за письменный стол, не сняв пальто и не включив
свет. На исходе сумрачного зимнего дня в кабинете было почти совсем темно.
Он думал о том, что справиться с прокурором можно, только нужно ли?
Есть рычаги, под воздействием которых он даст ответ об анонимных ходатаях,
но вопрос в том, надо ли их задействовать.
Не зажигая света, он протянул руку к телефону и, напряженно вглядываясь
в цифры и кнопки, набрал номер Каменской.
- Странно, что ходатайство было, а в Институте об этом не знают, вы
не находите? - спросила она.
- Нахожу, - согласился следователь. - И мне это не нравится. Либо
институтские деятели что-то скрывают, либо мы опять вляпались в какое-то
дерьмо, и головы нам с тобой не сносить. Так что, Каменская, будем рисковать
или в тину уйдем?
- В тину, в тину, - засмеялась Настя. - Нам с вами там самое место.
Главное, никто видеть не будет, чем мы там занимаемся.
- А не захлебнемся?
- Дыхательные трубки возьмем, чтобы не захлебнуться. Я вообще не сторонница
того, чтобы отбирать что-то силой. Если ваш дражайший прокурор
не хочет нам ничего говорить, не будем его заставлять. Золотой принцип,
сформулированный Булгаковым, помните? Никогда ничего не просите у тех,
кто сильнее вас. Сами предложат, еще и умолять будут, чтоб взяли.
- Золотые твои слова, Каменская, - улыбнулся следователь. - Мыслишь в
точности так же, как я. И чего мы с тобой столько времени ссорились, если
мы на самом деле так похожи? Не знаешь?
- Может, потому и ссорились, что похожи, - засмеялась она в ответ. -
Просто я на вас обижалась, потому что вы мне хамили.
- Ну извини. Но имей в виду, я и дальше буду хамить, у меня характер
такой, его уже не переделать. Но терпеть это не обязательно, можешь в
ответ огрызаться. Я-то не обидчивый, не бойся.
- Я не умею огрызаться, - вздохнула Настя. - Лучше вы постарайтесь со
мной быть повежливей.
- Тогда завтра доллар в три раза подешевеет. Каменская, не требуй от
меня невозможного. В Институте активность притормози, сведи ее до уровня
скучных обыденных мероприятий, проводимых от случая к случаю. Пусть не
забывают, что мы есть, но поводов для ответных действий пока не давай.
Мы должны стать для них чем-то вроде назойливой мухи: вроде и вреда от
нее никакого, она же не кусается, но и забыть о себе не дает, потому как
жужжит в самое ухо и периодически норовит сесть на нос, не из вредности,
а исключительно по глупости. Поняла?
- Угу, - промычала Настя.
- И еще вопрос. Деликатный, поэтому можешь не отвечать. Ты знаешь,
что дело Красниковых и дело Галактионова объединили и передали мне?
- Знаю.
- А что Лепешкин от этого решения чуть ли не в обмороке, ты тоже знаешь?
- Догадываюсь.
- И кто все это устроил? Гордеев?
Настя молчала. Она вовсе не собиралась рассказывать Ольшанскому про
папочку из сейфа Колобка.
- Понял, - так же невозмутимо сказал Константин Михайлович. - Ты не
баба, а кремень.
- Опять за свое?
- Все, все, не буду.
Поговорив со следователем, Настя занялась другими текущими делами,
которых накопилось немало. Ближе к концу дня она связалась с Коротковым
и Доценко, и они на скорую руку написали сценарий "жизни в тине". Картина
получилась неяркая, без впечатляющих эффектов, зато спокойная.
Человек Мерханова аж взвился от негодования, услышав, что работу над
прибором придется приостановить, да еще на неопределенное время.
- Мы не можем столько ждать! - возмущался он.
- Вам придется ждать, иначе вы вообще можете ничего не получить. Как
вы не понимаете, милиция проявляет интерес к нашим разработкам.
- Вы должны что-нибудь предпринять, - настаивал человек Мерханова.
- Я? - удивился его собеседник. - Я вам ничего не должен, кроме прибора.
И я не могу ничего предпринимать, я научный работник, а не руководитель
Министерства внутренних дел.
- А если мы уберем тех, кто вам мешает, вы возобновите работу?
- Разумеется. Только смотрите, чтобы не получилось еще хуже.
- Что вы имеете в виду? Почему должно получиться хуже?
- Потому что когда убирают милиционера, занимающегося конкретным делом,
всем становится понятно, что именно из-за этого дела его и убрали.
И тогда все начинают буквально землю рыть. Вот что я имею в виду.
- Не усложняйте. Мы займемся этим, чтобы вы могли спокойно работать
над прибором.
- В таком случае у меня есть условие.
- Какое условие?
- У меня должно быть абсолютно неоспоримое алиби. Если вы собираетесь
что-то предпринимать, то только в то время, когда я буду на людях, которые
смогут подтвердить, где и с кем я был в этот момент.
- Хорошо.
- Сейчас я посмотрю свое расписание. Так, первого марта в среду у нас
в Институте заседание Ученого совета, начало в пятнадцать часов. Две защиты
кандидатских и несколько текущих вопросов, это займет примерно три
с половиной часа. Дальше. Третьего марта, это будет пятница, мы чествуем
академика Минаева, ему исполняется шестьдесят лет. Сначала торжественное
заседание, потом банкет для всех научных сотрудников Института. Начало в
шестнадцать часов и, видимо, до глубокой ночи.
- А пораньше в вашем расписании ничего нет?
- Пораньше только завтра, но в очень ограниченное время, с девяти до
десяти вечера.
- Ладно, будем пробовать.
Вадим Бойцов справился с заданием на удивление быстро. Впрочем, этому
было свое объяснение: собирать сведения в полном объеме пришлось только
о майоре Короткове. Сведения же об Анастасии Каменской, как говорится,
сами приплыли в руки.
- Она собирается замуж, - с тонкой улыбкой сообщил он своему начальнику
Супруну. - И знаете, кто жених?
- Кто же?
- Профессор Чистяков из НИИ-34.
- Да ну? - удивился Супрун. - Тот самый?
- Именно. К нему давно присматривались, еще с тех пор, как он был подающим
надежды молодым аспирантом, тогда же и досье на него начали собирать.
Наша Каменская в этом досье фигурирует постоянно. Оказывается, они
знакомы с 1976 года. В школе вместе учились. По оперативным материалам
она все время проходит как его любовница.
- Очень интересно, - задумчиво протянул Супрун. - И что же, Чистяков
до этого ни разу не женился?
- Нет, так и ходит в холостяках.
- А Каменская? Тоже замужем не была?
- Нет.
- Надо же, столько лет вместе, а женятся только теперь. Что бы это
значило, как ты думаешь? Зачем им вступать в брак, если столько лет они
прекрасно жили без этого?
- Трудно сказать, Игорь Константинович. Может, она беременна или еще
что-нибудь.
- Вот-вот, еще что-нибудь. Присмотрись-ка к ним повнимательнее, может,
в этом "что-нибудь" вся соль и есть. На этом мы ее и зацепим, чтобы
не путалась под ногами.
Юрий Коротков рассеянно листал внушительных размеров план научно-исследовательской
работы Института за 1994 год. Разбираться в нем было
трудно, потому что большинство терминов и формулировок были Юре совершенно
непонятны. В плане его интересовали только те темы, в разработке
которых участвовал покойный Григорий Войтович. Ради какой же из них неизвестный
благодетель дошел до прокурорского начальства, чтобы Войтовича
отпустили домой? Поняв, что это была за разработка, можно было попытаться
найти и тех, кто в ней заинтересован, иными словами, тех самых
анонимных ходатаев.
Заведующий лабораторией Бороздин терпеливо ждал, когда настырный сыщик
удовлетворит свое научное любопытство.
- Войтович в декабре работал по шести темам. Одна была заказана Министерством
сельского хозяйства, еще одна - Министерством здравоохранения,
две - для Всероссийской телерадиокомпании, одна - для Физико-энергетического
института. Шестая тема была поисковой, у нее не было заказчика.
- А что значит "поисковая тема"? - заинтересовался Коротков.
- Это значит, что ученому пришла в голову какая-то идея, которая может
оказаться перспективной. А может и нет. Чтобы это понять, надо поизучать
проблему, поставить ряд экспериментов. Короче, попробовать ее на
вкус. Для этого в план включаются поисковые темы. Срок для них обычно
устанавливается месяцев шесть, реже - девять. Потом составляется научный
отчет и выносится на заседание Ученого совета Института. После обсуждения
принимается решение: тему закрыть или, наоборот, рекомендовать к
включению в план научно-исследовательской работы.
- Получается, что никаких сверхсекретных разработок в декабре у Войтовича
не было?
- Получается, что так, - подтвердил Бороздин.
- Так кто же мог за него ходатайствовать?
- Не представляю. Просто не представляю, - искренне ответил заведующий.
- Для такого ходатайства не было ни малейших оснований, за это я
могу поручиться. Знаете, Юрий Викторович, я вам очень сочувствую. Мало
того, что вы занимаетесь неблагодарной работой, восстанавливая материалы
сгоревшего дела, так вы еще вынуждены копаться в материи, которая от вас
весьма далека. Вы, наверное, умираете от скуки, читая наш план. Угадал?
- Угадали, - улыбнулся Коротков. - И Анастасию, как назло, у меня
отобрали. Все-таки она хорошая помощница, исполнительная, толковая. Я бы
на нее половину работы сбросил. А так несу свой тяжкий крест один.
- У вас отобрали помощницу? Почему?
- Другим тоже помогать надо, лишние руки всем нужны. Вы не обижайтесь,
Павел Николаевич, но дело Войтовича у нас, наверное, на двадцать
пятом месте. Я понимаю, история трагическая, и речь идет о вашем коллеге,
которого вы знали много лет, но... В Москве ежедневно совершается
десяток убийств, преступники находятся на свободе, и мы в первую очередь
занимаемся этими преступлениями. А Войтович ушел из жизни добровольно,
виновных нет, так что восстановлением документов мы занимаемся постольку-поскольку,
когда выпадает свободная минутка. Вы меня понимаете?
- Да-да, конечно. Вынужден с вами согласиться, как это ни прискорбно.
У вас и без нашего Войтовича проблем хватает. Кстати, Юрий Викторович, я
все забываю вас спросить: зачем ваша помощница проверяла у нас в Институте
условия хранения цианида? Разве это как-то связано с Войтовичем?
- Никоим образом. Дело в том, что в Москве в минувшем году было несколько
случаев умышленного отравления цианидом, и Следственный комитет
направил нам на Петровку разгромную справку о том, что кругом бардак и
не соблюдаются правила работы с ядовитыми и отравляющими веществами. Ну
а как реагирует начальство на такие бумаги, сами можете догадаться. Давай
теперь поголовно всех проверять, выявлять нарушения и сносить головы.
У нас ведь такая же бюрократия, как и всюду.
Коротков посмотрел на часы.
- Батюшки, уже рабочий день давно кончился, а я вас задерживаю. Извините,
Павел Николаевич.
- Ничего, ничего, - добродушно рассмеялся Бороздин. - Мне спешить некуда,
у меня семеро по лавкам не плачут. Пойдемте, я провожу вас до лифта,
мне нужно еще в лабораторный корпус заглянуть.
Расставшись с Коротковым, Павел Николаевич по стеклянной галерее прошел
в лабораторный корпус. Длинные коридоры были ярко освещены, но выходящие
в него двери были почти все закрыты и опечатаны. Бороздин миновал
длинную доску объявлений, на которой еженедельно вывешивались графики
работы лабораторий на разных установках, свернул за угол и толкнул незапертую
дверь. В большом помещ
...Закладка в соц.сетях
