Жанр: Электронное издание
Nastya05
...пасен, чем она думала. Он гораздо
более подл и гадок, чем даже сам Галактионов. И тогда становится понятным,
почему им пришлось встречаться еще раз. 22 декабря на квартире у
Шитовой Галактионов передал ему украденные дела. По идее тогда же должна
была быть произведена расплата наличными. Зачем им встречаться еще раз?
Настя полагала, что по какой-то причине 22 декабря деньги не были переданы
Галактионову, но, честно говоря, причину эту придумать не могла.
Авантюрист и мошенник Санька Вист ни за что не отдал бы дела, если бы не
получил денег. Привыкший играть на доверчивости других, сам он старался
оплошностей не допускать. А если предположить, что, забрав дела и отдав
деньги, будущий убийца попросил Галактионова еще об одной услуге? Например,
достать ему цианид. И этим же цианидом он и отравит его при следующей
встрече. Попадется следователь поглупее - за самоубийство сойдет.
Цианид-то доставали по просьбе самого покойного. И ампула - вот она,
стоит, никуда не делась. А не сойдет за самоубийство, и не надо, не
очень-то и хотелось. Ищите убийцу. Ветра в поле...
Она очнулась от явственного запаха подгоревшего хлеба. Черт возьми,
даже такую простую еду она не может толком приготовить!
Снимая со сковороды гренки и наливая в большую чашку крепкий ароматный
кофе, Настя Каменская в который уже раз подумала, как правильно она
поступила, согласившись наконец выйти замуж за Чистякова. С ним спокойно,
с ним уютно и надежно, с ним не страшно. И у него ничего не пригорает.
Настя изъерзалась от нетерпения, ожидая звонка следователя Ольшанского.
А вдруг Сетунов с пьяных глаз не помнит, что вчера приходили из милиции
и оставили ему повестку? А вдруг он ее потерял и не знает, куда и
к кому идти? А вдруг он до сих пор не протрезвел? Она с самого утра несколько
раз звонила Сетунову домой, но трубку никто не снимал.
Ольшанский позвонил около двенадцати.
- Слушай, Каменская, что за алкаша ты мне прислала? - послышался в
трубке его тенорок. - От него такой выхлоп, что у меня стекла в очках
запотели. Но он признался в том, что доставал Галактионову цианид. Две
ампулы. Ты молодец, додумалась. Как тебе в голову-то пришло такое?
- Не знаю, - радостно засмеялась она, - наверное, от безвыходности.
Раз не получается найти связь между ядом и убийцей, можно попробовать
найти связь между ядом и жертвой. Мысль, вообще-то, не очень свежая, в
мировой литературе ею хорошо попользовались.
- Ну, ты идиота-то невежественного из меня не делай, не надо, - заявил
Константин Михайлович в обычной своей хамской манере. - Я книжек не
меньше тебя прочитал. Случаев, когда преступник пользовался препаратом,
принадлежащим жертве, действительно много описано. Но чтобы попросить
жертву достать яд, а потом этим ядом ее отравить - это уж, знаешь... Все
равно что заставить человека самому себе могилу копать или петлю на веревке
вязать. То, что убийца Галактионова мог так поступить, его, конечно,
не украшает. Но ты-то, ты-то как до этого додумалась? Хрупкое существо,
глазки голубенькие, волосики беленькие, личико нежненькое, обидчивая,
как мимоза, ты же у нас всех жалеешь и за всех переживаешь. Думаешь,
мне это не известно? Еще как известно. Так как же тебе, такой доброй
и хорошей, приходят в голову такие гадкие мысли и чудовищные предположения,
а? Чтобы до этого додуматься, надо обладать изощренным умом и
ненавидеть людей, а ты их любишь. Или не любишь, а только притворяешься?
- Константин Михайлович, вы напрасно стараетесь меня обидеть, - ответила
она, пытаясь говорить спокойно и с трудом сдерживая клокотавшую в
ней ярость. - Если вы поставили это своей целью, то давайте будем считать,
что вы ее достигли, и начнем наконец нормально работать. Я не люблю,
когда мужчины, даже если это следователи городской прокуратуры, обсуждают
мою внешность, да еще с употреблением уменьшительноласкательных
суффиксов. Я знаю, что вы меня не любите, вы терпеть меня не можете, но
вешаться от горя я не собираюсь. И поскольку ни вы, ни я в ближайшее исторически
обозримое время увольняться не собираемся, давайте возьмем себя
в руки, потому что нам все равно придется вместе работать, и не один
раз. Мы можем с вами как-то договориться и прийти к общему знаменателю,
или вы считаете, что это в принципе невозможно?
- Слушай, Каменская, ты, по-моему, совсем свихнулась на своем самолюбии,
- последовал невозмутимый ответ следователя. - Я же тебя хвалю, дурочка,
ты что, не поняла? Хвалю! Я же тебе сказал, что ты молодец. Чего
ты взъелась-то? Ну, язык у меня такой, могла бы и привыкнуть уже, не
первый месяц меня знаешь.
- А что вы со мной, как с ребенком... - голос ее неожиданно сорвался,
и она всхлипнула.
- Так ты ребенок и есть. У меня дочка старшая почти такая, как ты.
Тебе сколько? Лет двадцать семь? А мне сорок шесть, я тебе почти в отцы
гожусь. Так что напрасно ты обижаешься.
- Мне тридцать четыре. Тридцать пять скоро будет, - ответила она,
шмыгая носом.
- Ладно врать-то!
- Ей-крест, Константин Михайлович, хоть у кого спросите, все знают.
Хотите, паспорт привезу показать?
- Да ты выглядишь как пацанка. Эликсир молодости пьешь?
- Нет, голодаю и живу без забот. Ни семьи, ни детей, одна работа. Вот
и весь секрет.
- Ну, ты даешь, - искренне восхитился Ольшанский. - Ладно, прости,
если что не так. Давно хотел с тобой поговорить, даже через Доценко тебе
передавал, да ты как-то не реагировала на мои намеки. Мир?
- Мир, - облегченно вздохнула она. Слава Богу, хоть здесь уладилось.
Сетунов раздобыл для Галактионова две ампулы с цианидом. Интересно
знать, куда делась вторая? В квартире у Шитовой ее не было. Дома у Галактионова
и на его рабочем месте в банке яда тоже не нашли. Ну и где
он? Вопрос был чисто риторическим, потому что ответ был очевиден: вторая
ампула с цианидом осталась у убийцы. Как это у Бернарда Шоу? Кто шляпку
спер, тот и тетку пришил. У кого найдется ампула, тот и убийца.
Предсмертную записку Григория Войтовича читали четыре человека: его
мать, приехавшие по ее вызову врач и работник милиции, а также следователь
Олег Николаевич Бакланов. Миша Доценко рассудил, что лучше всего
текст письма должен помнить следователь, ибо он наверняка прочел его не
один раз. Начать нужно с него.
Но разговор со следователем прояснил не многое. Текст он помнил плохо,
уверял, что письмо было невнятное.
- Какое-то бессвязное бормотанье, - говорил он Мише. - Вроде, я виноват,
но я не виноват, и моя вина огромна, но это не моя вина... Что-то в
таком роде.
- Постарайтесь припомнить, откуда у вас возникло ощущение, что письмо
невнятное? - терпеливо спрашивал Доценко. - Может быть, в нем были пропущенные
слова и вам трудно было уловить смысл фразы?
- Вроде нет.
- Может быть, были незаконченные, оборванные на середине предложения?
- Нет, кажется, не было такого.
- Может быть, в письме были слова, которые вы не поняли? Специальные
термины, неизвестные вам названия?
- Да, кажется, что-то такое... Вот знаете, читал письмо, читал, а потом
вдруг возникло ощущение, что это ерунда какая-то. Все вроде понятно,
складно, а потом вдруг - раз! И ничего не понятно.
"Раз! - и ничего не понятно. Морду бы тебе набить как следует, чтобы
запомнил, что нужно делать, когда у тебя уголовные дела из кабинета пропадают.
Выходит, во второй половине, а может быть, и в самом конце
письма была какая-то хитрая фраза. Надо ее восстановить во что бы то ни
стало".
Следующей после Бакланова была мать Войтовича, которая после двух
случившихся подряд трагедий лежала в больнице. Эта еще недавно крепкая и
бодрая семидесятилетняя женщина теперь превратилась в развалину, с трудом
говорила и почти не вставала с постели. Мишу она встретила настороженно
и отчужденно.
- Зачем все это? - тихо сказала она. - Сгорело дело - и пускай. Гришеньку
этим не вернешь.
И Женечку не воскресишь.
Понадобилось много времени, чтобы успокоить старуху и уговорить вернуться
памятью в тот страшный день, когда она пришла домой из магазина и
нашла сына в петле.
- Знаете, что меня удивило? Вроде бы он руки на себя наложил от того,
что не смог пережить свой грех, убийство Женечки. Но в то же время в
письме не было ни слова раскаяния. Вину признавал, но не раскаивался.
Понимаете? И ни слова про грех, про кару, про покаяние. Только про вину.
Моя вина - не моя вина, виноват - не виноват... А в конце вообще что-то
непонятное написал про бесконечность.
- Что именно? - напрягся Миша. - Мария Даниловна, голубушка, пожалуйста,
вспомните, это очень важно!
- Нет, - она покачала головой. - Точно не вспомню, а врать не стану.
Что-то про вину и бесконечность.
С врачом и работником милиции, приезжавшими на квартиру к Войтовичу,
Миша разговаривал уже по-другому. Он посадил обоих перед собой и дал
каждому по листку бумаги.
- Пишите, что помните, - сказал он. - Даже если это просто отдельные
слова, а не связные фразы.
- А теперь поменяйтесь листочками и правьте то, что написал другой, -
скомандовал он, когда врач и милиционер набросали по нескольку слов.
Те снова углубились в работу. Вдруг врач поднял голову.
- Нет, не так было, - обратился он к милиционеру. - Там было написано
не "Я не виноват", а "Виноват не я". Я еще, помню, тогда подумал: а кто
же, если не ты.
- А какая разница? - недоуменно спросил милиционер.
- Разница есть, - пояснил Доценко. - Когда человек говорит: "Я не виноват",
он оправдывается. Когда он говорит: "Виноват не я", он подразумевает,
что виноват кто-то другой, и он знает, кто именно. Верно?
- Верно, - тут же согласился врач. - Мне так и показалось, когда я
читал записку. А вот тут еще, в конце, было что-то про корни... Никак не
вспомню.
- Точно! - вскинулся милиционер. - Корни нашей вины уходят в бесконечность.
Я еще подумал, надо же, бред какой.
- Вы уверены? Вы хорошо помните эти слова?
- Да-да, - подтвердил врач, - именно так и было написано. Знаете, как
раз из-за этой фразы и возникало ощущение невнятности. Сначала все последовательно:
виноват не я, но моя вина в том, что я это допустил. Примерно
так. А потом вдруг эта нелепая фраза про бесконечность.
- У вас нет никаких предположений, что она может означать? - на всякий
случай спросил Доценко.
- Нет, - ответили оба. - Совершенно нелепая фраза.
Он сидел на работе и просматривал результаты тестов. Что ж, работа
идет более чем удовлетворительно. Пожалуй, прибор будет готов даже
раньше, чем он обещал Мерханову. Надо будет чуть-чуть подправить вот эту
плату, усилить правый контур, на одну треть уменьшить площадь поверхности
А-6 и на одну восьмую прибавить в А-2. И, пожалуй, все. Не прибор -
конфетка получится. И размер хороший, в разобранном виде можно в "дипломате"
носить.
Как бы Мерханов не обманул. Прибор возьмет, а денег не даст. Как их
потом из него вытряхивать? Это сейчас, пока они в приборе заинтересованы,
только позвони - прибегут. А потом их днем с огнем не найдешь. Надо
бы продумать какую-нибудь хитрую комбинацию, подстраховаться, чтобы получить
деньги и не оказаться в дураках. Они ведь тоже могут начать выдуриваться,
мол, не будет денег, пока прибор не опробуем, может, ты нам
туфту подсунул. Придется ехать вместе с ними, проверять прибор в полевых
условиях. Но как поедешь? Можно ведь и обратно не вернуться. Кто он для
них? Неверный...
Или пригласить их представителя сюда, провести в Институт, показать
действие прибора в лабораторных условиях, деньги взять, а гостя с прибором
до выхода проводить. Так, конечно, спокойнее. Но в лабораторных условиях
эффект не такой наглядный. Товар надо показывать лицом. И лицо в
данном случае должно быть человеческое, а не кроличье-мышиное.
Он спохватился, что в задумчивости чертит на бумаге карандашом горизонтальную
восьмерку. Математический знак, означающий "бесконечность".
Расслабился, непростительно расслабился! Он скомкал листок и бросил его
в урну для бумаг. Вытер вмиг вспотевшие ладони, перевел дыхание. Чувство
было такое, будто едва не схватился за оголенный провод под током и
только чудом удержался.
Немного подумав, он достал скомканный листок из урны, положил в металлическую
пепельницу и поджег. Так будет спокойнее.
Глава восьмая
Воскресенье Настя решила посвятить освоению компьютерных программ,
которые можно будет использовать в работе. Леша принес ей программу для
работы с картой Москвы, и она с удовольствием принялась за дело.
Разложив перед собой статистические данные за весь предыдущий год, а
также собственные аналитические справки, которые она готовила для Гордеева
каждый месяц, Настя начала наносить на карту города точки в соответствии
с местами совершения убийств и изнасилований. Зеленые точки -
раскрытые преступления. Красные - нераскрытые.
Она увлеченно работала, разнося по высвеченной на дисплее карте Москвы
разноцветные точки. Точек становилось все больше, и у Насти начали
болеть глаза. Она решила сделать перерыв и сварить кофе.
Через полчаса она вновь подошла к включенному компьютеру и остановилась
как вкопанная. В правой части экрана, который соответствовал Восточному
округу Москвы, отчетливо виднелся зеленый эллипс, который составляли
точки, обозначающие места совершения раскрытых преступлений. Эллипс
был правильной формы и располагался в направлении с северо-востока
на юго-запад.
"Бред, - подумала она. - Плод воспаленного воображения. Просто у меня
от напряжения устали глаза, вот и мерещится черт знает что".
Она снова вышла на кухню и посидела, прикрыв глаза, еще несколько минут.
Потом опять подошла к компьютеру. Эллипс был на месте. Хуже того,
чуть выше, в том же направлении, ей привиделся еще один эллипс. На этот
раз это было светло-серое, соответствующее фону карты пространство, почти
не заполненное точками, ни красными, ни зелеными.
"Наверное, я наделала ошибок при вводе данных, - решила Настя. - Или
в машине завелся вирус. Хотя откуда ему взяться? Машина совершенно новая,
стоит у меня без году неделю, кроме меня, никто ею не пользуется".
Она включила проверку на вирус - все оказалось в порядке, компьютер
ничем не "болел".
Она стерла с карты все нанесенные точки и начала сначала. По два раза
перепроверяла каждый адрес, прежде чем нанести точку на карту. Через три
часа на территории Восточного округа снова появились два эллипса, зеленый
и светло-серый.
Они смыкались друг с другом острыми концами, образуя восьмерку с петлями
разной величины. Светлая петля была длиннее и шире, зеленая - короче
и уже.
"Этого не может быть. Мне это кажется", - решительно сказала себе
Настя, придумывая, чем можно объяснить загадочную восьмерку. Она достала
другую статистическую таблицу, где преступления были сгруппированы не на
раскрытые и нераскрытые, а по мотивам: бытовые, хулиганские, корыстные,
заказные, сексуальные. Вызвала на дисплей чистую карту и снова стала наносить
точки разных цветов. На этот раз цветов было пять. По мере того,
как нанесенных на карту точек становилось все больше, Настя с ужасом
убеждалась, что в Восточном округе снова появляется проклятая восьмерка.
На этот раз нижняя петля была преимущественно черно-фиолетовой, что соответствовало
хулиганским и бытовым убийствам, а верхняя - по-прежнему
светло-серая.
"Я схожу с ума. Мне нужно немедленно взять отпуск и отдохнуть. Много
спать и нормально питаться. И не думать о работе. Не хватало еще свихнуться
в тридцать пять лет и как раз накануне свадьбы".
День пролетел незаметно, было уже почти девять вечера. Настя выключила
компьютер, поужинала, минут двадцать простояла под горячим душем. Потом
выпила треть стакана мартини, который действовал на нее лучше всякого
снотворного, и легла в постель.
Среди ночи она проснулась, вылезла из-под одеяла и снова включила
компьютер. Восьмерка была на месте. Настя увеличила изображение, растянув
два сомкнутых разноцветных эллипса во весь экран, и посмотрела, на
какой улице находится точка пересечения петель. Это была улица, на которой
находился Институт.
Первым делом она нашла участкового. Это был начинающий полнеть капитан
лет сорока с редкими волосами и красными прожилками на носу.
- Да у нас и район-то - не приведи Господи, - жаловался он. - Жуткое
ПТУ, где нет ни одного нормального подростка, все употребляют наркотики,
пьют, воруют, дерутся. Школа тоже есть, общеобразовательная, и тоже не
подарок, дня не проходит, чтобы милицию не вызывали. То дети подерутся
между собой, то возле школы какогонибудь пацана поймают, чужого, и
изобьют. Как бес в них вселился. Никогда раньше такого не было. А в
семьях что творится - ужас! Мужья бьют жен, жены - детей, дети - стариков,
собак и кошек мучают. Куда мы все идем - не понимаю. Вроде и пить
народ меньше стал, и заработать есть где, откуда столько злобы в людях -
ума не приложу.
- Вы сказали, что раньше такого не было, - заметила Настя. - Это что,
недавно началось?
- Да где-то с полгодика, - объяснил словоохотливый участковый. - И
ведь что обидно, я раньше в соседнем муниципальном округе работал,
только в прошлом году сюда перевелся, так там - тишь да гладь. Прямо
пансион благородных девиц. Знал бы, ни за что переводиться не стал. Все
из-за пацана своего. Здесь английская спецшкола прямо рядом с отделением
милиции, я туда сына отдал, ну и перевелся сюда, чтобы по утрам его возить,
присматривать, если что... Сами понимаете.
- А там, где вы раньше работали, всегда спокойно было?
- В том-то и дело, что нет. Когда я переводился, что тут - что там,
всюду было одинаково. Я потому и подумал тогда, что мне без разницы, где
работать. Нагрузка примерно одинаковая. Кто ж знал, что все так переменится.
- Как вы думаете, почему? - спросила Настя, сама теряясь в догадках.
- Может быть, на вашей территории какая-нибудь преступная группировка
воду мутит? Поставляет ребятишкам наркотики, например.
- Нет, я бы знал, - покачал головой участковый. - Может, сделать с
ними ничего не смог бы, это точно, но знать - знал бы. Да и чего тут ловить-то
группировкам этим? Жилые массивы, ни тебе фирм, ни автосалонов,
ни банков. Гостиница, правда, хорошая, а так больше ничего и нет. У соседей
и то больше объектов, которые могли бы привлечь внимание, но у них
все тихо.
- Ничего не понимаю, - пожала плечами Настя. - Почему же у них так
спокойно, а на вашей территории так плохо? Должно же быть какое-то
объяснение.
- Наверное, - развел руками капитан. - Вы там, на Петровке, высоко
сидите, далеко глядите, вам и карты в руки.
Настя вернулась на работу расстроенная и уставшая. Восьмерка ей не
померещилась, но все равно не понятно, откуда она взялась. Неужели Институт?
Не эту ли восьмерку имел в виду несчастный Войтович, когда писал:
"Корни нашей вины уходят в бесконечность"? Горизонтальная восьмерка -
знак бесконечности...
- Виктор Алексеевич, у меня в голове полный сумбур. В этом Институте
что-то происходит. Мне нужен эксперт по антенно-фидерным устройствам.
- Стоп, стоп, не так быстро, - поморщился Гордеев. - Успокойся и давай
все с самого начала.
- Я хочу понять, не стоит ли на крыше Института какая-нибудь хитрая
антенна, которая в одну сторону направляет излучение волн, благотворно
влияющих на нервную систему, а в другую сторону идет что-то типа "обратной
петли" с совершенно противоположным эффектом. Обратная петля всегда
короче и более узкая, что мы и видим на карте. Видите, зона спокойствия
больше, зона интенсивных агрессивных проявлений - меньше. Но смыкаются
они как раз в том месте, где стоит этот чертов Институт. Очень похоже,
что разгадку всего, что происходило вокруг Войтовича, нужно искать
здесь.
- И как ты предполагаешь искать эту самую разгадку? - поинтересовался
Гордеев. В зубах его была зажата дужка очков, которую он по привычке
грыз в минуты раздумий, из-за чего речь его казалась шепелявой.
- Мне нужен человек, разбирающийся в электромагнитных излучениях и
хорошо знающий проблематику Института. Но это должен быть человек не из
Института.
- Почему? Ты что, подозреваешь всех сотрудников до единого?
- Конечно нет, но все равно...
- Я поищу. Что еще? Убийство Галактионова ты собираешься раскрывать,
или теперь у тебя новое хобби - физика волн?
- Когда я пойму, что происходит в Институте, я скажу вам, кто отравил
Галактионова.
- Ну-ну, - хмыкнул Колобок. - Не зарекайся.
Ночью он опять сидел в кабинете и смотрел фотографии. Он не желал
признаваться себе, что долго и страстно хотел Евгению Войтович. Разве
можно хотеть "вот это"? - иронично спрашивал он сам себя, глядя на
страшные раны на ее чудном теле. Разве можно хотеть женщину, о которой
написано: "Наружные половые органы развиты правильно. Окружность сомкнутого
(до введения термометра) заднего прохода не опачкана. Длинные трубчатые
кости конечностей на ощупь целы".
Он снова хотел сделать над собой усилие и избавиться навсегда от своего
"доказательства". И снова понял, что не может. Ему нужны эти протоколы
и фотографии как подтверждение его правоты. Их никто не найдет, пока
он жив. А после смерти ему будет все равно...
Осталось совсем немного, и он получит наконец деньги, которые сделают
его свободным. Он ни за что не уедет из России, это бессмысленно. Ему не
нужна заграница, ему не нужны комфорт и успех, лимузины и вилла с бассейном
и прислугой. Ему нужен дом, большой крепкий дом в лесу, и вездеход,
чтобы раз в неделю, а лучше - раз в месяц ездить за покупками. И
все. Больше ему ничего не нужно. Жить в глуши, никого не видеть, никого
не слышать. С женой развестись, оставить ей квартиру в Москве, пусть живет
как знает. Она и не расстроится, наоборот, будет, наверное, даже довольна,
оставаясь в трехкомнатной квартире. Она его не любит... Что? Как
он подумал? Не любит? Надо же, засмеялся он про себя, слишком долго думал
о Евгении, все ее слова вспоминал, вот и употребил машинально. Впрочем,
его жене, наверное, неведомо, что никакой любви нет, она тоже меряет
свою и его жизнь этими глупыми мифическими мерками. Уж сколько раз за
последний месяц он вот так встает по ночам и подолгу сидит в кабинете, и
ведь ни разу она не проснулась, не почувствовала, что его нет рядом.
Нет, она обрадуется, когда он предложит ей развестись и разъехаться. Он
ей не нужен. Как, впрочем, и она ему.
Он начал мечтать о доме, который построит в глухом лесу. Обязательно
из кирпича. Двухэтажный, с гаражом и сауной. С сухим подвалом, чтобы
хранить в нем продукты. С собственной котельной, чтобы было тепло. Нужны
будут большие деньги, чтобы провести туда электричество и телефонную
связь. Но денег должно хватить, если Мерханов не обманет.
Он возьмет с собой книги и своего Алмаза, шотландского сеттера, черного,
с рыжими лапами и трогательными рыжими кружочками над глазами. Алмаз
- единственное существо на свете, которое его не раздражает.
Для визита в Министерство науки Насте пришлось одеваться в соответствии
с требованиями приличий. Джинсы и свитер не годились ни в коем
случае. Она долго стояла перед открытым шкафом, прикидывая, что бы такое
надеть, что не стесняло бы движений, но выглядело строго и официально.
Наконец она остановила свой выбор на черных брюках и оливковом пиджаке с
черной отделкой. Этот костюм она купила осенью на деньги брата, который
хотел сделать ей подарок, но так ни разу его и не надела. И, видимо,
больше не наденет, только вот сегодня, и то ради министерства.
С Гордеевым она встретилась в вестибюле. Он заметно нервничал.
- Ты понимаешь, куда и зачем мы идем? - вопрошал он, пока они шли по
длинному, покрытому ковровой дорожкой коридору. - Мы идем к серьезному
человеку и собираемся предъявить серьезное обвинение Институту, который
он курирует. Без сильных доказательств в руках нам здесь делать нечего,
мы будем смешно выглядеть.
- Ну и пусть, - беззаботно отвечала Настя. - Пусть над нами посмеются,
зато мы получим ответы на наши вопросы и по крайней мере будем уверены,
что того кошмара, который я придумала, нет и в помине. По-моему,
это лучше, чем сомневаться. Нет?
- Нет, - резко ответил Колобок, отыскивая глазами нужную им дверь. -
Я, дорогая моя, уже не в том возрасте, чтобы выставлять себя на посмешище.
У нас, между прочим, свобода печати, и завтра в газетах может появиться
фельетон о том, какие безграмотные люди работают на Петровке и
охраняют покой доверчивых москвичей. Мол, в школе мы все плохо учились и
элементарного курса физики не знаем. Зато по литературе у всех были
сплошные пятерки и все дружно читают научную фантастику. Ты не забыла,
сколько мне лет?
- Скоро пятьдесят пять.
- Именно. И если ты, поганка мелкотравчатая, меня подставила, я тебе
голову отверну. Поняла?
- Поняла, Виктор Алексеевич. Голову отвернете.
- Нам сюда. Заходи.
В приемной сидела злобная девица с крысиным лицом. При виде Гордеева
и Насти она только слегка приподняла голову с прилизанными волосами и
уставилась на них, не говоря ни слова.
- Николай Адамович назначил нам на 10.30, - вежливо произнес Гордеев.
Девица молча поднялась и вошла в обитую красным дерматином дверь. Через
полминуты она вернулась и так же молча встала у открытой двери, держась
за ручку. Видимо, это означало приглашение войти.
Николай Адамович Томилин встретил гостей весьма радушно, усадил в
кресла, предложил чай или кофе. Гордеев от угощения отказался, а Настя
попросила кофе.
- Я внимательно вас слушаю, - борясь с астматической одышкой, сказал
Томилин. - Что могло привести такую очаровательную женщину в наше скучное
научное министерство?
- Николай Адамович, - начала она, - не было ли в Институте, который
вы курируете, научных разработок, направленных на создание излучения,
благотворно воздействующего на нервно-психическую сферу
...Закладка в соц.сетях
