Жанр: Электронное издание
Nastya05
...консультации на своей машине? Сегодня же поезжайте и
покопайтесь в этом. Никто, кроме этой женщины, не отметил в нем особой
доброты и бескорыстия. Может быть, она знала его лучше других? Может
быть, Галактионов был тайным благотворителем вроде Юрия Деточкина, надувал
крупных акул бизнеса и потихоньку переводил деньги на детские дома и
больницы. С его характером нужно разобраться как следует и на этой основе
выстроить свою версию, а пока будем работать с тем, что есть. Пойдем
дальше. С человеком из Института Галактионов встречается на квартире у
своей подруги, когда ее не бывает дома, то есть днем. Вероятно, первая
встреча состоялась где-то между 15 и 19 декабря, то есть через некоторое
время после самоубийства Войтовича и за несколько дней до кражи дел. Если
Галактионов взялся помочь, то ему нужно было время для разбега. Присмотреться
и так далее. 21 декабря он успешно осуществляет свое намерение
и 22 декабря встречается с человеком из Института все в той же квартире
Шитовой, очевидно, передавая ему дела и получая взамен оговоренное вознаграждение.
Или нет, не получая. Скорее всего гонорар он должен был получить
в другое время. К сожалению, Шитова почувствовала себя плохо и
вернулась с работы рано. Галактионов просит ее не входить к ним и не мешать,
у них серьезный разговор. Как события развивались дальше, мы знаем
из рассказа Шитовой. А через два дня Галактионов снова встречается со
своим знакомым. Этот раз стал последним. Человек из Института отравил
Галактионова, уничтожил свои следы в квартире и ушел. Если бы не его
случайная проговорка о сотруднице, которую с работы увезла "скорая помощь",
мы могли бы помахать ему ручкой и распроститься с надеждой хоть
когда-нибудь его найти. Шитова его практически не помнит и описать не
может. Это и понятно, она почти теряла сознание. Стало быть, мы теперь
понимаем, что все упирается в Войтовича, а убийцу Галактионова надо искать
в Институте.
- Все бы ничего, - критично заметил Юра. - Но связь Галактионова с
крадеными делами у тебя слабовато прописана. А так нормально.
- Вот мы и должны выяснить, мог ли Галактионов поступить так, как, я
предполагаю, он поступил. Миша, это - ваш кусок. А мы с Юрой займемся
Институтом. Будем искать в нем человека без примет.
- И без особенностей речи, - подсказал Коротков.
Компьютер все время "зависал", и Инна начала злиться. Сегодня она уже
два раза вызывала техников, но после их ухода капризная машина работала
от силы полчаса, а потом снова на экране появлялся ненавистный зеленый
квадрат. Она раздраженно выключила компьютер и пошла к заведующему лабораторией
выяснять, когда наконец в распределении техники будет наведен
хоть какой-то порядок.
Литвинова как фурия ворвалась в кабинет к заведующему, даже не обратив
внимания на посторонних.
- Павел Николаевич! - возмущенно начала она. - Сил моих больше нет
работать на "Истре", этой машине больше лет, чем мне. Все знают, что на
складе лежат шесть новых машин, почему их не распределяют по лабораториям?
- Знакомьтесь, - холодно произнес Бороздин. - Наш старший научный
сотрудник Литвинова Инна Федоровна. А это товарищи из милиции. По поводу
Войтовича.
- По... Как... - растерялась Литвинова. - Он же умер.
Только теперь она разглядела гостей своего начальника. Главным явно
был крепкий широкоплечий мужчина лет около сорока с открытым лицом и
смеющимися глазами. Рядом с ним сидела молодая женщина, совсем девчонка,
в джинсах и свитере, с длинными волосами, стянутыми на затылке в хвост.
Бесцветная, невзрачная, худенькая, хотя, кажется, высокая, лицо без косметики.
Несовременная какая-то, мелькнуло в голове у Инны, тут же вспомнившей
свою Юлечку, делавшую прическу у дорогих парикмахеров и проводящую
минут по сорок перед зеркалом за макияжем.
- Видите ли, Инна Федоровна, - обратился к ней мужчина из милиции, -
у нас случилось непредвиденное. В здании окружного Управления внутренних
дел возник пожар, правда, только на одном этаже, и его быстро потушили,
но сильно пострадал кабинет следователя Бакланова. Сгорело несколько
уголовных дел, в том числе и дело вашего покойного коллеги Григория Войтовича.
Мы сейчас пытаемся восстановить материалы дела, поэтому пришлось
снова побеспокоить ваш Институт. Вы уж не обессудьте, я понимаю, что мы
отрываем вас от работы, но тут уж так сложилось... - Он обезоруживающе
улыбнулся и развел руками. - Форс-мажорные обстоятельства.
- Да, конечно, - закивала она. - Я понимаю. От меня что-нибудь требуется?
- Только ответить на наши вопросы. Я надеюсь, что это не займет много
времени, тем более у вас, кажется, компьютер неисправен, - мужчина снова
улыбнулся, на этот раз лукаво. - Пока его чинят, мы с вами побеседуем,
если у вас нет возражений.
- Пойдемте, - сказала Инна, открывая дверь и выходя из кабинета Бороздина.
- Моя фамилия Коротков, - представился работник милиции, когда Инна
провела его в свою комнату и усадила за стол. - Зовут меня Юрий Викторович.
Итак, начнем?
- Пожалуйста, - Литвинова изобразила на лице внимание и готовность к
работе.
- Вы хорошо знали Григория Войтовича?
- Очень хорошо, - уверенно ответила она. - Мы работали вместе много
лет и в аспирантуре вместе учились.
- Тогда расскажите мне о его семейной жизни. Как он женился, как жил
с женой, не было ли у них конфликтов и так далее.
- Были, - сразу же откликнулась Литвинова. - Были у них конфликты, и
жестокие. Гриша никому об этом не рассказывал, только, может быть, мне,
потому что мы давно дружили. Он вообще-то был не особенно общителен, на
работе ни с кем не откровенничал. Но со мной делился.
- Из-за чего были конфликты?
- Трудно сказать, тут много всего намешано. - Она задумалась. - Женечка
была намного моложе, вы, наверное, знаете, а Гриша долго ходил в
холостяках, все искал свою принцессу. Когда он встретил Женю, то влюбился
без памяти, а уж коль он так долго ее ждал и выбирал, то у него и
требования к супруге были повышенные. Он страшно переживал, если ему казалось,
что Женя не соответствует "идеальному стандарту". Но такое бывало
редко, она была очень славной. И очень красивой.
- Она любила мужа, как вы думаете?
- Безумно! - горячо воскликнула Инна, но тут же осеклась. - Впрочем,
знаете, чужая душа - потемки, может...
- Продолжайте, пожалуйста, - подбодрил ее Коротков.
Инна замялась. "Дура, - мысленно обругала она себя. - Черт тебя за
язык тянет. Раз Гриша ее убил, значит, что-то было. И это что-то должно
быть вполне осязаемым, конкретным, таким, чтобы для милиционера звучало
убедительно. Ревность, деньги, что угодно, но простое и понятное".
- Понимаете, Женя была настоящей красавицей и работала на телевидении,
снималась в рекламных роликах. Конечно, вокруг нее крутились мужчины,
ухаживали. Поклонников было много, а она ведь молодая, ей веселья
хотелось, флирта, кокетства. Это можно понять, и я ее ни в коей мере не
осуждала и даже Гришу пыталась убедить, что не нужно на это реагировать
так болезненно. Но он меня не слушал.
- Значит, вы полагаете, что поводом для убийства была ревность?
- Я думаю, да.
- Скажите, Инна Федоровна, вы не замечали в последнее время перемен в
характере Войтовича? Может быть, у него появились провалы памяти, рассеянность,
раздражительность?
- Да-да, вы совершенно правы, Гриша действительно стал более... агрессивным,
что ли.
- И в чем это проявлялось? Он конфликтовал с сотрудниками?
- Нет, это видела, наверное, только я.
- Каким образом так получалось?
- Это проявлялось, когда он говорил о Женечке. Такая, знаете, ненависть
в глазах появлялась, голос дрожит от ярости, руки трясутся. Мне
прямо не по себе становилось. А с коллегами он всегда был мягким и корректным,
ни разу голос ни на кого не повысил.
- А забывчивость, рассеянность? Не замечали?
- Нет, не замечала, врать не стану.
- И еще вопрос, Инна Федоровна. Вы все это рассказывали следователю
Бакланову?
- Олегу Николаевичу? Нет, не рассказывала.
- Я могу узнать, почему?
Литвинова снова замялась. "Почему, почему, - зло подумала она. - Потому
что Гриша тогда еще был жив и сразу же сказал бы, что это неправда.
А сейчас уже не скажет".
- Видите ли... Это сейчас, когда Гриша покончил с собой, я верю, что
он убил Женечку. А тогда не верила. Не хотела верить. Я столько лет его
знала, мы дружили... Мне хотелось его выгородить. Я признаю, что была не
права, и прошу у вас прощения.
- Ну, это вы у Бакланова прощения просить должны, а не у меня. Ложные
показания - это нехорошо, Инна Федоровна, это дело подсудное. Знаете об
этом?
Литвинова покаянно вздохнула.
- Но я ведь никому этим не навредила, правда? Если бы из-за моих показаний
осудили невиновного или оправдали преступника - тогда, конечно,
меня надо судить. А так... Гриша сам себе вынес приговор.
- Да, чуть не забыл, - спохватился Коротков. - Вы не помните, над каким
проектом работал Войтович, когда все это случилось?
Это был удар ниже пояса. Коротков смотрел на нее спокойными ясными
глазами, а она говорила ему какие-то ученые слова, называла пункты институтского
плана работы и чувствовала, как внутри у нее все онемело от
ужаса.
Пока Коротков опрашивал сотрудников лаборатории, в которой работал
Григорий Войтович, Настя Каменская сидела в отделе кадров Института и
смотрела личные дела сотрудников. Она отобрала сначала всех мужчин, потом
отделила тех, кому было от сорока до пятидесяти пяти лет. Шитова определила
возраст таинственного гостя между сорока пятью и пятьюдесятью
годами, но осторожная Настя на всякий случай расширила возрастные рамки,
прибавив по пять лет к нижней и верхней границе. Мало ли, как может выглядеть
человек, если он следит за собой или, наоборот, болеет или ведет
нездоровый образ жизни. И потом, Шитова - свидетель не особо надежный,
если учесть, в каком она тогда была состоянии.
Из тех, кому было от сорока до пятидесяти пяти, пришлось делать выбор,
опираясь на имеющиеся в личном деле фотографии. Яркие брюнеты и седовласые
ученые мужи - в сторону. Лысые и те, чье лицо никак нельзя назвать
"среднеевропейским", - туда же. В отдельную стопочку она отложила
мужчин с усами или бородой: фотографии сделаны не вчера, а сейчас эти
люди вполне могут оказаться гладко выбритыми. В другую стопочку попали
те, кто родился и вырос не в центральной России. У таких людей довольно
часто встречается акцент, характерное "оканье" или "хыканье", хотя
опять-таки, за долгие годы жизни в Москве он мог и исчезнуть. Их, как и
усатых-бородатых, тоже надо проверить. Наконец, остались те, кого Настя
условно назвала "чистыми типами": среднерусые, без ярких примет, коренные
москвичи или питерцы, без растительности на лице.
Она попросила устроить так, чтобы какая-нибудь общительная лаборантка
провела ее по Институту, останавливаясь по пути с каждым встречным-поперечным
и невинно болтая на заранее "заказанные" Настей темы. Они шли по
длинным коридорам, запутанным переходам между корпусами, спускались в
подвал, взлетали на лифте на последний этаж, где полюбовались на сплошные
металлические двери с солидными замками, закрывающие входы на лестницы,
с которых можно было попасть на крышу. На крыше, как пояснила лаборантка,
находятся многочисленные специальные устройства "по профилю
Института", без которых невозможно вести научную работу.
Под конец прогулки ноги у Насти гудели, спина разламывалась и она
мечтала только о том, чтобы лечь. Зато узнать удалось много полезного.
Из мужчин, носящих усы, внешность не изменил ни один, они так и продолжают
ходить с усами, зато среди бородачей побрились двое. Один из них,
как оказалось, в начале декабря сломал ногу и до сих пор лежал в гипсе,
второй немедленно был переведен Настей в группу "чистых типов". Из сотрудников,
предположительно имеющих хотя бы небольшой акцент или особенности
произношения, которые могло бы заметить ухо московского жителя, ее
внимание привлекли двое, один был уроженцем Орла, другой - Рязани, а в
этих регионах, как принято считать, население говорит на очень правильном
русском языке. Предположение полностью подтвердилось, и эти двое
также перекочевали в группу "чистых". Наконец, среди тех, кто первоначально
образовал вышеуказанную группу, Настя забраковала троих. Один из
них безбожно картавил, имея трудности по меньшей мере с половиной согласных,
существующих в алфавите. Второй довольно заметно заикался. Третий
весь декабрь был за границей на стажировке.
Настя вернулась в отдел кадров, произвела некоторые перемещения папок
с личными делами из стопки в стопку и оглядела результаты своих изысканий.
Кандидатов в подозреваемые осталось пятеро.
Директор Института Альхименко, доктор технических наук, профессор.
Ученый секретарь Института Гусев, кандидат физико-математических наук,
доцент.
Заведующий лабораторией Бороздин, доктор технических наук, профессор.
Ведущий научный сотрудник Лысаков, кандидат медицинских наук.
Научный сотрудник Харламов, без ученой степени.
"Начнем с них, - решила Настя, доставая миниатюрный фотоаппарат. -
Покажем их Шитовой, а уж если не опознает, тогда займемся остальными".
Она быстро отщелкала десять кадров - по два на каждого кандидата в
подозреваемые, потом сделала кое-какие выписки, сдала дела работнику отдела
кадров и отправилась искать Короткова.
Литвинова мчалась домой, не чуя под собой ног. Сердце бешено колотилось,
она даже начала задыхаться, хотя обычно выдерживала и более быстрый
темп, а в молодости долго и успешно занималась спортом. Ворвавшись в
квартиру, она убедилась, что Юли нет дома, и кинулась к телефону.
- У нас в Институте милиция, - сообщила она, с трудом переводя дыхание
после быстрой ходьбы.
- По какому поводу? - осведомились у нее.
- Пока не по ЭТОМУ, но могут и до ЭТОГО добраться. Я делаю все, что в
моих силах, но...
- Как скоро вы закончите работу?
- Еще вчера я могла бы гарантировать вам, что через полтора месяца
все будет довелено до ума. Но теперь - не знаю. Не исключено, что работы
придется приостановить на неопределенное время. Или вообще свернуть.
- Нас это не устраивает, - ответили ей. - Работы должны быть закончены
и прибор должен попасть к заказчику. Ваше дело - проинформировать
нас, как только прибор покинет пределы Института. Остальное - наша забота.
Вы должны сделать все возможное и невозможное, чтобы милиция до него
не добралась. Это будет соответствующим образом оплачено.
- Сколько? - тут же спросила она, понемногу восстанавливая дыхание.
- Сорок процентов от первоначальной суммы.
- Не все в моей власти. Но все, что смогу, сделаю, - пообещала Инна.
Ей очень нужны были деньги. Много, много денег.
Мужчина, разговаривавший с Инной Литвиновой по телефону, положил
трубку и задумчиво посмотрел на висящую на стене картину. На ней был
изображен букет изящных экзотических цветов в высокой узкой стеклянной
вазе. Он любил смотреть на эту картину, она его почему-то успокаивала.
Как прав он был, когда настаивал на том, чтобы не выходить напрямую
на Институт! Словно чуял опасность. У него были свои люди в окружении
Мерханова, они-то и сообщили, что Мерханов ждет какой-то прибор.
Дальнейшее было делом высокопрофессиональной шпионской техники: узнать,
что за прибор, и откуда Мерханов собирается его получить, и даже сколько
он пообещал за него заплатить. Можно было действовать напрямую: перехватить
заказ, посулив еще большие деньги, или вообще просто приказать - и
сделают, куда денутся. Но зачем платить больше, когда можно заплатить
меньше? Детский вопрос. И потом, "светиться" тоже нельзя.
Ему нашли Инну, одну из тех, кто работал над прибором. Несчастная в
личной жизни, она остро нуждалась в деньгах, чтобы удержать возле себя
свою подружку-лесбиянку, единственный свет в окошке. Оказалось, что она
даже не подозревала о том, КАКОЙ прибор они делают. Ей предложили подхалтурить,
сделать из неучтенных материалов специальное антенно-фидерное
устройство и толкнуть за хорошие деньги заказчику - какой-то фирме, которой
такая антенна зачем-то позарез нужна. Ну, нужна и нужна, сделаем,
подумаешь, делов-то. Над прибором работают четыре человека, деньги получают
почти поровну. Почти - потому что тот, кто нашел заказчика и разработал
схему, чтобы учесть его пожелания, получит больше. Инна считала,
что это справедливо.
Так было на тот момент, когда они вышли на Литвинову. Ей объяснили,
для чего будет использоваться прибор, и она пришла в ужас. Но только в
первую минуту. Когда она услышала, сколько денег за это получит, то ужас
как-то быстро растаял. В ее задачу входило информировать их о ходе работы
над проектом и сообщить, когда она будет закончена. После этого они
отслеживают людей Мерханова, которые заберут прибор. Дальше все просто.
Небольшое усилие, правда, с применением огнестрельного оружия - и
прибор окажется у них. Инна получит свою долю из мерхановских денег и
еще то, что они ей заплатят. Это выйдет дешевле, чем перекупать прибор у
изготовителей. Мерханов жаловаться не побежит. Вор у вора...
Хорошо бы выяснить, зачем милиция сунулась в Институт. Может,
подстраховаться заранее?
Не будем спешить, решил он, спешка хороша при ловле блох, а не при
решении стратегических задач. Нельзя принимать решения на горячую голову.
Пусть проблема "отлежится".
Он как зачарованный смотрел на изящные цветы на длинных стеблях, так
красиво мерцающие на светло-сером фоне. Какая чудесная картина, как она
его успокаивает...
Глава шестая
Надежда Шитова долго рассматривала фотографии пятерых мужчин "от сорока
пяти до пятидесяти, без особых примет".
- Я не могу его узнать, - наконец сказала она, виновато глядя на Мишу
Доценко.
- Но кто-нибудь из них вам кажется знакомым?
- Нет, никто. Я действительно не помню его лица. Мне очень жаль.
- Мне тоже, Надежда Андреевна, - устало вздохнул Миша.
Ему очень хотелось спать. Ночью матери опять было плохо с сердцем,
опять приезжала "скорая", он суетился возле нее почти до утра, сумел
прилечь и подремать только на полтора часа и сейчас с трудом боролся с
вялостью и зевотой.
Он не мог позволить себе бросить все и уехать домой спать. Ему нужно
было ехать в банк, где работал Галактионов, и искать сотрудницу кредитного
отдела, которая так хорошо отзывалась о мошеннике и авантюристе
Саньке Висте.
Женщину пришлось искать долго, оказалось, что сегодня ее нет на работе,
она попросила два дня в счет отпуска, чтобы заняться какими-то семейными
проблемами. Ждать два дня Миша не мог, ехать к ней домой было
неловко, но он преодолел в себе воспитанного юношу и явился в квартиру
Натальи Товкач нежданным гостем.
Визит его явно был некстати, Наталья в закатанных до колен спортивных
штанах и в рваной старой майке занималась уборкой квартиры. Посреди прихожей
чахлым змеем горынычем гудел включенный пылесос с брошенным на пол
шлангом, из ванной доносился громкий шум льющейся воды, а из кухни - истошные
вопли: "Андрее! Как ты можешь! Ты не должен так говорить!" Миша
понял, что хозяйка, занимаясь уборкой, старается следить за перипетиями
сюжета одного из дневных латиноамериканских сериалов.
Он непроизвольно поморщился. От громкого шума мгновенно разболелась
голова. Конечно, если бы не бессонная ночь, он бы этого шума даже не заметил.
Миша Доценко был физически здоровым двадцатисемилетним парнем, он
мог целый день носиться, не присев ни на минутку, мог подолгу неподвижно
стоять или лежать в неудобной позе, если приходилось участвовать в засадах,
мог в двадцатиградусный мороз два часа неторопливо гулять в легкой
джинсовой курточке и без шапки и при этом не простудиться. Но он совсем
не мог не спать. Сон - Мишино слабое место. Засыпал он мгновенно, едва
коснувшись головой подушки, и просыпался ровно через шесть часов отдохнувшим
и полным сил. Если от положенных ему шести часов отрывали хоть
небольшой кусочек, Миша чувствовал себя больным и разбитым. Настя всегда
говорила, что они с Мишей устроены по принципиально разным схемам - Для
Миши главное - получить его законные шесть часов, а будет ли это с десяти
вечера до четырех утра или с четырех утра до десяти - никакого значения
не имеет. Для Насти же, наоборот, важно, чтобы к моменту пробуждения
на улице было светло, и она не сможет хорошо себя чувствовать, встав в
пять утра, даже если перед этим ей дали поспать целых десять часов.
Превозмогая головную боль и усталость, Миша вооружился улыбкой и дипломатичностью
и поговорил с сотрудницей кредитного отдела банка Натальей
Товкач, сумев не только преодолеть ее раздражение по поводу неожиданно
прерванной уборки, но почти влюбив ее в себя. Он говорил комплименты,
интимно понижал голос, сопровождая легкие вздохи таинственными и многозначительными
взглядами, и вообще делал вид, что сама Товкач ему гораздо
интереснее, чем какой-то там покойный Галактионов.
Однако выйдя из ее квартиры, Доценко вмиг перестал улыбаться. Ему
ужасно не понравилось то, что он смог "выловить" из рассказа свидетельницы.
Из ближайшего же автомата он позвонил Насте.
- Анастасия Павловна, похоже, мне придется вас побеспокоить.
- А в чем дело? Вы были у Товкач?
- Да, и теперь нужно ехать в американский медицинский центр. Там определенно
что-то нечисто.
- Я вам нужна в качестве переводчика? - догадалась Настя.
- Ну, если вас это не оскорбит, - мягко улыбнулся Миша.
В Центр диагностики они приехали уже в конце дня. Их сразу провели к
администратору, потом они попали в отдел информации и учета, где получили
справку обо всех консультациях, которые давали в Центре диагностики
детям, направленным от банка "Эксим", и наконец добрались до врачей, которые
консультировали привозимых Галактионовым детишек.
- Я честно предупреждал родителей, что ребенок безнадежен, - сказал
первый из врачей, к которому они обратились, глядя на монитор, где высвечивались
все данные о прошедшем обследование мальчике, больном лейкемией.
- Какие дети еще вас интересуют?
- Вот эти, - Настя подала ему список из семи фамилий. Этот список ей
распечатали в отделе информации и учета: дети, направленные банком "Эксим",
- доктор Фаррелл, заболевания крови.
- К сожалению, все дети были безнадежны, - пожал плечами Фаррелл. - И
я каждый раз говорил об этом родителям.
- Вы не помните, переводчик с ними был всегда один и тот же?
- Да, я его хорошо запомнил, потому что он был мало похож на переводчика.
Его звали Александр, верно?
- Верно. А почему он был мало похож на переводчика?
- Знаете, переводчики - они обычно довольно равнодушные. Им нет дела
до проблем тех людей, которым они помогают с переводом. А Александр
больше походил на человека, заинтересованного в судьбе ребенка. Как вам
объяснить... Сам вел ребенка за руку, гладил его по голове, опекал, что
ли. Был очень внимателен и заботлив по отношению к родителям, даже, я бы
сказал, особо деликатен. Представьте себе, каково это - услышать, что
твой ребенок безнадежен, что он никогда не поправится, а скорее всего -
в ближайшее время погибнет. Но он умел находить такие слова, что родители
встречали эту страшную новость мужественно и стойко. Конечно, некоторые
плакали, но истерик и обмороков в присутствии Александра никогда не
было.
- Спасибо, доктор Фаррелл, - поблагодарила Настя, и они пошли к следующему
врачу, держа в руках список: дети, направленные банком "Эксим",
- доктор Тотенхайм, онколог. В сумке у Насти лежали еще два списка, в
которых значилось "доктор Робинсон, заболевания мозга" и "доктор Линнее,
заболевания позвоночника".
К своему ужасу, ничего нового они не услышали. Все дети, которых по
направлению банка "Эксим" привозил некто Александр, такой внимательный и
тактичный, были безнадежны. В некоторых случаях родителей предупреждали,
что без операции ребенок проживет еще год-два, а успешная операция могла
бы подарить ему пусть не полноценную, но долгую жизнь, но операции этой
ребенок, судя по состоянию его здоровья, наверняка не перенесет. В других
случаях честно говорили, что малыш погибает и спасти его может
только чудо. В третьих - что есть шанс, пусть небольшой, но есть. Таких
случаев было мало, всего три из двадцати девяти. Но они все-таки были.
- Я вижу, вам что-то не нравится, - заметил один из врачей, доктор
Робинсон. - У вас такое странное выражение лица.
- Видите ли, у нас в стране не принято объявлять больному диагноз, а
тем более негативный прогноз. Наши врачи более... щадяще, что ли, относятся
к пациентам. Человек должен надеяться, иначе...
- Человек должен знать правду о себе и своей жизни, - жестким тоном
перебил ее Робинсон, невысокий чернокожий, с точеными чертами лица и
гладкими густыми волосами. - Иначе он ввергнет себя и близких в пучину
финансовой и правовой неразберихи. Прошу меня извинить за прямоту, мисс,
но в вашей малоцивилизованной стране эти резоны пока непонятны. Когда у
каждого из вас будет хоть какая-нибудь собственность и, соответственно,
финансовые права и обязательства, наследники и правопреемники, когда у
вас появится развитая система страхования, тогда вы нас поймете. Не
раньше. Я могу еще чем-нибудь быть вам полезным?
Выйдя из Центра диагностики, Настя и Доценко помчались в организованный
Германией Фонд помощи детям, нуждающимся в лечении. Процедура состояла
в том, что сначала ребенок должен был пройти обследование в Центре
диагностики. Для родителей это обследование было бесплатным, за консультации
платил банк-посредник, который и направлял детей в Центр. Затем,
имея на руках заключение врачей Центра, родители обращались в фонд.
В фонде изучали поданные документы и отбирали тех детей, которых они
отправят в лучшие клиники Запада на лечение. Определенную долю расходов
...Закладка в соц.сетях
