Жанр: Электронное издание
Nastya05
...угой стороны, он написал это чертово предсмертное
письмо и тем самым заставил его предпринимать трудные и рискованные
шаги. Вот теперь он за эти шаги и расплачивается, вынужден временно уйти
в подполье, а получение долгожданных вожделенных денег откладывается.
Денег, которые дадут ему свободу и независимость. Денег, которые дадут
ему сладкое одиночество...
Глава четырнадцатая
В понедельник утром, идя по длинному мрачному коридору здания на Петровке
в свой кабинет, Настя Каменская столкнулась с сотрудником штаба
ГУВД, который вылетел как ошпаренный из кабинета полковника Гордеева.
- Ну и начальник у тебя, Каменская, - пробормотал штабист, пробегая
мимо Насти. - Сочувствую.
Она едва успела, войдя к себе, снять куртку и сапоги, как зазвонил
внутренний телефон. Ее вызывал Колобок.
Виктор Алексеевич, вопреки ее ожиданиям, вовсе не казался злым и
разгневанным. Напротив, он как будто заранее стеснялся того, что собирался
сказать Насте.
- Меня с самого утра штаб достает, - начал он, пряча глаза. - Требуют,
чтобы я дал им трех человек в бригаду, которая занимается расследованием
убийства тележурналиста.
- Почему так много? - удивилась Настя. - У нас же совсем некому будет
работать, если мы трех человек отдадим. Что, во всей Москве других сыщиков
не нашлось?
- Вот и я им то же самое сказал, - смущенно вздохнул полковник. - А
они предложили компромиссное решение.
- Какое? - внезапно осипшим голосом спросила она, предчувствуя, что
услышит сейчас неприятную новость.
- Они готовы взять не троих, а только одного. Но это должна быть ты.
- Нет.
Она ответила мгновенно и с таким ужасом, как будто ей предлагали
съесть сырую жабу.
- Но почему, Стасенька?
- Вы прекрасно знаете, почему, Виктор Алексеевич. На мне висят несколько
дел, и я не могу их бросить просто так, только лишь из-за того,
что какому-то начальнику приспичило иметь собственного аналитика.
- Настасья, ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь? - голос Гордеева
стал сухим и строгим. - Убит известнейший человек нашей страны, на
раскрытие этого преступления брошены лучшие силы милиции и прокуратуры,
создан специальный штаб по координации действий и руководству расследованием,
и тебе, сопливой девчонке, предлагают взять на себя аналитическую
работу в этом штабе. Ты гордиться должна, что тебе оказано такое доверие.
Это значит, что тебя заметили и оценили, это значит, что поняли,
наконец, как я был прав, когда брал тебя на работу в отдел. Это значит,
что мы с тобой все-таки победили! И сейчас настал ответственный момент,
когда ты можешь убедить в нашей правоте не только Петровку, но и всю нашу
милицейскую общественность. Ты будешь работать в этом специальном
штабе и ты всем - слышишь? - всем от рядового оперативника до министра
покажешь, как важно и нужно заниматься аналитической работой не только
для руководства на уровне города, но и для раскрытия конкретных преступлений,
ты покажешь, как замечательно ты умеешь это делать. И еще одно.
Не забывай, что в нашем отделе большой некомплект сотрудников. Люди уходят,
а новые почему-то не приходят. То есть приходят, конечно, но я их
не беру, потому что вижу: нет в них того, что я ищу в хорошем сыщике.
Так вот, если ты сумеешь заявить о себе, показать себя и свою работу, ты
тем самым заявишь и обо мне, и о нашем отделе. Понимаешь? Люди начнут
думать: "Что же это за Гордеев такой, который придумал взять в отдел человека
специально для аналитической работы? Что же это за отдел такой,
где аналитик помогает раскрывать преступления?" Сначала мы станем интересны
им, а потом к нам потянутся, и не шваль всякая, как сегодня, а
лучшие. Так что не валяй дурака, дорогая моя, и приступай к работе в
бригаде.
- Я не могу, - упрямо повторила Настя, глядя почему-то не на начальника,
а на полированную поверхность длинного стола для совещаний.
- Почему?
- Я должна закончить с Институтом. Я должна выяснить, что за антенна
стоит у них на крыше, и добиться, чтобы ее сняли и чтобы виновные в этом
понесли наказание. И пока я этого не сделаю, я не остановлюсь.
- Но ты же мне руки вяжешь! - в отчаянии воскликнул Колобок. - Если
оставить тебя, то придется отдавать трех человек. Трех! Это при нашемто
некомплекте! Вокруг тебя складывается какаято непонятная ситуация, и пока
она не рассосется, тебя нужно охранять по дороге из дома на работу и
обратно. Это значит, что от дела будет оторван как минимум дважды в день
еще один человек. Развалится работа всего отдела - и только из-за твоего
упрямства. Имей в виду, я с тобой веду светскую беседу просто потому,
что хорошо к тебе отношусь, а так ведь могу приказать - и вся недолга. И
прикажу, если ты не одумаешься.
- Виктор Алексеевич, - сказала Настя медленно, сквозь зубы, словно с
трудом выдавливая из себя слова. - Я не хочу работать в этой бригаде,
потому что считаю это безнравственным. Можно создавать специальные штабы
и бригады для поимки опасного преступника, который, оставаясь на свободе,
может совершить еще не одно тяжкое преступление. В такой постановке
мне вопрос понятен. Но создавать такие штабы и бригады для того, чтобы
раскрыть одно убийство, - это верх цинизма, это хамство и свинство, это
плевок в душу всего населения, всех нас. И я не хочу, не могу и не буду
участвовать в этом шабаше.
- Ты что, Стасенька? Что-то я тебя не понял, - озадаченно произнес
Гордеев, который от изумления уже успел забыть, как только что велел ей
перестать валять дурака и грозился перейти от дружеских уговоров к административным
приказаниям.
- Вы посмотрите, что происходит. Убивают одного человека, да, известного,
да, популярного и любимого многими, но это такое же убийство, как
и почти все остальные, которые совершаются в нашей стране. Виктор Алексеевич,
это только в жизни все люди разные, а в смерти они все равны.
Потому что у каждого убитого есть близкие и друзья, которые будут его
оплакивать, у которых в душе еще долго будет болеть рана от его утраты.
Нет потерпевших более достойных и менее достойных, нет потерпевших,
убийства которых нужно раскрыть обязательно, и потерпевших, преступления
против которых можно не раскрывать. Нет этого, понимаете? Нет и быть не
может. Сегодня наша замечательная страна уподобляется рабовладельческому
Древнему Риму, когда убийство патриция считалось убийством, а убийство
чужого раба - порчей чужого имущества. Чужого, заметьте себе, потому что
убийство собственного раба даже не было предметом правового регулирования.
Покойный тележурналист у нас получился патрицием, на раскрытие
убийства которого страна бросает лучшие силы. Снимают начальника ГУВД
Москвы и прокурора города. Ставят вопрос о доверии министру внутренних
дел и Генеральному прокурору. А каково слышать об этом матерям, у которых
неизвестные преступники убили детей, или женам и мужьям, потерявшим
любимых супругов, или детям, оставшимся без родителей? Вам приходило в
голову хоть один-единственный раз, каково им слышать все это? Для них
тот человек, которого они потеряли, все равно был и остается центром,
вокруг которого сосредоточены их боль, страдания, слезы. И что же? Ради
ИХ близкого никто никакой бригады не создавал. Когда убили ИХ близкого,
что-то никто никого с должности не снял и даже выговор не объявил. Значит,
мой ребенок хуже? Мой ребенок, мой муж, мой брат - они недостойны
того, чтобы их убийцу искали? Почему? Потому что бедны? Потому что не
работают на телевидении и поэтому не имеют доступа к самому популярному
каналу массовой информации? Потому что их не избирали в Думу? Почему?
ПОЧЕМУ? А КАК ЖЕ МОЙ РЕБЕНОК, МОЙ МУЖ И МОЙ БРАТ? Виктор Алексеевич, то,
что сейчас происходит, - это издевательство над теми людьми, у которых
погибли близкие. И я в этом издевательстве участвовать не желаю!
Она сама не заметила, как давно уже перешла на крик. Из глубины ее
души поднималась такая боль, которая заставляла вибрировать голосовые
связки и наконец прорвалась наружу бурными слезами. Настя разрыдалась.
Колобок немедленно вскочил с начальственного места и подкатился к ней.
- Ну что ты, девочка, ну не надо, милая, - приговаривал он, ласково
гладя ее по голове. - Не надо так остро это воспринимать. У нас с тобой
есть работа, и мы должны ее хорошо делать, вот и все наше мировоззрение.
И убийство тележурналиста - это такое же убийство, как и все остальные,
и раскрывать его тоже надо. Мы же с тобой не можем отказаться его раскрывать
только лишь потому, что наше государство ведет себя по-свински,
правда? Да, власти поступают неправильно, но наша работа все равно остается,
и делать ее все равно надо, даже если мы с властями не согласны. И
убитый тележурналист не виноват в том, что вокруг его гибели устроили
карнавал животных. И его близкие имеют право рассчитывать на то, что
убийца будет пойман и наказан. Поэтому вытри слезы, деточка, успокойся,
и давай подумаем, как нам лучше поступить. Сколько времени тебе нужно
для работы с Институтом?
- Три дня, - всхлипнула Настя, вытирая глаза огромным голубым носовым
платком, который протянул ей Гордеев. - Если у меня опять не получится,
то за три дня это станет очевидным. А больше я все равно ничего не могу
придумать.
- Хорошо, - кивнул Виктор Алексеевич. - Я на три дня дам им троих ребят.
На понедельник, вторник и среду. И пообещаю, что с четверга вместо
них начнешь работать ты. Годится?
- А вдруг я за три дня придумаю, как раскрыть убийство Галактионова?
Тогда вы меня не отдадите? - с робкой надеждой спросила она, заглядывая
в глаза начальнику.
- Не торгуйся, не на базаре, - проворчал Колобок. - Работай, как договорились.
Получится - молодец. Не получится - жаль, но упрекать тебя
не буду, и так сделано все, что в человеческих силах. И в том, и в другом
случае с четверга начнешь работать в бригаде. А если к этому времени
что-то изменится, вот тогда и будем решать, как поступать. Трудности надо
преодолевать по мере их возникновения, а не заранее. Ты с Доценке все
согласовала?
- Да, он должен начать сегодня прямо с утра. Уже приступил, наверное.
Хорошо, что Шитова - нормальная живая женщина. Наш Мишаня ей, помоему,
жутко нравится, поэтому она охотно согласилась на то, чтобы попробовать
поработать с памятью еще разочек. Бедный Миша, он на таких углубленных
сеансах килограмма два в весе теряет.
- Неужели? - полковник снял очки и сунул дужку в рот, что означало
сосредоточенность и готовность к обдумыванию новой информации. - А за
счет чего, интересно? Может, мне попробовать? Скоро я в это кресло уже
не влезу.
- Да бросьте вы, Виктор Алексеевич, - улыбнулась Настя, взяв себя в
руки и почти успокоившись. - Мы вас и толстого будем любить и слушаться.
Надежда Андреевна Шитова послушно выполняла все указания Миши Доценко.
Она надела тот же костюм, в котором ходила на работу 22 декабря, в
день, когда попала в больницу, а на вешалку в прихожей повесила недавно
убранные в специальные пакеты зимние вещи - теплую куртку, короткую
светлую дубленку, дорогую норковую шубу, легкое шелковое пальто на меху.
Сверху на деревянную полочку Миша попросил положить зимние шапки, теплые
шарфы и платки - одним словом, все то, что лежало там 22 декабря.
Потом они занялись спальней. Шитова долго думала, потом принесла откуда-то
несколько предметов, явно раньше принадлежавших убитому Галактионову:
будильник с гравировкой "Папочке от Катюши", массивную пепельницу
и настольную зажигалку, небольшой изящный магнитофон и стопку кассет -
Александр Владимирович любил слушать музыку лежа в постели. Разместив
вещи так, как они стояли при жизни Саши, она отошла в сторону и критически
осмотрела результаты своего труда. Потом подошла ближе, сделала
несколько неуловимых движений и удовлетворенно улыбнулась.
- Теперь все так, как было.
- Вы на кухню заходили? - спросил Доценко.
- Нет. Мне было очень плохо, я сразу из прихожей прошла в спальню,
переоделась и легла. Потом мне стало вроде полегче, и я решила выпить
чаю. Вот как раз в тот момент, когда я поднялась с кровати, у меня и
произошел разрыв трубы и началось внутреннее кровотечение - Так что до
кухни я не дошла.
- Очень хорошо, значит, кухню не трогаем. Вы готовы?
- А что мы будем делать? - поинтересовалась Шитова. Ей было жаль, что
симпатичный черноглазый оперативник заставил ее надеть строгий деловой
костюм, в котором она ходила на работу. Надежда предпочла бы беседовать
с ним, облаченная во что-нибудь более интересное, например, в комбинезон
с расстегнутыми сверху пуговицами, или в длинную домашнюю юбку с четырьмя
разрезами. Впрочем, Михаил просил приготовить халат, в который
она тогда переодевалась, так что еще очень может быть...
- Мы с вами займемся чем-то вроде гипноза, - серьезно пояснил Доценко.
- Сначала я помогу вам расслабиться, отключиться полностью от всего,
что произошло за последние недели. Потом мы проделаем с самого начала,
шаг за шагом, весь путь от момента вашего возвращения домой в тот день
до момента, когда вы открыли глаза и увидели гостя, который был у Александра
Владимировича и который советовал ему немедленно вызвать "скорую
помощь". А потом я снова покажу вам фотографии. Вы не думайте, что это
просто. Это потребует от вас огромных усилий и сосредоточенности.
Миша усадил Шитову в гостиной и начал работать. Сегодня работа шла
намного легче, чем обычно, потому что Надежда действительно старалась.
Ей, видно, очень хотелось понравиться Мише Доценко, а для этого нужно
было ему помочь. В конце концов, он ведь не просто так ее терзает, он
хочет раскрыть убийство ее любовника, ее друга. К моменту, когда Миша
решил, что можно начинать, по его спине градом стекал пот, а усталость
была такая, будто он только что разгрузил вагон с углем.
Он попросил Шитову не открывать глаза, вывел ее в прихожую, помог надеть
норковую шубу, щелкнул замком, открывая входную дверь.
- Ну, Надежда Андреевна, начали. Вы пришли домой... Не забудьте, пожалуйста,
мы договорились, что вы будете думать вслух.
- Да, я открыла дверь, вошла, зажгла свет, посмотрела на вешалку и
сразу увидела Сашину куртку, а рядом чье-то чужое пальто, и подумала,
что это не Гоша Саркисов и не Стасик... Шитова медленно раздевалась,
снимала зимние сапоги, разговаривала с Галактионовым, который объяснял,
что у него важная встреча, и просил к ним не заходить и не беспокоить.
Она думала о том, что Саша, наверное, не собирается вместе с ней отпраздновать
день ее рождения, а также о том, что чувствует себя очень
плохо, и если завтра не станет лучше, то придется вызвать врача. Переодеваясь
в красивый теплый халат, она думала о стирке, которую запланировала
на завтрашний вечер, но которую, видимо, придется отложить, если ее
самочувствие не улучшится. Она испытывала такую страшную слабость, что
даже испугалась, и, укладываясь в прохладную свежую постель, подумала о
том, что уже давно перестала быть юной девочкой, но никогда раньше не
думала, что болезни и недомогания начинаются так рано. Если окажется,
что с ней что-то серьезное, не бросит ли ее Саша? И если бросит, грозит
ли ей это какими-нибудь существенными переменами в жизни или пройдет
достаточно безболезненно? Она сквозь дрему прикидывала, какие блага и
удобства привнес в ее жизнь Александр Галактионов и обязательно ли она
лишится их, если так случится, что Саша с ней расстанется. Мысль о разрыве
пришла ей в голову в первый раз, и она удивилась про себя собственной
самоуверенности: нужно было заболеть, чтобы об этом подумать.
Миша стоял возле кровати и внимательно слушал лежащую в постели женщину.
Кажется, она старается изо всех сил, и он был ей за это благодарен.
Такие эксперименты Доценко ставил уже не в первый раз, но обычно
ему приходилось долго мучиться со свидетелями. Молодые девушки глупо хихикали
и никак не могли настроиться на работу. Женщины постарше смущались
и пытались сами решать, что имеет значение, а что нет, внезапно выходя
из образа и не терпящим возражений голосом произнося:
- Ну, это мы пропустим, здесь ничего интересного не было.
Мише в таких случаях стоило больших усилий сдержаться и не накричать
на них. Он всегда старался быть спокойным и корректным, чтобы не "спугнуть"
свидетеля, не сбить его память с нужной колеи. Но он очень хорошо
помнил случай, когда свидетельница вот так же авторитетно заявила, что
"это мы пропустим", потому что не видела ничего достойного внимания в
том, что вышла из подъезда и шла до метро, напевая песенку. Миша сначала
разозлился на ее безапелляционный тон, но потом спохватился и спросил,
что за песенку она напевала. Оказалось, это было "Если бы не было тебя,
то зачем было бы жить мне?" из репертуара Джо Дассена. Почему именно эта
песенка? Ведь певец давно умер, пик его популярности прошел много лет
назад, сегодня его совсем не слышно ни по радио, ни по телевидению, и
далеко не в каждом доме сохранились его пластинки и записи на кассетах.
Миша клещами впился в несчастную свидетельницу, в результате чего выяснилось,
что, выходя из лифта, она столкнулась с человеком, очень похожим
на певца: копна мелко вьющихся светло-каштановых волос, семитский тип
лица с крупным носом и чувственными, четко очерченными губами. Данный ею
словесный портрет позволил тогда точно выделить одного человека из огромного
круга потенциальных подозреваемых.
После этого случая Доценко сказал себе, что в работе с памятью важно
каждое мгновение, ибо уместившаяся в это мгновение мысль оказаться ключевой.
Поэтому сейчас, слушая расслабленное бормотание лежащей под одеялом
женщины, он вслушивался в каждое слово, в каждый вздох, в каждую паузу.
- Он спросил, не беременна ли я. Саша ответил, что я была у врача, но
врач ничего не нашел. Тогда он спросил, зачем я ходила к врачу, то есть
были ли у меня основания сомневаться. Я сказала, что были, вплоть до
вчерашнего дня, а вчера начались месячные, правда, после большого перерыва.
Он тогда пробормотал, что это не месячные, а скорее всего кровотечение.
У него на работе был очень похожий случай, женщине стало плохо, и
врач "скорой помощи" в первую очередь спрашивал у нее именно об этом...
- Надежда Андреевна, вы помните задание, которое должны выполнить? -
спросил Доценко, доставая из кармана конверт.
- Да, - тихо ответила она, не открывая глаз.
- Тогда откройте глаза и посмотрите.
Он не стал добавлять больше ничего, не стал предупреждать о том, как
важно, чтобы она не ошиблась, не стал напоминать о двух с лишним месяцах
кропотливой, изматывающей работы по поиску убийцы Галактионова и о том,
как много сейчас зависит от правильной работы ее памяти. Доценко не хотел
сбивать ее. Все должно быть естественным: 22 декабря в этот момент
она открыла глаза и увидела человека, который, как они подозревают, через
два дня после этого отравил Галактионова. Пусть и сейчас она откроет
глаза и увидит лицо. Больше от нее ничего не требуется.
Шитова повернулась лицом к Мише и приоткрыла глаза. Перед ней Доценко
держал пять фотографий, две в одной руке, три - в другой.
- Вот этот, - решительно сказала Шитова, вынимая из Мишиной руки один
снимок.
- Точно? - переспросил он.
- Абсолютно, - уверенно ответила молодая женщина. - На все сто.
- Спасибо, - облегченно улыбнулся Доценко. - Господи, если бы вы знали,
как я устал.
Надежда легко поднялась с постели, умышленно небрежным жестом запахивая
халат, который она ухитрилась предусмотрительно развязать, пока лежала
под одеялом.
- Отдыхайте, Михаил Александрович, а я буду за вами ухаживать. Раз уж
я взяла на работе отгул, то спешить мне совершенно некуда.
- Зато мне есть куда, - возразил Миша, у которого от слабости начала
кружиться голова. Поесть бы сейчас как следует и поспать хотя бы час!
- Глупости, считайте, что я оказалась бестолковой и вам пришлось провозиться
со мной раза в два дольше. Ведь такое могло быть? Могло.
- В принципе да, - подтвердил Доценко, которому очень хотелось дать
себя уговорить. Вопервых, он действительно чудовищно устал. А вовторых,
Шитова ему нравилась. Она была веселой компанейской девицей и, несмотря
на яркую красоту и высокие финансовые претензии, казалась доброй и славной.
Ну и в-третьих, она была действительно очень красива.
- Вот видите. Пойдемте вместе на кухню, у меня там стоит диванчик, вы
приляжете, а я буду вас потчевать всякими вкусными вещами.
- Мне надо позвонить.
- Конечно, конечно. Телефон на кухне, и, кстати, подключите его.
- А он что, выключен? - удивился Миша.
- Разумеется. Мы же с вами занимались серьезным делом. Разве у нас
могло что-нибудь получиться, если бы каждые пятнадцать минут звонил телефон?
- Какая вы умница! - восхищенно произнес Доценко, втыкая вилку в розетку
и набирая номер.
- Я очень старалась, - обворожительно улыбнулась Шитова. - Мне хотелось
вам помочь.
- Это я, - сказал Миша в трубку. - У нас получился Лысаков. Да, Геннадий
Иванович Лысаков. В пять? - он бросил взгляд на часы. - Хорошо,
Анастасия Павловна, в пять возле Института.
Он положил трубку и виновато посмотрел на Шитову.
- Надежда Андреевна, мне придется просить вас еще об одном одолжении.
Мы с вами должны к пяти часам подъехать в одно учреждение. Пробудем там
самое большее час, и я отвезу вас домой. Вы сможете?
- При одном условии. Вы сейчас снова отключите телефон, - откликнулась
Шитова, доставая из холодильника многочисленные свертки и пакеты.
- Зачем? Нам предстоит еще одно серьезное дело? - пошутил Доценко,
прекрасно понимая, что за этим последует, и точно так же понимая, что не
имеет ничего против.
- Еще какое серьезное. Ухаживать за усталым сыщиком и кормить его -
это самое серьезное дело на свете.
- А можно процесс кормления разбить на два этапа? - невинно поинтересовался
он. Сейчас все станет ясным. Он даст сигнал, внешне вполне безобидный,
и, если Шитова захочет, она ответит, а если не захочет - сделает
вид, что не заметила. - Первый этап провести до ухаживания, а второй -
после.
Надежда подняла на него выразительные темные глаза, посмотрела долго
и внимательно, потом чуть заметно улыбнулась.
- Можно. Если не возражаете, первый этап сделаем максимально облегченным,
чтобы вы не уснули во время ухаживания.
Миша вдруг перестал ощущать голод и усталость, он думал только о том,
что перед ним стоит в полураспахнутом халате славная молодая женщина с
потрясающими ногами и огромными темными глазами, которой он явно нравится
и которая нравится ему, и как редко случается, что люди бывают так
расположены друг к другу, а до пяти часов еще так далеко...
Он протянул руку, вынул из ее рук нож, которым она приготовилась
что-то резать, и ласково сжал теплые нежные пальцы.
- Я не буду возражать, если первый этап мы вообще пропустим, - шепотом
сказал он.
Вадим Бойцов подумал, что со вчерашнего дня не может смотреть в глаза
своему начальнику Игорю Супруну. Казалось бы, ничего не изменилось, выволочки
от Игоря Константиновича он и раньше получал, и несогласие свое
с позицией начальства, бывало, не скрывал, но никогда после этого не нарушалась
между начальником и подчиненным та атмосфера дружелюбия, которая
позволяла Супруну уважать Бойцова и доверять ему. А после вчерашнего
разговора в машине все стало по-другому. Бойцов даже не отдавал себе отчет
в причинах этих перемен, но он чувствовал их, как животное, которое
предчувствует землетрясение и бежит в безопасное место, не зная, почему
и зачем оно бежит.
- Слушаю вас, Игорь Константинович, - произнес он, глядя в окно, за
которым скучно висел туманный весенний день.
- Люди Мерханова какое-то время не будут беспокоить Каменскую, так
что если ты собираешься с ней еще работать, имей это в виду. Те наемники,
которых ты видел, сегодня ночью доставлены в Институт Склифосовского
с острым пищевым отравлением. Разумеется, все четверо скончались. Если
Мерханов на этом не успокоится, то ему нужно время, чтобы найти других
исполнителей, а им, в свою очередь, понадобится время, чтобы понаблюдать
за Каменской. Я думаю, в течение ближайшей недели она будет в безопасности.
Сообщаю тебе на всякий случай, вдруг пригодится.
- Я учту, - бесцветным голосом ответил Бойцов, по-прежнему не глядя
на начальника.
- Теперь другое. Встретишься сегодня с Литвиновой, заберешь у нее
слепки с ключей. Она должна будет сказать тебе, какие у нашего разработчика
планы на праздник. Нужно будет посмотреть в его квартире, нет ли
там улик, которые мы можем подсунуть людям с Петровки. Вопросы есть?
- Нет.
- Тогда иди.
Бойцов вышел от начальника и пошел к себе, угрюмо размышляя о том,
что не может отделаться от всего рассказанного Каменской. Супрун прав,
престиж страны - дело такое важное, что в сравнении с ним меркнет многое
другое. Но и Каменская права: страна, которой наплевать на страдания живущих
в ней людей, не достойна того, чтобы кто-то боролся за ее престиж.
Но если не поддерживать престиж, страна потеряет лицо в глазах мирового
сообщества, не получит кредитов, значит, экономика не встанет на ноги,
жизнь будет становиться все хуже и тяжелее и живущие в стране люди будут
страдать все больше. А если в данном конкретном случае поставить интересы
престижа выше других, то страдать будет только небольшая часть населения
- те, кому не повезло жить в Восточном округе столицы. И даже не
во всем округе, а лишь на некоторой части его территории. Так что при
такой постановке вопроса прав Супрун. Но если вспомнить, что эта небольшая
часть населения расплачивается за поддержание престижа страны
своим здоровьем и даже жизнью, то выходит, что права все-таки Анастасия.
А вдруг она его обманывает? Вдруг фотографии, которые она ему показала,
не
...Закладка в соц.сетях
