Жанр: Электронное издание
Melirin4
...л початую бутылку казенки и усмехнулся:
- Вот уже который раз зарекаюсь заканчивать день выпивкой, - он
подмигнул Вавилову, - но господь простит сие прегрешение, и как ты думаешь,
почему?
Иван недоуменно пожал плечами, полагая, что лучше промолчать. В
правилах начальства было задавать каверзные, с тайным смыслом вопросы.
Тартищев обычно отвечал на них сам и очень веселился, когда подчиненные
мешкали с ответом. Предоставив ему это удовольствие, Вавилов проследил
взглядом за тем, как водка заполняет собой граненые стопки, и поднял глаза
на Тартищева. Тот взял одну из них в руки, вторую подал Вавилову.
Выпив водку, Тартищев смачно крякнул, приложился носом к бублику и
наконец пояснил:
- Я ведь против своего слова не иду, а водки выпил потому, что вот-вот
новый день начнется, а вчерашний уже два часа как за бортом остался. - И он
показал Ивану свой брегет, стрелки которого отмеряли третий час ночи. И
опять посмотрел на окна. - Нет, все-таки следует проверить, куда Алексей
подевался.
Дело в том...
Быстро и эмоционально он объяснил Ивану, по какой причине Алексей
отправился в столь поздний час с визитом к своей бывшей хозяйке.
- Я съезжу. - Иван поднялся на ноги.
- Погоди, - Тартищев махнул рукой, - вместе поедем. Так надежнее
будет. Кто его знает, что там случилось?
Он плеснул в ладонь водки и быстро протер ею голову.
Вавилов вытаращил глаза от изумления.
Тартищев расхохотался:
- Ты что, голубь? Не знаешь разве, что от этого чуб богаче растет и
мозги резвее работают? Первейшее средство. Я, к примеру, голову не успеваю
брить. Волос у меня жесткий, никакие расчески не берут, потому с
малолетства наголо меня стригли, иначе только конским гребнем мою гриву и
расчесывать. Правда, до сих пор не знаю, они от водки так растут или все ж
наследство батино?
Они вышли из кабинета. Иван спустился вниз, а Тартищев остался
наверху, чтобы опечатать свой кабинет. Это он исправно проделывал каждый
день, вернее, каждую ночь, согласно инструкции департамента полиции,
единственной, которую еще ни разу не нарушил.
Дежурный унтер-офицер при виде Тартищева взял под козырек:
- Спокойной ночи, ваше высокоблагородие!
Федор Михайлович усмехнулся.
- Твоими бы устами... - И замолчал на полуслове. Дверь в вестибюль
управления открылась, и на пороге возник Алексей Поляков собственной
персоной. - Где тебя носит? - произнес Тартищев сердито, но, разглядев его
перевязанную руку, озадаченно покачал головой и посмотрел на Вавилова:
- Что я тебе говорил?
- Ничего особенного, - показал в улыбке зубы Вавилов, - еще, видно, не
все пинки на заднице собрал. А шрамы, они мужика украшают. Главное, чтоб на
тех местах были, которые дамам не зазорно показывать.
- Ну что вы, право? - насупился Алексей. - Все вам шуточки. А я чуть
всю физиономию о крыжовник не ободрал, пока с лестницы летел.
- Успокойся, летун, шрам на роже мужикам всего дороже, - усмехнулся
Тартищев, - давай поднимемся наверх, и там все подробно изложишь. - Он
поднял ногу на первую ступеньку, но, видно, передумал, потому что
развернулся и махнул рукой:
- Поехали ко мне!
- Я, вероятно, всего минут на десять опоздал. - Алексей отхлебнул чай
из чашки и нацепил на вилку пластик ветчины. Быстро отправил его в рот и
пояснил:
— - С обеда ничего не ел.
- А кто тебе мешал, голубь мой, поесть как следует? - поинтересовался
Федор Михайлович. - Нет, побежал искать приключений на свою голову. Так что
прекрати тянуть купца за яйца! Говори, что узнал!
- Изумруд, который носит на шее Мария Кузьминична, и вправду ей
подарил Лабазников, где-то лет двадцать или чуть больше назад. Оказывается,
все убитые старухи - его бывшие любовницы.
- Получается, что каждой из них он дарил по изумруду? Разобрал для
этой цели браслет и дарил?
Но с какой стати неизвестный убийца гак настойчиво охотится за
изумрудами? - Тартищев задумчиво потер шрам. - Возможно, с ними связана
какая-то тайна? И старух он убивал только потому, что они его узнали? А
кого они могли узнать из окружения Лабазникова? Того, кто в то время был
рядом с ним и, значит, знал об этом браслете такое, чего не знали старухи
или даже его ближайшие родственницы - дочь и сестра. - Он обвел пристальным
взглядом Вавилова и Алексея, торопливо допивающих свой чай, и приказал:
- Все, хватит с вас! - и крикнул заспанному Никите:
- Убирай со стола, а то, смотрю, ужин уже резво перетекает в завтрак.
Всему свое время, господа хорошие!
- Время, поди, ложиться пришло, - пробурчал недовольно Никита, собирая
на поднос чайные чашки, - а вы все разговоры долдоните. - Он с укором
посмотрел на Тартищева. - Себя бы пожалели, Федор Михайлович! Разве можно
сутки напролет не спать?
Тартищев с досадой махнул на него рукой:
- Ступай себе, еще полчаса, и спать двинемся. - И нетерпеливо
посмотрел на Алексея:
- А теперь с самого начала и подробно... Итак, ты очнулся...
...Очнулся он от пронзительного женского визга, исходившего от
создания в длинной белой рубахе, державшего над ним керосиновый фонарь.
Странным образом Алексей совсем не ощущал боли, и, когда его подняли и
понесли, он подумал, что оказаться на небесах совсем даже не страшно.
Только отчего у херувимов столь отвратительный голос? И эта керосиновая
лампа... Херувим с керосиновой лампой? Что может быть нелепее...
И эта мысль окончательно избавила его от вялости, охватившей все его
тело, и позволила наконец понять, что голосящее создание - всего лишь
Глафира, служанка Марии Кузьминичны, а на руках его несут конюх Федос и
дворник Егор. Они то и дело оступались и чуть не уронили Алексея на
ступеньках, все это время тихо переругиваясь между собой. Конюх был намного
ниже дворника, и при переноске пострадавшего из палисадника в дом ноги
Алексея, которые поддерживал Егор, то и дело оказывались выше головы. Так
вот и внесли Алексея Полякова в спальню Марии Кузьминичны чуть ли не вверх
ногами.
На пороге их встретила сама хозяйка в такой же, как у Глафиры, длинной
рубахе, с растрепанной седой косой поверх пуховой шали, накинутой на плечи.
Алексея положили на высокую кровать. Он тут же утонул в перине, но тем не
менее, пока Мария Кузьминична и прекратившая визжать Глафира возились с его
левой рукой, он пересчитал головы склонившихся над ним слуг. Все были на
месте, никто не пострадал...
Он вздохнул с облегчением.
- Что произошло, Мария Кузьминична? Вас пытались ограбить? - Ему
показалось, что за него говорит кто-то другой, настолько собственный голос
прозвучал слабо и невыразительно.
- Ох, Алеша, - махнула рукой хозяйка, - я этого супостата уже сколько
дней поджидаю. Последнее время успокоилась, думала, потерял меня из виду,
ан нет! Появился, ирод, как раз сегодня, словно прознал, что я решилась в
полицию пойти и рассказать про эти проклятущие камни. - Она деловито
осмотрела перевязанную руку Алексея. - Гляди, как ладно получилось, точно в
лазарете, а ведь кровищи было!
Я уж думала, жилу какую повредил, а всего-то и делов, что кожу
содрал. - Она ласково улыбнулась, отчего глаза-изюминки почти исчезли в
складках ее лица. - Глафира поначалу шибко испугалась. Она ведь подумала,
что я вместо Прошки ненароком тебя пристрелила из дробовика. Я ружье уже,
почитай, месяц возле себя держу, с тех пор, как узнала, что убивец за его
бывшими зазнобами охотится.
- Чьими зазнобами? - уточнил Алексей, хотя уже понял - чьими.
- Чьими? Известно чьими, - проворчала старушка, - Василия Лабазникова
бывшими любовницами.
Только это они были любовницами, - кивнула она в сторону темного окна,
имея, очевидно, в виду кладбище, на котором теперь покоились ее бывшие
соперницы, и с гордостью произнесла:
- На мне он жениться хотел. Поэтому самый большой камень и подарил.
- Так это, выходит, Прохор был? Сипаев? - поразился Алексей. - Но ведь
его три года как на каторжные работы отправили. Мне только сегодня дочь
Лабазникова, Анастасия Васильевна, рассказала эту историю.
- Не знаю, что уж она тебе рассказала, - Мария Кузьминична осуждающе
поджала губы, - но только без причины мужа не убивают. Прошка, говорят, ее
любовником был. Да и как ему, красавцу такому, не стать ее любовником?
Кудри чернее воронова крыла, глаза огнем горят, сам - кровь с молоком, так
и кипит. Видно, цыганская кровь в нем играла, не иначе. А ловок был, а
силен!.. Сам-то Василий Артемьевич шибко охоч был до скачек. На Троицу чаще
всего их затевал. Или борьбу на поясах. Только Прошке ни в чем не было
равных. Да и сызмальства было заметно, что он глаз на младшую, на Настю,
положил. И она его по-особому выделяла, подсмеивалась над ним, вышучивала,
но выделяла, как пить дать выделяла. К слову сказать, Василий Артемьевич и
сам поначалу все его подзуживал, все его подначивал... Дескать, выиграешь
десять скачек подряд или вчистую одолеешь всех на поясах, не задумываясь
Настю за тебя отдам. Прошка взял и выиграл, да и пришел к нему требовать
обещанную награду. А Василий Артемьевич при всем честном народе за живот
схватился: "Ах ты, байстрюк! Ах ты, сураз несчастный! Ишь чего удумал!"
Прошка промолчал, но после того словно белены объелся. - Мария Кузьминична
вздохнула и приказала Глафире:
- Принеси Алексею Дмитриевичу квасу! - и справилась заботливо:
- Голова не болит?
- Да нет вроде! - Алексей попытался подняться, но Мария Кузьминична
надавила ему на плечо и удержала в постели.
- Погоди, полежи немного! Сильно ты о землю ударился, мы уж думали,
насмерть расшибся.
- Мария Кузьминична, - Алексей с недоумением посмотрел на худенькую
старушку, такую беззащитную на вид, - неужто вы его столько дней караулили?
Почему ж в полицию не заявили?
Хозяйка махнула рукой и рассмеялась:
- Не привыкла я кого-то беспокоить. Папенька мой покойный хорошим
охотником был. Я еще в девках с ним в тайге и дневала, и ночевала. Капканы
ставили, белковали. Так что с двадцати шагов белке в глаз попадала.
Конечно, убивать Прошку я не стала бы, но покалечить покалечила бы, - с
неожиданным гневом произнесла она, - но ведь ушел, сураз, по крышам ушел...
Видно, дрогнула рука, когда в окне его рожу увидела.
- Это действительно был Прохор?
- А кто ж еще? Кроме него, больше некому! Здоровый, ловкий. Я хоть и
ждала, но, честно сказать, чуть со страху не заорала, когда он на
подоконник запрыгнул.
- Запрыгнул? На подоконник? Но ведь все окна закрывали ставни. Я сам
видел, когда через огород пробирался.
- Ну, во-первых, окна моей спальни с огорода не видны, а во-вторых, я
намеренно просила не закрывать их на ночь.
- Смелая вы женщина, Мария Кузьминична, - озадаченно произнес
Алексей, - не каждый мужчина решится на такой поступок.
- Конечно, я понимаю, что поступила легкомысленно. Но я ведь не знала
точно, когда он появится, потому и в полицию не пошла. В случае чего они бы
месяц у меня здесь сапожищами стучали, табаком своим зловонным все бы
задымили, потом корми их, пои... Нет уж, Алеша, мы своими силами отобьемся.
Я ведь не одна с ружьем сидела. Всех своих лакеев снарядила на всякий
случай. Поэтому, как только Кусай залаял, я сразу поняла: чужой
приближается. Да он даже не залаял, а взревел будто, когда на разбойника
этого бросился. Видно, чуял, что смерть к нему пришла. А потом тихонько
взвизгнул - и все! По правде, я не думала, что Прошка Кусая убьет. Он хоть
и кинулся на него, но достать бы не достал. Мы ведь нарочно цепь укоротили,
чтобы Прошка спокойно на крыльцо поднялся.
- Мария Кузьминична, что за безрассудство! - возмутился Алексей. - В
вашем ли возрасте в засадах сидеть, если говорите, все лакеи были
вооружены. Что ж не взяли этого Прохора тепленьким? Сам же в руки шел?
- Нет, Алеша! - покачала головой старушка. - Я должна была отомстить!
Я, может, об этом уже двадцать лет мечтаю, с тех пор, как похоронили
Василия Артемьевича. Ведь это его точно Прошка в Провал сбросил, когда
узнал, что мы собираемся обвенчаться.
Василий Артемьевич уже и кольца купил, и день назначили... А за три
дня до венчания он его взял и утопил. Думал, видно, что Настя тут же на шею
ему бросится... А она не бросилась, за другого вышла... - Старушка
промокнула глаза платочком. - После этого он еще больше взбесился. Но
одному я рада, до клада он так и не добрался...
- Не добрался? До клада? - поразился Алексей. - Что еще за клад?
Лабазников же разорился подчистую?
- Разорился, да не совсем, - усмехнулась Мария Кузьминична. - Кое-что
осталось. И знать никто не знал, куда он остатки, и немалые, от кредиторов
припрятал. Только шутил, бывало: "Ничего, Марьюшка, на черный день хватит,
да еще Насте на приданое останется... А что пропало, то пропало, не жалей.
Нового еще больше наживем!" - Мария Кузьминична, всхлипнула. - Широкой души
был человек!
- Ну а при чем здесь изумруды?
- А это только господь ведает, при чем, - пожала плечами хозяйка, - но
одно знаю твердо: когда Василий Артемьевич камень мне подарил, слово взял,
что я его ни за какие деньги никому не отдам. Вот я и храню его уже столько
лет и от Прошки спасаю.
- Как вы думаете, вы его ранили?
- Не знаю. Он вскрикнул после выстрела, а может, стеклом посекло...
Днем лакея пошлю на крышу.
Если ранила, то кровь будет... - Она вздохнула. - Видно, совсем стара
стала. Я ведь ему по ногам целилась. Но не попала. Слишком резво он по
крыше побежал. С раненой ногой так не бегают.
- А почему он по крышам скрывается?
- А ему все равно, что по крышам, что по земле.
С детства как обезьяна по деревьям прыгал, запросто с одного на другое
перескакивал.
- Обезьяна? - опешил Алексей. - Он что, похож на обезьяну?
- Да нет, не похож, - улыбнулась Мария Кузьминична, - просто цепкий
больно да шустрый. Я как-то раз на ярмарке обезьянку видела. Она от хозяина
своего, шарманщика, на дерево сбежала. Так два часа ловили. Руки у нее
длинные, раскачается - и с ветки на ветку, с ветки на ветку... Ну точно
Прошка в детстве, только с хвостом. Он на любое дерево не карабкался, как
обычно мальчишки делают, а на одних руках поднимался. Вот и говорю,
обезьяна, он и есть обезьяна.
Глава 21
- Получается, что Прохор Сипаев жив, но вот здесь, - Тартищев ткнул
пальцем в одну из бумаг, лежащих на его столе, - черным по белому написано,
что он скончался от гангрены еще в сентябре прошлого года. Ноги ему
отдавило рухнувшей породой. Умер он в тюремном лазарете, поэтому ошибка
исключена.
- Мария Кузьминична тоже не утверждает, что это был именно Прохор.
Лица его она не успела разглядеть. Но о браслете знал только Прохор. Потом
повадки, ловкость, непомерная наглость, в конце концов.
Очень похоже, Федор Михайлович, очень похоже. - В волнении Алексей
поднялся с дивана. - Мне что-то подсказывает, что без Прохора здесь не
обошлось.
- В том-то и дело, что не обошлось. Но был ли убийцей Прохор или
кто-то ловко под него подстроился?.. - Тартищев внимательно посмотрел на
Алексея. - Как ты думаешь, Синицына тебя обманывала, когда говорила, что
никогда не собиралась замуж за Сипаева?
- Нет, я уверен, что не обманывала. Она про его взгляд вспомнила и
даже передернулась от отвращения.
Сыграть так невозможно. По-моему, она очень искренняя и порядочная
женщина, - добавил Алексей тихо, - и очень красивая.
- Да уж, - неожиданно смутился Тартищев, - хуже нет, когда под
подозрением такие красивые женщины. - Он искоса посмотрел на Алексея. - Она
случаем ничего тебе не рассказывала?
- Что именно? - удивился Алексей. - Она, кажется, честно на все
вопросы ответила.
- Да нет, - замялся начальник уголовного сыска, - не жаловалась она на
меня?
- Жаловалась? - поразился Алексей. - С чего бы ей жаловаться? Малаша,
служанка ее, правда, что-то про этажерку упоминала...
- Вот паршивка, - улыбнулся Тартищев сконфуженно, - далась ей эта
этажерка... - Он переложил бумаги со стола в сейф. Затем поднялся из
кресла, заложил руки за спину и несколько раз прошелся от стола к окну и
обратно. Алексей молча провожал его взглядом: туда-сюда, туда-сюда...
Тартищев искоса посмотрел на него.
- Кости не болят после вчерашнего?
Алексей улыбнулся:
- Есть немного, но терпимо.
- Это хорошо, что терпимо. - Тартищев вновь смерил его взглядом и с
ожесточением потер затылок. - А вот у меня что-то голова сегодня трещит,
словно не ты, а я с лестницы свалился. Или, говорят, дурная голова с утра
подзатыльник чувствует? - Он вернулся в кресло и, вытянув ноги, слегка
расслабился, что позволял себе крайне редко, в минуты нечастых душевных
откровений. - Иван с утра по цирку работает.
Там, похоже, очень интересная компания собралась.
И хотя я не люблю дела политические, но здесь больше уголовщиной
пахнет, чем политикой. Поэтому следует копнуть чуть глубже, чем мне до
этого представлялось.
Думаю, Ольховскому мы опять перебежим дорогу, но где наша не
пропадала! - Он хлопнул ладонью по столу. - Хватит уже об этом. Дождемся
Ивана. Сегодня они в паре с Корнеевым работают. А Потехин пасет Изю
Фейгина. Чует мое сердце, что и вправду не обошлось ограбление без
еврейчика. С утра его видели в сквере неподалеку от магазина. Прогуливался
с собачкой, а живет аж за десять кварталов от него...
- Зачем ему это?
- А видно, самолюбие потешить хочется. Вон, дескать, мы какие! Смелые
и лихие! Только похищенное надо еще в деньги превратить, продать... Сейчас
они покупателей бросятся искать, скупщиков краденого, а так как в этих
делах лопухи полные, обязательно засветятся. А нам бы только за кончик
веревочки ухватиться, а там уж мы его не выпустим...
- Но почему они не могли проделать это с меньшим шумом, зачем было
устраивать взрывы?
- Потому что спешили очень, Алеша, - вздохнул Тартищев, - опытных
взломщиков сейфов среди них нет, поэтому решили воспользоваться
динамитом. - Он покачал головой. - Надо ж додуматься было до подобной
заразы! Весь заряд в кулаке умещается, а беды сколько наделал. Говорят, в
столице это уже не в диковинку - бомбы динамитные в людей метать. Не
приведи господь, если подобная мода и до нас докатится. - Он широко
перекрестился. - Ас виду ничего особенного. Вроде куска мыла, а дел-то
натворили...
- Федор Михайлович, - Алексей сделал попытку перевести разговор в
другое русло, - наверное, мне следует съездить к Синицыной и рассказать о
ночном происшествии. И о том, что найден шестой камень.
И посмотрю, какое впечатление произведет на нее это сообщение.
- Возможно, ты прав, - достаточно неопределенно ответил Тартищев и,
взяв браслет в руки, разобрал его на составные части и заменил фальшивый
камень на настоящий. Затем взял в руки лупу и внимательно рассмотрел каждую
деталь. И, оторвавшись наконец от созерцания злополучной безделицы, ставшей
причиной смерти почти десятка человек, недоуменно хмыкнул. - Кажется, тут и
вправду что-то изображено. Смотри, - он пододвинул верхнюю часть браслета
Алексею. - Я поначалу думал, что это орнамент, а нет, приглядись
внимательнее. Очень уж этот рисунок напоминает священную для местных
жителей гору Каштулак. Вспомни, Синицына говорила, что в предсмертной
записке отца тоже что-то про эту гору упоминалось... Я думаю, не случайное
совпадение... - Тартищев ткнул пальцем в рисунок. - Вот они, пять вершин,
причем на рисунке, как и в действительности, третья вершина слева - самая
высокая. Только вот не пойму, что это за кружок такой на ней изображен?
- Может, вход в пещеру отмечен?
- Может, и вход, - согласился Тартищев, - только почему крест-накрест
перечеркнуто? Или это знак, что именно в этом месте спрятан клад?
- Не думаю. Слишком все просто. Как говорят, на дураков рассказ. Стал
бы Прохор тогда гоняться за изумрудами, если бы разгадка была только в
верхней части браслета. - Алексей склонился над украшением и ткнул пальцем
в его нижнюю часть. - Обратите внимание на этот значок, Федор Михайлович.
Тоже окружность, равная по величине верхней, но крестик находится внутри ее
и, в отличие от первого, не косой, а прямой. Да, а здесь что-то, кажется,
нацарапано. - Алексей потянулся за лупой и через мгновение радостно
вскрикнул:
- Посмотрите, Федор Михайлович, тут цифры выцарапаны, наверное, иглой.
Кажется, тридцать восемь или пятьдесят восемь...
Тартищев живо перехватил у него лупу и браслет.
Несколько мгновений пристально всматривался в едва различимые цифры.
Потом с одобрением посмотрел на Алексея:
- Глазастый! Действительно пятьдесят восемь. - И взял в руки изумруд,
принадлежавший Марии Кузьминичне. - А вот главного не углядел. Все-таки,
чует мое сердце, разгадка в этом камне. - Он перекрестился, достал из сейфа
кинжал с длинным узким лезвием, поддел камень и отделил его от серебряного
основания.
Алексей вытянул шею от нетерпения, а Тартищев недоуменно покачал
головой.
- И здесь тоже крестик. Как раз между нижним и верхним рисунком. Очень
грубое изображение, но чем-то смахивает на католическое распятие. Да-а, -
протянул он озадаченно, - сплошные крестики, а в итоге - сплошные нолики.
Китайская грамота, да и только.
- Вряд ли это китайская грамота. Думаю, люди сведущие быстро
догадаются, что к чему. И первая среди них - Анастасия Васильевна.
Тартищев взял в руки кинжал и проделал ту же операцию с остальными
камнями. Но ничего на этот раз не обнаружил.
Он разочарованно покачал головой:
- Пусто. Выходит, что рисунок на центральном камне в самом деле что-то
означает. Но не так все просто, Алеша, как ты предполагаешь. Лабазников
никогда в простачках не ходил. И я совсем не уверен, что эти рисунки
действительно указывают дорогу к кладу.
Вернее всего, это последний в его жизни розыгрыш.
А Василий Артемьевич горазд был на подобные шутки, зачастую очень злые
и обидные. - Тартищев вновь вольготно развалился в кресле. - В свое время
много разных слухов роилось вокруг его гибели, в том числе и тот, что
Прохор его якобы с обрыва сбросил. Я в то время только начинал работать в
Североеланске. Этим Делом более опытные агенты занимались, но точно знаю,
Прохора спасло то, что обнаружили предсмертную записку Лабазникова.
- Не вяжется здесь что-то, Федор Михайлович, - продолжал стоять на
своем Алексей, - зачем ему было затевать эту историю с женитьбой,
договариваться о венчании, покупать кольца... Я не думаю, что Мария
Кузьминична обманывала меня. Лабазников настроен был серьезно.
- А по-моему, у него от постоянных пьянок в голове что-то сдвинулось.
И все эти разговоры, о кладе в том числе, чистейший бред сивой кобылы.
Послушай, что я тебе расскажу про папеньку Анастасии Васильевны и
несостоявшегося жениха твоей бывшей хозяйки. - Тартищев усмехнулся. -
Колоритная была личность, ничего не скажешь. В то время, когда он
по-особому сильно гусарил, любимым местом разгула местных купцов был
трактир "Яр" по Моховому переулку. Занимал он целых два этажа и принадлежал
купцу Курчатову. Сейчас его и в помине нет. Лет десять назад он полностью
выгорел. Говорят, цыгане его подожгли в отместку за то, что один из
завсегдатаев надругался над певицей из цыганского хора, а потом ославил ее
перед гуляющей публикой, что она, мол, за деньги ему отдалась. Но это к
делу не относится, - махнул рукой Тартищев. - Словом, был "Яр" местом
такого разгула, о котором в других трактирах и не помышляли. В отдельных
кабинетах отводили душу и купеческие сынки, и их папаши с бородой до пупа.
Иной раз загуляют на неделю, а потом жалуются с похмелья:
"Ох, трудна жизнь купецкая: день с приятелем, два с покупателем, три
дня так, а в воскресенье разрешенье вина и елея - и к "Яру" велели..."
Говорят, это Лабазников ввел обычай - начало каждого дела в трактире
обмывать. Впрочем, завершение его тоже хорошо отмечали. Бывало, по неделе
гулеванили. Из одного трактира в другой переходили, но начинали гульбу
непременно в "Яру", на верхней его половине, а заканчивали на нижней - в
подвале. Окон там не было. Духота и вонь от табака, газа, сапог и кухни
стояла страшенная. Песни, ругань, пьяный гогот, но женщины туда не
допускались. Разговаривать было невозможно, орали друг другу на ухо. Народу
всегда - прорва. А к вечеру и вовсе яблоку негде упасть. И все потому, что
порции там были огромные, а цены - аховые. Сам посуди: водка - рубль
бутылка, разные там портвейны, мадера, вина лиссабонские московской
фабрикации от рубля или чуть выше, шампанское в пределах двух рублей... Сам
Лабазников сильно любил побезобразничать спьяну. Устроит мордобитие или
разгром в трактире и только спрашивает: "Скольки?" Вынет бумажник, заплатит
и вдруг ни с того ни с сего хвать бутылку шампанского - и по зеркалам. Шум,
грохот, а он за живот от смеха хватается. Набежит прислуга, буфетчик..:
А он опять спокойно достает бумажник и спрашивает:
"Скольки?" Платит не торгуясь и снова бутылку - хрясь о прилавок! -
Тартищев поморщился. - Форменное скотство, конечно, но деньги - великая
сила!
Многое сп
...Закладка в соц.сетях
