Жанр: Электронное издание
Melirin4
... тропке вдоль ручья, которая выводила к дороге. А на том
месте, где, по словам Лизы, мужчины выясняли отношения, трава была сильно
вытоптана и виднелось несколько смазанных пятен крови и следы волочения
чего-то тяжелого по земле.
Алексей прошел по этим следам до дороги, где чуть в стороне от нее
заметил глубокую колею, оставленную, судя по ширине ободьев, колесами той
самой пролетки, на которой Калош отправился в свой последний путь.
Рядом с ней было множество отпечатков подошв все тех же бахил. Видимо,
убийца некоторое время топтался на месте, пытаясь затолкать тело венгра в
экипаж.
Здесь же Алексей обнаружил оброненную шапку, в которой Калош был на
ограблении магазина. Шапка была втоптана в грязь, и это подтверждало, что
неизвестный очень спешил и не обратил внимания на потерю. А может, не
слишком заботился, что кто-то обнаружит ее в такой глухомани...
Оформив протоколом свои исследования, наблюдения и догадки, и заверив
его подписями двух понятых - самой Анастасии Васильевны и ее кучера Трофима
Белоглазова, Алексей вместе с Синицыной вернулся в город. Женщина
отправилась к Тартищевым забрать Лизу, Алексей - в меблированные комнаты на
Покровской горе, где проживали Калош и его напарница Рита Адамини.
Несмотря на то что дождя не было весь день, здесь по сточным канавам
все еще бежали мутные зловонные ручьи, а склоны горы были настолько
скользкими, что извозчики отказывались ехать вверх, предпочитая потерять
пару гривенников, чем сломать себе шею при возвращении. Несколько раз
основательно поскользнувшись, Алексей добрался до унылого двухэтажного
здания, выкрашенного желтой, потемневшей от времени краской. Он распахнул
дверь. Где-то в глубинах узкого и длинного коридора светился одинокий
фонарь, воняло керосином и мочой, на истрепанной рогоже стояла жестяная,
давно не мытая плевательница. На горчичного цвета, захватанной до черноты
множеством рук стене прямо под фонарем скалился человеческий череп. Алексей
пригляделся. Череп был из папье-маше. Вероятно, в одной из комнат проживали
студенты-медики, мастера на подобные проказы. Алексей пробежал глазами
список жильцов и удовлетворенно хмыкнул. Его догадка подтвердилась. В
комнате под номером пять как раз и проживали пусть не студенты, но не менее
веселые ученики фельдшерской школы.
Под номерами некоторых квартир отсутствовали фамилии. Эти квартиры или
пустовали, или проживавшие в них обитатели предпочитали оставаться
неизвестными. Кого тут только не было! Парикмахеры и дантисты, сапожники и
акушерки, мелкие чиновники, актеры, художники и студенты... И крохотные,
дышащие на ладан заведения сомнительного свойства, как, например, отделение
школы почтовых служащих, где за мизерную плату можно было, как сообщалось в
висевшем на дверях объявлении, приобрести навыки письмоводителя, почтальона
и сортировщика корреспонденции... Разумеется, если раньше не нагрянет
полицейская облава, потому что подобное место - истинный рай для различного
рода мошенников, обделывающих втихую свои темные делишки. Жутковатое
здание. И воняет тут не только окурками и забродившей рвотой...
При входе на лестницу, ведущую на второй этаж, за высокой конторкой
сидел старик консьерж. Подложив под спину рваную подушку, он дремал с
открытым ртом, не обращая внимания на мух, вьющихся над полоской слюны,
застывшей на клочковатой, давно не стриженной бороде. На запавших, поросших
редким седым волосом висках выступали синие, вздувшиеся вены. Одет он был в
знавший лучшие времена форменный сюртук с оторванными петлицами, серые
полосатые брюки с обтрепавшимися обшлагами и высокие исцарапанные башмаки с
калошами. Вид у старика был глубоко несчастный. Наверное, свалился от
непосильного труда, бедолага.
Алексей проскользнул мимо и чуть не задохнулся от застарелого
перегара, сообразив, что старика сбила с ног отнюдь не усталость. Стараясь
не дышать носом, он нащупал дверь черного хода. Лестницу, видно, не
подметали с момента постройки дома. По ночам здесь ютились бродяги: спали,
ели, справляли нужду, бросали на ступени объедки, обрывки сальной бумаги,
вонючие тряпки. Под ноги попалось несколько рваных бумажников и клочья
гербовой бумаги, что однозначно говорило о некоторых пристрастиях местных
обитателей. Алексей брезгливо передернулся. Да, ничего не скажешь, милое
местечко!
Быстрым шагом он поднялся на второй этаж и, ловя губами воздух, вбежал
в коридор. Такая же грязная плевательница, такая же рогожка... Стены
горчичного цвета испещрены мерзкими стишками и не менее мерзкими рисунками.
За дверями одной из комнат кто-то бренчал на расстроенном фортепьяно, и это
обрадовало Алексея. Звуки музыки заглушали скрип половиц, который был
немилосердно громким и выдавал его с головой, хотя он и передвигался по
коридору почти на цыпочках.
Рита Адамини, если можно было верить висевшему внизу списку, проживала
в комнате под номером восемнадцать. В соседней, шестнадцатой, значился
Стефан Калош. Обе двери были закрыты на большие навесные замки. Алексей
подергал один, другой. И вдруг пробой на дверях комнаты, в которой
проживала Рита Адамини, вылез из своего гнезда и остался в руках у Алексея.
Но дверь что-то удерживало изнутри. Словно к любимой женщине, он
приник к створке и надавил на нее всем своим телом. Дверь слегка подалась.
Он вставил в образовавшуюся щель ногу, расширил ее плечом и наконец
оказался в комнате. С обратной стороны ее подпирал старый комод с
выдвинутыми ящиками.
На некоторое время Алексей замер, прислушиваясь, но дребезжание
фортепьяно заглушало все остальные звуки. Он сделал шаг, второй и с
недоумением оглянулся. Похоже, здесь хорошо порезвилось стадо слонов или
гиппопотамов, настолько все было перевернуто вверх дном. Мебель поставлена
на попа. Из одежного шкафа, комода и нескольких чемоданов вытряхнуто белье,
платья . Цирковые костюмы яркой грудой валялись в углу вперемешку с землей
из деревянной кадки, в которой совсем недавно росло какое-то разлапистое
тропическое растение. Изломанное чьей-то безжалостной рукой, оно поникло
среди разбитой посуды, выброшенной из кухонного шкафа.
Растоптанная соломенная шляпка, голубая сафьяновая туфелька, белокурый
парик... На спинку дивана была наброшена парчовая скатерть со стола и под
ней кто-то сидел. Рядом на полу валялась пустая бутылка из-под красного
бургундского. В комнате стоял тяжелый, терпкий, похожий на духи запах.
Алексей захлопнул за собой дверь и прислушался. Если и были какие другие
звуки, то их исправно заглушал неизвестный ему музыкант.
Он подошел к дивану и сдернул покрывало. Мутными мертвыми глазами на
него смотрела Рита Адамини, сильно подурневшая с того времени, когда он
первый и последний раз видел ее в цирке. Глаза у нее были выпучены, лицо
посинело, сведенные судорогой скулы превратили лицо в жуткую маску.
Маленькая темная голова, с которой, видимо, и свалился белокурый парик,
была повернута набок, хотя сама Рита сидела совершенно прямо, подпертая
спинкой дивана. На шее ее явственно проступали синие пятна - следы от
пальцев убийцы. Женщину задушили, и, судя по ряду признаков, не позднее
нынешнего утра.
Стараясь не оглядываться на труп, Алексей обыскал комнату, но ничего
подозрительного не обнаружил. Судя по учиненному безобразию, убийца вряд ли
нашел то, что искал. Разбитая посуда, перевернутые примус и лампа, которые,
к счастью, оказались без керосина, подтверждали, что он был вне себя от
ярости...
Алексей подошел к убитой и тщательно обыскал ее, но и здесь не нашел
ничего такого, что могло пролить свет на обстоятельства гибели напарницы
Калоша. Можно было только догадываться, что оно связано с убийством венгра.
Но зачем нужно было убивать женщину? И что искал неизвестный убийца в
этой нищей, загаженной комнате?..
Запахи в помещении стояли невыносимые, и он подошел к окну, чтобы
открыть форточку. И отпрянул назад. Прямо под окном он увидел выходящего из
пролетки Ольховского в сопровождении нескольких агентов охранного отделения
и трех городовых. На какое-то мгновение все прибывшие сгрудились в кучу.
Затем Ольховский махнул рукой, городовые заняли позиции под окнами и у
дверей, а начальник охранки в сопровождении агентов поднялся на крыльцо...
Дальше Алексею было уже не до созерцания творящихся на улице событий.
Он молниеносно покинул комнату, прыжком миновал дюжину ступенек черного
хода, пролез сквозь узкое, с давно разбитым стеклом оконце, выбрался на
пожарную лестницу и был таков...
Когда через минуту один из городовых завернул за угол, чтобы
поинтересоваться причиной непонятного шума, он увидел лишь пару котов,
сердито фырчащих друг на друга, да все еще колыхались заросли черемухи,
сквозь которые Алексей прошел напролом и на момент появления городового был
уже не меньше чем в полуверсте от злополучных меблированных комнат...
Глава 29
Алексей открыл глаза и потянулся. Солнце весьма солидно сместилось к
западу, тени от деревьев стали еще длиннее, от реки несло прохладой, а на
аллеях появились первые расфранченные парочки. Неподалеку готовился к
выступлению духовой оркестр: вразнобой звучали трубы, изредка, как в бочку,
бухал барабан...
Иван до сих пор так и не появился. Алексей взглянул на хронометр и
присвистнул от удивления. Без малого два часа он околачивается в саду и,
кажется, даже подремать успел...
Окинув взглядом близлежащие кусты и деревья, в которых вили гнездо
вечерние сумерки, Алексей вновь потянулся, зевнул и зябко повел плечами.
Тартищев, должно быть, вернулся с доклада губернатору и сейчас наверняка
рвет и мечет, что они с Иваном до сих пор не появились в управлении.
Вздохнув, Алексей натянул картуз и, заложив руки в карманы, слегка
вразвалочку направился к выходу, все еще надеясь, что Иван вот-вот
возникнет в воротах.
Ему не терпелось обсудить последние события и почесать затылок по
поводу убийства Калоша и Риты Адамини. Но Вавилов по непонятной причине
задерживался, и, судя по всему, причина была отнюдь не приятной, иначе Иван
нашел бы способ сообщить ему, чтобы не ждал его напрасно битых два часа в
саду.
Вопреки ожиданиям Алексея, в управлении сыскной полиции было тихо и
спокойно. Вестовой унтер-офицер дремал в приемной, по оконному стеклу
ползала невесть откуда залетевшая усталая пчела. И Алексей открыл форточку,
чтобы выпустить ее на волю.
Унтер-офицер одарил его туманным взглядом, сладко зевнул, расправил
длинные усы и, вскочив на ноги, звонко щелкнул каблуками.
- Чего изволите, Алексей Дмитрич? - спросил он и кивнул на двери
кабинета Тартищева. - У губернатора оне! Обещались с минуты на минуту быть,
а вот нет пока... Поди, уж восьмой? - посмотрел он на хронометр, который
Алексей вновь вытащил из жилетного кармашка.
- Да нет, уже девятый, - усмехнулся Алексей и справился:
- Вавилов не появлялся?
- С утра не видел, - пожал плечами вестовой. - Федор Михалыч наказали
его дожидаться, если вы с Вавиловым покажетесь. Велели, чтоб никуда не
сбежали. Хучь до утра пусть сидят, сказали...
Алексей ничего не ответил и вернулся к окну. Красное солнце садилось в
темно-лиловую тучу, и он тоскливо подумал, что наверняка ночью опять
зарядит дождь... Дверь за его спиной скрипнула. Он обернулся и увидел
Ивана. Походкой сильно уставшего человека Вавилов миновал порог и присел на
край деревянного, обитого черной клеенкой дивана. Тяжело вздохнув,
посмотрел на Алексея и как-то безнадежно выругался.
- Что случилось? - спросил Алексей, подошел и сел рядом с Вавиловым.
Тот махнул рукой.
- Все это чудило косорылое! Весь день бился с ним, как нерпа об лед, и
никакого просвета. Ухмыляется или по матушке посылает, вот и весь сказ!
Пытался припугнуть, тот же самый результат! Петли, говорит, не боюсь, а
если вновь на каторгу отправят, то лучшего подарка тож не сделают. Дескать,
теперь он все ходы-выходы знает, и даже с собаками его не словить.
И сейчас бы всенепременно ушел, если бы не в ногу подстрелили... Одно
хорошо, те мерзавцы, что Тартищева на кладбище чуть не ухайдокали, опознали
в нем бугая, который их в "Магнолии" нанимал. Но здесь Мамонт и сам не
отпирается. И даже показывает, что не собирался Тартищева изрядно калечить,
лишь до лазарета довести и отвлечь его внимание от убитых старух.
- Выходит, он старух берет на себя?
- Никак нет! Про это и речи не идет, а Тартищева, говорит, пожалел
только потому, что тот справедливой души человек и в этапной тюрьме его от
цинги спас. Во время допросов отваром шиповника, оказывается, поил... -
Иван вздохнул. - Каторга, даже беглая, шибко Федора Михайловича уважает за
такую справедливость. Сколько раз при арестах был он и ранен, и бит, даже
не счесть. Но не со злобы, просто болдохи шкуру свою спасали. Всякий свое
дело знал: один ловил и держал, другой скрывался и бежал....
- Так Мамонт сам висел на ограде?
- Пришлось, говорит, повиснуть. - Вавилов ожесточенно потер заросшую
черной щетиной щеку. - Та шатия-братия, что он подрядил Тартищева поучить,
слегка припоздала по какой-то причине. Вот и кинулся он на ограду, чтобы
задержать Федора Михайловича.
Знал, собака, что тот никогда мимо такого дела не пройдет...
Хлопнула входная дверь, и оба сыщика, как по команде, уставились на
Тартищева, возникшего на пороге.
Начальник уголовного сыска был багров, как вечерняя заря, глаза его
метали молнии, а вспотевший затылок, казалось, дымился от бешенства.
Мгновение - и на головы агентов обрушились первые грозовые раскаты.
- Что расселись, как бабы на привозе? - рявкнул Тартищев. - Еще не
лень пень колотить? Сидите тут, лясы точите, а Мамонта тем временем
придушили прямо в камере! - Он стукнул кулаком по спинке дивана. - Геть
отсюда! Чтоб духу вашего не было, пока из-под земли не достанете эту
сволочь!
- Не понял! - побледневший как бумага Иван поднялся с дивана. - Часа
не прошло, как я из тюрьмы...
- Не понял? - взвился Тартищев. - Ничего, поймешь, когда я тебе башку
в пятки вобью! - Он распахнул дверь в свой кабинет и приказал:
- Заходи!
Метнув с порога фуражку в дальний угол кабинета, Тартищев вновь
выругался, но уже не так грозно. Смерив взглядом притихших агентов, он
неожиданно спокойно приказал:
- Докладывайте.
Сначала Иван, а вслед за ним Алексей сообщили в подробностях, что
удалось узнать и сделать за день.
Причем Тартищев все это время молчал, лишь хмыкал то одобрительно, то
крайне язвительно. Но когда Алексей доложил об убийстве Риты Адамини,
покачал неопределенно головой и прокряхтел почти по-старчески устало:
- Доигрались, дуроплясы, допрыгались... - Он окинул Ивана грозным
взглядом. - Что делать будем? Опять от печки плясать? Мамонта удавили, и
концы в воду?
- Как его могли удавить? Тут что-то не так! - возразил угрюмо
Вавилов. - Небось сам удавился?
- Не мог он сам удавиться, - буркнул Тартищев, - кто-то сквозь решетку
его крепко уцепил. И, как я понимаю, силищи у него поболе, чем у Мамонта.
Так его даванул, что Мамонт не трепыхнулся. Гортань как орех раздавил!
- Но как Мамонт добрался до окна? Его ж к кровати приковали? -
удивился Алексей.
- А вот и добрался, - потер лоб Тартищев, - выворотил кровать из пола
и вместе с ней дотащился до окна. Кто-то хорошо знакомый его подозвал, не
иначе.
Но кто это был? Может, из конвойных? - произнес он задумчиво и покачал
головой. - Вряд ли... Мы всех просмотрели... Есть среди них крепкие, но не
до такой степени, чтобы с Мамонтом сладить. И чует мое сердце, именно этот
тип приветил и старух, и Дильмаца, и всех остальных, вплоть до наездницы.
Страсть, что ль, у него такая, людей, как мышей, давить?
- Неужто все-таки Прохор? - Глаза у Вавилова возбужденно блеснули.
- Прохор? - Тартищев запустил пальцы в бороду и почесал подбородок. -
Прохор червей в нерчинской тайге кормит!
- Так про Завадскую тоже сообщили, что она от чахотки в Таре
скончалась, - возразил ему Алексей, - а она живее некуда оказалась!
- Скончалась... Оказалась... - одарил его недовольным взглядом
Тартищев. - Тебе и карты в руки, коль слишком умный. Поди разгадай, если
Прошка живой остался, то как он по земле передвигается без ног-то? Их ему
не понарошке отрезали и новых взамен не пришили! На костылях по крышам не
поскачешь. Да и как он мог в тюрьму пробраться, если туда даже золотарей
только по казенной бумаге допускают?
- Золотарей! - Алексей почувствовал, как сердце покатилось куда-то
вниз, словно санки под горку. - В это время там были золотари?
- Постой... - Тартищев весь подобрался. Зрачки у него сузились. - Что
ты имеешь в виду?
Алексей побледнел.
- Я еще не знаю... Но Мозалевский в своих показаниях вспоминал: в то
время, когда они с Казначеевым поджидали Дильмаца, мимо дома проехал со
своей бочкой золотарь. И запах, помните, он говорил, про запах... Человек,
который его обхватил сзади... От него воняло... - Алексей побледнел еще
больше и судорожно перевел дыхание. - И еще... Когда я спешил к Марии
Кузьминичне по поводу последнего изумруда, дорогу мне тоже перекрыли
золотари... Вам не кажется, что слишком много совпадений?
- Силачи... Золотари... Совпадений - куль с охапкой, а посмотришь -
хрен под шапкой! - буркнул сердито Тартищев, но скорее для порядка, чем для
устрашения. Окинув суровым взглядом свою гвардию, неожиданно хлопнул
ладонью по столу и с торжеством в голосе произнес:
- Были там золотари! Всенепременно были! Амбре стояло просто
замечательное! При мне начальник тюрьмы окно пытался плотнее закрыть и
жаловался, что не ко времени выгребную яму прорвало.
Пришлось золотарей вечером вызывать, а не ночью, как обычно!
- У золотарей в слободке его надо искать, непременно у золотарей! -
Иван вскочил на ноги и обвел всех возбужденным взглядом. - Прохор или нет,
но именно там его хаза!
- Вот и действуй! - усмехнулся Тартищев. - Поднимай весь личный состав
по тревоге. Золотари в слободку к утру возвращаются. Назначаю облаву на
четыре ноль-ноль! Конечно, самое собачье время, но и служба у нас
собачья! - Он потер затылок. - На всех дорогах и тропинках агентов
выставить! В слободку запускать всех, но чтоб муха из нее не вылетела,
блоха не проскочила! - Он поднялся с кресла и сказал совсем уж весело:
- Ну, Алешка, если хлопнем сегодня золотаря, я тебе свой "смит-вессон"
отдам! Помяни мое слово! - И постучал по столешнице костяшками пальцев. -
Дай бог, чтоб не сглазить!
Рыгаловка... Так называли в Североеланске слободу золотарей.
Находилась она в низине, в двух верстах от города. Как ручьи в болото,
спускались вниз по холму с десяток кривых и грязных улочек. Над Рыгаловкой
всегда клубилось зловонное облако. К вечеру оно словно распухало,
увеличиваясь в размерах. А чуть-чуть туман упадет или сразу после дождя -
жуть берет!
Ворочается желто-белая тяжелая масса, словно откормленная к Рождеству
свинья, и вонь тоже стоит соответствующая... Поэтому горожане объезжали
Рыгаловку за версту. И осмеливались здесь селиться разве что самые
отчаянные, самые что ни на есть изгои, которые больше пятака сроду в своих
руках не держали. Голь перекатная! Рвань коричневая! Потому как из одежды
на них лишь "смена до седьмого колена", где сквозь дыры просвечивает голое
тело, а заплаты не ставят вовсе... Не из чего ставить заплаты!..
В четыре утра слобода жила развеселой жизнью.
В тумане двигались людские тени, мелькали возле мутных, как в бане,
огоньков. Золотари возвращались со своего промысла и, прежде чем залечь в
своих берлогах, толпились около местных торговок, столь же оборванных и
вонючих, как их покупатели и кавалеры.
Они сидели на огромных чугунах или корчагах, не давая остыть своим
зловонным кушаньям, откликаясь на скабрезные шутки хихиканьем и не менее
скабрезными присказками. Здесь торговали жареной протухшей колбасой,
кипящей в железных противнях над жаровнями, тушеной картошкой с прогорклым
салом, щековиной, горлом, легким и завернутой рулетом коровьей требухой -
рубцом, которую в Рыгаловке нежно называли "рябчиком".
То одна, то другая, а то все вместе торговки вдруг принималась
неистово вопить, стараясь перекричать друг друга:
- А вот студень коровий! Оголовье! Свининкарванинка вареная!
Лапша-лапшица - к душе ложится!..
На вечный смрад здесь не обращали внимания. Он стал таким же
обыкновением, как грязь, вши, дурные болезни, отвратительная брань и
мерзкие бабы, потчующие своих собутыльников и сожителей не менее мерзкой
пищей. Даже сильнейшие махорочные и дегтярные запахи не могли справиться с
вонью от деревянных бочек золотарей, прелых портянок и постоянного
перегара, витавшей в воздухе и придававшей облаку, зависшему над
Рыгаловкой, грязный желто-серый цвет.
Несколько облезлых кляч с полчаса назад миновали скрытые посты и
исчезли в смрадном облаке. После этого на дороге никто не появлялся, и
Тартищев приказал начинать облаву. Хмурый рассвет завис над низиной, и
Федор Михайлович полагал, что в слободу вернулись последние золотари.
Быстрые тени скользнули по склону холма и, таясь за редкими деревьями
и камнями, начали движение в сторону Рыгаловки. Резко залаяла собака, затем
другая, но вдруг, взвизгнув, замолчала. И тут же вновь разразилась таким
неистовым лаем, что Тартищев не выдержал, выругался:
- Развели, к едрене фене, собачню!..
Еще мгновение, и облако словно взорвалось изнутри. Шум, яростные
крики, ругань, возня... Клубы тумана расступились на долю секунды и тут же
вновь сомкнулись. Но Алексей успел разглядеть с десяток оборванцев,
лежавших на земле с заведенными назад руками, и еще нескольких полицейские
волокли за шиворот из низких, крытых корой хибар, причем и те и другие в
выражениях не стеснялись.
Алексей и Вавилов в облаве не участвовали. Они стояли в оцеплении и
должны были задерживать всякого, кто попытается смыться от полиции,
воспользовавшись суматохой и всеобщей паникой.
И вскоре подобные бегунцы подоспели. Прямо в объятия поджидавших их
полицейских. Удерживая пойманных за лохматые чубы и заломленные назад руки,
несколько дюжих городовых подвели к Тартищеву трех беглецов. Но тот лишь
покрутил носом, оглядывая голодранцев. С первого взгляда было ясно -
"обратники" с каторги, и еще совсем свеженькие, с чирьями и коростами на
ногах от многолетнего ношения железа, с затылками, чья правая сторона
обросла более короткими волосами, чем левая...
На смену им привели толстую бабу с одутловатым лицом и подбитым
глазом. Она только что плеснула раскаленным жиром в лицо одному из
полицейских, но спьяну промахнулась, зато схлопотала приличную гулю и место
в тюремной карете, куда залезла без особого огорчения. Затем пришел черед
двух беглых солдат с Желтыми и опухшими от извечной пьянки рожами. Из
одежды на них были лишь донельзя изодранные шаровары и просившие каши
опорки из шинельного сукна.
Но тот, кто нужен был им позарез, до сих пор обнаружен не был.
Тартищев все чаще и чаще косился на посмурневших своих агентов, но пока
помалкивал.
Правда, дал в морду одному из задержанных, босому оборванцу в грязной
женской рубахе с короткими рукавами, открывающей могучую шею и здоровенные
плечи. При виде Тартищева он загремел:
- Многая лета Федору Михайловичу, многая лета! - Но, получив свое,
замолчал и полез в тюремную карету, уже битком набитую арестантами. Карета
тут же тронулась с места, а из нее вновь загудело "многая лета".
Тартищев, усмехнувшись, пояснил:
- Степка Махалкин это. Соборным певчим был, семинарист... А на Пасху
стишки богохульные пел на площади, спьяну, конечно! Городовой его задержал,
а он ему рожу раскровенил и сбежал... Вот я ему тот случай и припомнил,
чтоб знал, как чужие рожи бить!
Внезапно где-то в закоулках Рыгаловки глухо бухнул выстрел, следом
другой... Тартищев встрепенулся.
Глаза его хищно блеснули.
- Вот это, кажется, наше! - Он перекрестился и посмотрел на Ивана. -
Давай, с богом! - И повернулся к Алексею:
- Пошли!
И тут Алексей впервые увидел, как бегает начальник сыскной полиции.
Придерживая рукой шашку, он мчался с холма вниз, и даже легкий Иван едва
поспевал за ним. Алексею было труднее. Он еще не научился так ловко, с лета
преодолевать таежные преграды: трухлявые валежины, старые пни и поросшие
лишайяиками базальтовые глыбы, скрывавшиеся в зарослях низкого кустарника.
От самой тайги только эти препятствия и остались, но тем не менее Алексей
едва не вывернул ногу и основательно расшиб локоть, прежде чем достиг
первых хибар Рыгаловки.
Тартищев и Иван на бегу растолкали громко галдящих и что-то окруживших
полицейских. Их было не меньше взвода, распаленных и возбужденных только
что случившимися событиями. При виде Тартищева они расступились, и один из
них, здоровенный унтер-офицер с красным потным лицом, пояснил, кивнув
головой на лохматого, в мокрой рванине обитателя Рыгаловки, сид
...Закладка в соц.сетях
