Жанр: Электронное издание
Melirin4
...я назад, пораженный
увиденным. Прямо под ними гора падала отвесно вниз, в заполненную водой
гигантскую чашу, со всех сторон окруженную столь же высокими неприступными
скалами. "То ли кратер древнего вулкана, то ли воронка после взрыва
метеорита", - подумал Алексей. Но Вавилов, деловито рыскавший по краю
обрыва в поисках безопасного спуска, объяснил:
- Говорят, лет пятьдесят назад здесь целая гора взяла и враз ухнула в
тартарары. То ли старые медные рудники обвалились, то ли пещера... - Он
перекрестился. - Теперь чуешь, какой водопад образовался! - Он ткнул
револьвером в сторону мощного потока, падающего с отвесной стены справа от
них. Над ним стояла высокая радуга, а из-за грохота пенящейся и бьющейся о
камни воды приходилось кричать во все горло.
- Сама река под гору уходит, вон там, - рука Вавилова сместилась
влево. - В детстве дед меня сюда бывало привезет и спрашивает: "Ну что,
хочешь послушать, как черти в аду возятся и грешники дурниной орут?" Я -
ухо к земле, а там и вправду шум, вой, грохот... Вода под скалой дорогу
бьет и выходит наружу аж через десять верст. Мужики пробовали здесь бревна
корявые сбрасывать, так они потом выплывали или размочаленные вдрызг, или
ошкуренные добела... Во какая силища! Говорят, что Провал потому и не
наполняется до краев, что дна у него вовсе нет... - Иван посмотрел вниз и
тяжело вздохнул. - Видишь полоску гальки вдоль воды? Если Прохор спустится
туда, то сможет уйти в пещеры, оттуда его никакими дымовухами не выкуришь.
Старики говорят, одна аж до самого Каштулака тянется. Хотя, может, и врут,
кто их знает? Охотники, знать, по неделе в некоторых бродили, да и мы в
прошлом году два трупа в них нашли. Один господь ведает, чьи? То ли беглые
какие заплутали, то ли пастухи... - Вавилов вновь перекрестился. -
Непременно надо Прохора до водопада остановить. Смотри, - он неожиданно
расхохотался и показал на столпившихся на краю обрыва жандармов, - вниз
лезть дураков нет, а нас с тобой об этом никто и не спрашивает.
Ухватившись за выступающие над землей корни низкорослого кедра,
Вавилов опустился на камни и заглянул под скальный карниз, нависший над
обрывом.
И, хлопнув себя по бокам, с несомненном восторгом выкрикнул:
- Ох и упрямый подлец! Ползет ведь!
Алексей лег рядом и тоже увидел Прохора. Тот почти висел над
пропастью, цепляясь за ветви и корни растущих на откосе ив и ольховника. И
не просто висел, а продолжал медленно и осторожно спускаться, скорее,
скользить на животе вниз.
- Давай быстрее! Уйдет, стервец! - приказал Вавилов. И они помчались
по кромке обрыва к тому месту, где он существенно понижался. Несколько
агентов охранного отделения во главе с Ольховским пытались преодолеть
скользкий участок. Они почти лежали на спине, упираясь пятками в глинистую,
вперемешку с камнями почву, но в отличие от Прохора, едва лишь закрепились
на поверхности, не спустившись вниз ни на йоту.
- Ну, чудилы! - не преминул вспомнить Вавилов любимое слово уголовного
сыска. - Так им до утра придется кувыркаться.
Он опять нырнул в камни. Алексей, недолго думая, рванул следом...
И уже через четверть часа, благодаря лишь отчаянному везению и умению
Ивана выбирать безопасный путь сквозь адскую смесь грязи, камней и
валежника, они стояли в полуверсте от того места, где ревущий поток
срывался в пропасть. От навесного моста остались всего лишь две толстых
ржавых цепи, перекинутые с одного берега на другой. Нижнюю почти полностью
заливало волной. Вторая висела выше, но ее тоже немилосердно трепало водой,
и только в крайней степени безумства можно было допустить, что кто-то
решится перейти по ним реку.
За считанные секунды водяная пыль, висевшая в воздухе, пропитала
насквозь их одежду, и уже через минуту зубы принялись выстукивать дробь,
соразмерную лишь с боем армейских барабанов.
Но зато они перекрыли дорогу Прохору. Теперь, чтобы спастись, он
должен или ступить на мокрые и скользкие цепи, или признать свое поражение
и сдаться в руки агентов уголовного сыска...
Со стороны остальных преследователей попытки спуститься вниз
прекратились. Видно, решили не рисковать. И это, несомненно, понравилось
Вавилову.
Когда наваливаются толпой, всегда есть риск оказаться подстреленным
своим же братом полицейским.
Сверху посыпались камни, куски земли и прошлогодняя листва.
- Идет! - одними губами прошептал Иван и показал глазами на щель между
камнями, в которую Алексею следовало скользнуть и броситься сзади на
Прохора. Вавилову предстояло обойти его справа и выйти неожиданно навстречу
с револьвером на изготовку...
Но Прохору, видно, и вправду помогал не кто иной, как сам звериный
бог. За секунду до прыжка Алексея он с отчаянным криком бросился вперед,
сшиб с ног Вавилова и кубарем покатился к берегу. Едва поднявшись на
четвереньки, цепляясь за мокрые камни, Прохор с трудом подобрался к
каменному столбу, за который были захлестнуты цепи. На коленях перелез на
нижнюю цепь, ухватился за верхнюю и пополз над потоком, который заливал его
с головой, но Прохор продолжал ползти - медленно, осторожно, то и дело
останавливаясь, чтобы перевести дух.
Вавилов, ругаясь на чем свет стоит, метался по берегу, а Алексей с
расстроенным видом наблюдал, как уходит от них Прохор. Он уж совсем было
ступил на цепь вслед за беглецом, но Вавилов приказал ему не лихачить и
оставаться на месте, опасаясь, что цепи просто-напросто не выдержат двух
человек.
Со стороны обрыва послышались громкие крики.
Алексей явственно различил голос Тартищева, но не повернул головы,
опасаясь потерять из виду Прохора.
Через некоторое время Федор Михайлович в грязном мундире с оторванным
рукавом, без фуражки, возник рядом с ними и спросил, слегка задыхаясь:
- Уходит, мерзавец?
- Уходит, - понурился Вавилов, а Алексей промолчал. Ему казалось, что
Прохор оттого только и держится, что он не сводит с него взгляда.
- Федор Михайлович, - подал голос Иван, - позвольте я его сниму? - Он
вскинул револьвер и прицелился.
В это мгновение Прохор оглянулся и, оторвав от цепи правую руку,
выхватил из-за пазухи револьвер.
Звуки выстрелов слились в один. Тартищев охнул и схватился за левое
плечо, и тут же из-под пальцев потекла-побежала алая струйка...
Но Алексей не видел, что произошло дальше...
После он даже не мог вспомнить, каким образом оказался вдруг рядом с
Прохором. Пулей Вавилова тому оторвало палец на левой руке, но в последний
момент он успел перехватить цепь правой рукой, уронив револьвер в воду.
Потоком его сбило с нижней цепи, и если бы не Алексей, через секунду
Прохора размолотило бы в мочало о саму цепь и невидимые подводные камни.
Но Алексей успел ухватить Прохора за шиворот, выдернуть из воды и
передать в руки Вавилова, вмиг забывшего про собственные запреты и
бросившегося ему навстречу по сильно провисшей нижней цепи.
На берегу Прохора перехватили полицейские, отвели и усадили в камни.
Он не сопротивлялся, лишь глухо мычал и крутил очумело головой, и даже его
звериный взгляд как-то потух, а глаза помутнели Вавилов связал ему руки
веревкой и на всякий случай притянул спиной к дереву неподалеку от
Тартищева. Федор Михайлович сидел на камнях не по обычаю бледный и
молчаливый. Корнеев поддерживал на весу его руку, а вездесущий Олябьев
бинтовал плечо.
Алексей вскарабкался по горному склону и устроился на камнях чуть выше
гомонящей внизу толпы. Водяная пыль сюда не долетала, а лучи почти севшего
на вершину Каштулака солнца приятно согревали не только тело, но и душу. Он
стянул с себя рубаху и сапоги, оглянулся по сторонам, раздумывая, как
поступить с тоже насквозь промокшими и изрядно пострадавшими при спуске
брюками, и вдруг, не веря своим глазам, замер на месте, вмиг забыв обо всем
на свете...
Солнце скользнуло нижним краем за самую высокую вершину Каштулака. И
всего лишь на пару секунд, но высветился вдруг на вершине огненный столб,
только отдаленно напоминавший крест, но все-таки крест, и ничто другое!
Почти мгновенно розовато-желтый предзакатный луч, отраженный от вершин
Каштулака, ударился в противоположную от них стену Провала...
И Алексей чуть не задохнулся от волнения.
Наверняка все объяснялось только игрой света и тени, но отчего ж его
ноги стали вдруг ватными и подкосились в коленях? Конечно, это могло быть
игрой света и тени, но вместе с тем очень сильно напоминало мастерски
выполненное распятие, вернее, его верхнюю часть, со склоненной набок
человеческой головой. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь рваные облака и
скалы Каштулака, освещали терновый венец из рассыпанных по обрыву
темно-зеленых пятен можжевельника.
Резкие мазки теней, спускавшиеся от носа до уголков губ, придавали
лицу выражение скорби и глубокого страдания, полузакрытые глаза смотрели
вниз на кипящую воду, а чуть ниже, словно зияющая на груди рана, чернело
пятно. Пещера?!
Солнечный луч над Каштулаком мигнул и погас.
И тотчас видение исчезло, оставив вместо себя лишь грубые каменные
разломы да редкие заплаты зелени на мокрых и голых скалах. Алексей с шумом
выдохнул воздух и оглянулся, чувствуя, как трясутся у него руки и ноги от
волнения. Но, похоже, никто ничего не заметил. Он окликнул Вавилова и,
пытаясь снять напряжение, несколько раз быстро перекрестился.
Глава 33
Ночь в горах наступает быстро. Стоит солнцу спрятаться за вершинами,
как на тайгу наваливается темнота. Серые тучи опускаются ниже, гнездятся по
отрогам гор, укрывают ущелья туманным одеялом, а из укромных уголков
выползают промозглая сырость и комары - ночной кошмар для таежных
обитателей.
Вокруг горели костры, фырчали и похрапывали в ближнем логу лошади,
гомонили и суетились люди...
Федор Михайлович и Лиза сидели под огромной буркой, которую Анастасия
Васильевна велела привезти с заимки. Под ней было тепло и уютно. Дочь,
прижавшись к отцову плечу, сладко посапывала у него под ухом. Она наотрез
отказалась вернуться домой. И с момента его ранения неотлучно находилась
рядом, держала за здоровую руку и виновато заглядывала в глаза.
Даже во время допроса Прохора не отошла от отца ни на шаг и только
бледнела, когда тот слишком подробно описывал, как душил бедных старух, как
убивал Дильмаца и Риту Адамини. И от Мамонта он избавился по одной лишь
причине: тот знал, каким образом Прохор из списка живых перекочевал в
список мертвых, обзавелся чужим паспортом и пристроился сторожем на
кладбище, где хоронили умерших в каторжной тюрьме...
Сейчас Прохор с самым угрюмым видом наблюдал за тем, как поднимают на
веревках сундуки, в которых покоились остатки миллионного состояния купца
Лабазникова. Подобраться к самой пещере оказалось совсем не просто. Сначала
спустили на веревках Алексея, затем Вавилова. Пришлось жечь факелы, к тому
же ход был залит водой. В некоторых местах Алексей проваливался по самые
плечи, а Ивана и вовсе накрывало с головой. Но все старания не прошли
даром. Довольно быстро они отыскали более-менее сухой грот, где и
обнаружили несколько проржавевших железных сундуков, запертых на огромные
висячие замки.
Чутье сыщика и на этот раз не подвело Ивана.
Пока Алексей ломал голову, как доставить тяжеленные сундуки к выходу
из пещеры, Вавилов обрыскал близлежащие ходы и обнаружил вдруг отверстие в
потолке одного из них, прикрытое тяжелой бревенчатой крышкой... Лабазников
и впрямь обвел всех вокруг пальца.
Видно, знал, что Прошка спит и видит, как завладеть его богатствами,
вот и придумал канитель с браслетом.
А на самом деле все оказалось проще пареной репы...
С большим трудом они сдвинули крышку с места...
И как же велико было изумление толпящихся на краю обрыва людей, когда
Алексей и Иван внезапно возникли за их спинами, грязные, как два беса из
преисподней...
В течение часа сундуки оказались на поверхности.
Замки сбили, и на всеобщее обозрение предстали пыльные и почерневшие
от плесени пачки облигаций, кредиток, просроченных векселей и купонов. Тут
же лежали грязные куски сахара, изъеденные плесенью огрызки хлеба, баранки,
какие-то веревки, лохмотья, старое белье и платье. В других хранились
потраченные молью дорогие собольи и куньи меха, шубы, горностаевые и лисьи
палантины, и тут же рядом - свертки полуимпериалов, более чем на пятьдесят
тысяч рублей.
В других пачках еще на сто пятьдесят тысяч кредитных билетов, и еще на
двести тысяч, и еще...
Анастасия Васильевна, с бледным лицом, стояла неподалеку и, прижав
руки к груди, наблюдала, как полицейские вынимают, раскладывают на камнях и
описывают найденное в сундуках. И лишь тогда лицо ее дрогнуло, а на глазах
выступили слезы, когда она увидела слитки золота, наполовину заполнившие
один из сундуков. Она что-то прошептала и, закрыв лицо руками, ушла в
темноту.
Лиза, выскользнув из-под бурки, направилась за ней следом. И через
пару минут Федору Михайловичу показалось, что он слышит всхлипывания уже
двух женщин, и, возможно, впервые в жизни, сердце у него сжалось и ему
захотелось тоже уйти в темноту. Но заботы опять навалились на него,
заставив забыть о собственных желаниях: в это время Прохор попросил
подвести его к сундукам.
Тартищев разрешил.
Двое дюжих полицейских, удерживая Прохора за локти и чуб, выполнили
приказ. Прохор обвел взглядом наполовину сгнившее добро, хмыкнул и вдруг
расхохотался:
- Ну, Василь Артемьич, купецкая вошь, сам себя, кажись, обхитрил!
И, извернувшись, вдруг лягнул одного из полицейских по ноге. Тот
вскрикнул и выпустил из рук чуб Прохора. В следующее мгновение Прохор
рванулся в сторону, отшвырнул от себя второго полицейского и прыгнул в
обрыв...
Вскоре его подняли. Изломанное страшным ударом, окровавленное тело
было уже мертво. И лишь желтые кошачьи глаза на изуродованном лице
продолжали жить и гореть странным огнем. И когда Тартищев склонился над
ним, глаза полыхнули явным торжеством, а изорванные губы с трудом
прошептали:
- А все-таки сбег!.. - Кровавая слюна запузырилась в уголках губ. Свет
в глазах потух, голова конвульсивно дернулась, выпуская на волю последний
выдох, а вместе с ним и грешную душу Прохора Сипаева...
Через три часа Федор Михайлович и Анастасия Васильевна пили чай в
маленькой гостиной, в той самой, где еще днем Прохор держал их с Лизой
привязанными за ногу. Она сама попросила Тартищева задержаться после ужина,
объяснив, что хочет серьезно с ним поговорить.
- Я должна вам все рассказать, - женщина отставила в сторону чашку с
недопитым чаем, стиснула в руках кружевной платочек. Щеки ее побледнели, а
на крыльях изящного носа выступили крошечные капельки влаги. - Дело в
том... - она нервно сглотнула, - это я спасла Прохора от каторги, хотя
догадывалась, что смерть отца его рук дело. Один из слуг видел, как он
крался за ним той ночью... Но Прошка убедил меня, что всего лишь следил за
ним, чтобы тот не сотворил беды в приступе горячки. Но, дескать, не
успел... Отец совершенно неожиданно бросился в Провал. Конечно, я не
слишком поверила Прошке, но тогда я не видела причины, зачем ему вздумалось
убивать отца. Возможно, просто пожалела... Отца все равно не вернешь!
А записку, которую я после предъявила полиции, на самом деле я нашла
за год до этого случая. Отец тогда по-особому сильно пил и действительно
был на грани помешательства. И поэтому все, что говорилось в записке про
Каштулак, совершенно не привлекло моего внимания. А он и вправду припрятал
часть нашего состояния. - Она покачала головой. - А ведь мы с теткой готовы
были по миру пойти... - Анастасия Васильевна тяжело вздохнула. - Если б я
знала, что отец надумал жениться, если б он сказал мне... А я ведь видела,
что он изменился. Перестал пить, ожил, повеселел... - Она развела руками и
виновато посмотрела на Тартищева. - Но Прошка валялся у меня в ногах,
умолял подтвердить, что он не виновен. И тогда я вспомнила об этой записке
и отдала ее полиции... Но судьба слишком жестоко наказала меня за эту
ложь! - Она вновь судорожно вздохнула и прижала платочек к глазам.
Тартищев крякнул, поднес руку к затылку и смущенно произнес:
- Полно, Анастасия Васильевна! Не стоит душу бередить! - И вдруг
совершенно растерянно добавил:
- Выходите за меня замуж, чего там!
Женщина побледнела и уставилась на него полными слез глазами.
Тартищев отвел взгляд в сторону и заговорил торопливо и несколько
бессвязно:
- Вряд ли я найду случай, чтоб сказать вам об этом вторично... У меня
служба... День и ночь... Я не могу дать великого счастья... Но... - Он
яростно потер затылок и уставился на Анастасию Васильевну откровенно
больным взглядом. - Я - грубый и бестактный. Я старый "сусло", и многие
меня терпеть не могут в Североеланске, многие попросту боятся... - Он вновь
отвел взгляд и пробурчал:
- Кажется, я влюбился в вас по уши... И если вы согласны?..
- Согласна, - быстро сказала Анастасия Васильевна и улыбнулась сквозь
слезы. - Я б непременно сама вам об этом сказала, Федор Михайлович, если б
вы не решились. Я ведь смелая женщина, и еще тогда, когда вы растоптали мою
любимую этажерку и уронили ширму, я поняла, что вы никуда от меня не
денетесь.
- Ширму? - поразился Тартищев. - Но вы тоже придумали. Понаставили их
на дороге...
- Ничего, - Анастасия Васильевна махнула рукой, - я думаю, мы заведем
более прочную мебель.
Она подошла к Тартищеву и безбоязненно поцеловала его в губы. Федор
Михайлович словно поперхнулся от неожиданности и быстро, точно испугавшись,
что женщина передумает, обнял ее. И в тот же миг зацепил ногой изящный
туалетный столик и уронил его. На пол с грохотом и звоном посыпались
какие-то баночки, флакончики, коробочки, корзинка с рукоделием и несколько
белоснежных, мал мала меньше мраморных слоников... Тартищев чертыхнулся и в
полной растерянности уставился на сотворенное им бесчинство.
Анастасия Васильевна расхохоталась, обняла его за шею, заглянула в
глаза и снова поцеловала. И тогда Тартищев вздохнул и, словно сдаваясь на
милость победителя, тоже поцеловал ее в губы, крепко и основательно...
Алексей шел по городу, сжимая в руке букетик ромашек. Бездонное,
бледное с утра небо обещало несусветную дневную жару, но с реки отдавало
прохладой, над головой носились стрижи, он только что вышел от парикмахера,
и запах лавандовой воды удивительно переплетался с запахом неизвестных ему
трав, которыми заросли подворотни и скверы Североеланска.
Он нес ромашки, которые купил у цветочницы на углу Миллионной и
Почтамтской, не представляя, кому и зачем их подарит.
- Алексей Дмитриевич? - послышалось за его спиной, и Алексей
обернулся. Из остановившейся от него за десяток шагов коляски выглядывало
знакомое лицо с рыжеватыми усами. Лямпе расплылся в улыбке, а из глаз его
струился прямо-таки лучезарный поток счастья. Сломанная нога покоилась на
специальной скамеечке, а в руках он сжимал трость драгоценного черного
дерева. Ручка у нее была вырезана в форме головы пантеры, которая скалилась
на Алексея непомерно длинными клыками.
- Подвезти? - справился жандарм и даже хлопнул приглашающе ладонью по
сиденью слева от себя.
- Благодарю вас, - Алексей весьма учтиво склонил голову, - я пройдусь.
Лямпе вновь улыбнулся, только глаза перестали сиять от счастья, и
произнес уже более настойчиво:
- А все-таки подвезти?
- Хорошо, подвезите, - Алексей понял, что жандарм не отстанет, и,
обойдя коляску с другой стороны, сел рядом со штаб-офицером.
Тот искоса посмотрел на него и ткнул тростью в спину жандарму,
сидевшему за кучера.
- Трогай, Ковалев, - и принялся мурлыкать какую-то мелодию, но вдруг
замолчал и с явным ехидством в голосе спросил:
- И как ваша матушка, Алексей Дмитриевич, смирилась с тем, что вы не
пошли по стопам ее драгоценного супруга, вашего батюшки?
Алексей с удивлением посмотрел на него:
- О чем вы, Александр Георгиевич?
Лямпе недовольно дернул носом.
- Не прикидывайтесь простачком, Алексей Дмитриевич. Ваш папенька спал
и видел, что вы тоже займетесь геологией, как он сам и ваш старший брат.
Пойдете, так сказать, по проторенной тропе. В науку ударитесь, в
минералогию... А вы? Или это злой умысел вашего дядюшки? Его чрезмерная
настойчивость? И как я знаю, вы ведь поначалу даже не помышляли служить в
полиции. Что вас заставило изменить мнение о ней? Я, конечно, понимаю
Владимира Гавриловича. Его фанатизм соразмерен лишь с фанатизмом самого
Тартищева. Он кого угодно в состоянии уговорить, а если не уговорить, то
заставить. - Лямпе вздохнул. - Поразительный все-таки человек Владимир
Гаврилович Сверчков! Родного племянника загнал в Сибирь за совершенно
пустяшное прегрешение. - Лямпе с любопытством посмотрел на Алексея. -
Кстати, вам известно, что Тартищев в свое время отбил у вашего дядюшки
невесту и увез ее в Сибирь? Графиню Анну Лукьяновну Болотову... И кто? Сын
капитана парохода . А дед его вообще шаланды по Черному морю гонял, рыбу
ловил...
А он, видите ли, на графине вздумал жениться.
- Нет, я ничего про это не знаю, - ответил Алексей и со всей
твердостью, на которую сейчас был способен, спросил:
- У вас ко мне дело?
- У меня к вам предложение, - быстро проговорил Лямпе. - Переходите ко
мне на службу!
- К вам? - удивился Алексей. - Зачем мне переходить к вам на службу? Я
и так уже служу.
Лямпе поморщился.
- Вы сами не понимаете, что говорите. Служить в жандармском корпусе
великая честь, и не каждому это предлагают. Вы из старинного дворянского
рода, ваш отец был всемирно известным ученым, профессором, почетным
академиком многих академий . А вы себя точно в пропасть толкаете! - Жандарм
усмехнулся и погрозил ему пальцем. - Объясните, любезный, вы что, всю жизнь
хотите просидеть в нашей дыре? Вам в столицу надо возвращаться, карьеру
строить. В нашем корпусе и денежное содержание несоизмеримо выше, и
возможностей продвинуться по службе больше. Запомните, мы два раза не
предлагаем. Выбирайте: или Сибирь, или возвращение в столицу.
- Не искушайте, Александр Георгиевич, - улыбнулся Алексей. - Я свой
выбор сделал. А что касается службы, то сыщиком я с детства хотел стать,
только родители запретили мне даже мечтать об этом. Поэтому я закончил
Горный институт и совсем не помышлял, что буду полицейским. Вернее,
надеюсь, что буду, когда кончится испытательный срок.
- Ну и дурак, - вздохнул Лямпе, - впервые вижу, чтоб от подобного
предложения отказывались. - Он недовольно покачал головой. - Ладно
поговорили и забыли! - И приложил ладонь к козырьку. - Честь имею! Письма
будете писать, передавайте привет дядюшке!..
Алексей бегом пересек Тобольскую улицу, вспомнив вдруг, как подъезжал
сюда в первый раз на дряхлых санках, вспомнил лютый холод и пронизывающий
насквозь ветер... По привычке удивился подобным контрастам сибирской погоды
и зашел в управление.
Тартищев ждал Алексея. Рука Федора Михайловича все еще лежала на
перевязи, но бледность сошла, и он был необычайно весел и оживлен.
Обняв Алексея за плечи, он подвел его к креслу.
- Присаживайся, орел! - И с преувеличенным удивлением оглядел его. -
Надо же, ни одного синяка не осталось!
- Стараемся! - улыбнулся в ответ Алексей.
- Зато я словил... - кивнул на повязку Федор Михайлович и уже серьезно
спросил:
- Лямпе, небось, к себе вербовал?
Алексей сделал вид, что не удивился подобной проницательности.
Тартищев вполне мог увидеть коляску жандарма из окна кабинета.
- Он меня только что до управления подвез и предлагал перейти на
службу в корпус жандармов.
- Хорошо, если так, - вздохнул Тартищев и покачал головой. - Ну,
Александр Георгиевич, ну и сукин сын... Так и норовит меня по всем статьям
объегорить. Но это ничего, - он хлопнул Алексея по плечу, - тут он хоть в
открытую играл, а мог ведь предложить и втайную на него работать. Слишком
ему хочется меня собаками затравить. Но учти, не нашлось еще того
волкодава, которого я порвать не сумею. - Тартищев рассмеялся. - Дядьку
твоего вспоминал?
- Вспоминал... - Алексей вскочил на ноги. - Прошу прощения, Федор
Михайлович, что не изложил все обстоятельства до конца...
Тартищев усмехнулся.
- Конечно, это полнейшее безобразие, что начальника сыскной полиции
пытаются обвести вокруг пальца.
За одно это я должен гнать тебя из полиции в три шеи.
Алексей побледнел.
- Но... - Тартищев поднял вверх указательный палец и назидательно
произнес:
- Ты все ж молодец, что не воспользовался именем отца и дядьки, не
требовал снисхождения и тянул лямку наравне со мной и Иваном... - Он
подошел к столу и взял в руки небольшой портрет. - Смотри, это моя Аннушка.
Когда-то мы были великими друзьями с Владимиром Гавриловичем, в одном
университете учились... Но судьба так сложилась. - Тартищев взглянул еще
раз на портрет, осторожно погладил его пальцами и отложил в сторону. -
Аннушка каталась на яхте с молодыми людьми, друзьям
Закладка в соц.сетях
