Жанр: Электронное издание
Melirin4
...строге, сами понимаете, не
слишком подходящие условия для страдающих чахоткой.
- Можно подумать, вы меня отправите лечиться на Лазурный берег, -
ухмыльнулась Завадская. - В Таре еще худшие условия, чем в вашей тюрьме.
Здесь, по крайней мере, гнус не допекает и вода не гнилая...
- Ас чего вы, голубушка, решили, что вас вернут в Тару? - вежливо
осведомился Тартищев. - Учитывая тяжесть содеянных вами преступлений,
судить вас будут не иначе как военным судом.
- Вы желаете меня запугать? - не менее вежливо справилась Завадская. -
Вы, Тартищев, столь же низкий и подлый негодяй, как и все ваше окружение. -
Она метнула гневный взгляд в сторону Алексея. - Мелкие, никчемные душонки!
Вы держите народ за горло мерзкими лапами и не даете ему вздохнуть
свободно! Вы топчете его своими сапожищами, не позволяете подняться из
грязи, давите любые проявления инакомыслия! - Лицо Завадской пошло красными
пятнами, и она нервно прижала платочек к груди.
- Я не собираюсь вступать с вами в никчемные споры, - сухо прервал ее
Тартищев, - но, насколько я понимаю, все ваши хождения в народ закончились
полнейшим провалом. Народ, который, как вы выражаетесь, мы исправно
втаптываем в грязь и душим неимоверно, ваш светлые идеи не воспринял и, что
достоверно известно, некоторым вашим агитаторам не только изрядно
накостылял по шее, но и сдал их в полицию...
Алексей быстро переглянулся с Вавиловым. Чрезмерная любезность
Тартищева ничего хорошего не сулила. Из своего небольшого опыта он знал,
что подобное благолепие - всего лишь затишье перед бурей.
И она непременно грянет, стоит Завадской переступить ту неведомую
грань, которая отделяет здравомыслие от безрассудства.
- Советую вам не запираться, - продолжал тем временем Тартищев, не
спуская тяжелого, исподлобья взгляда с Завадской. И та не выдержала,
заерзала на стуле, затем поднесла платочек к губам и несколько раз
кашлянула. - Ваши правдивые показания, несомненно, учтут в суде, но, если
честно, они уже не имеют никакого значения, потому как ваши соучастники
Мамонтов и Фейгин под давлением неоспоримых улик уже сознались в содеянных
преступлениях. Ограбления, взрывы, убийства... Напрямую вы не убивали,
Завадская, если не считать санкт-петербургского покушения, но вы были
организатором всех этих адских замыслов, предводителем шайки воров и убийц.
У вас извращенный и хитрый ум! И вы не женщина! Вы хладнокровная и жестокая
убийца! - Завадская попыталась что-то сказать и слегка приподнялась на
стуле. - Сидеть! - рявкнул вдруг Тартищев и хлопнул ладонью по зеленому
сукну так, что подпрыгнуло пресс-папье. - Вы самая обыкновенная уголовница,
и нечего мне парить мозги красивыми словами. Преступление - всегда
преступление, даже если оно совершается ради благих целей!
- Вам меня не запугать! - вновь почти выкрикнула Завадская и
выпрямилась на стуле. Глаза ее полыхнули яростью-- Как я жалею, что Мамонт
не пристрелил вас еще тогда, на кладбище... Это его и сгубило! Я всегда
говорила и даже перед смертью буду повторять, что полицию надо уничтожать в
первую очередь. Вашим мордоворотам и сбирам история не простит
издевательства над народом и его желанием жить свободно.
- Жить свободно от чего? - скептически усмехнулся Тартищев и вытер
затылок носовым платком, после чего затолкал его в карман брюк. - Вы
утверждаете, что сибирский крестьянин решит поддаться на ваши провокации и
возьмется за топор и вилы? Крестьянин, который никогда не был под
помещиком?
Крестьянин, у которого в хлеву десять коров, а на конюшне - дюжина
лошадей?
- При чем тут Сибирь? - посмотрела на него брезгливо Завадская. - За
топор возьмутся там, за Уралом, - кивнула она на окна, выходящие на запад.
- Возможно, но уже без вас, госпожа Завадская, - суше прежнего
проговорил Тартищев. - А теперь вернемся к нашим баранам: каким образом вам
удалось бежать с Тары? Кто оказал вам помощь деньгами, паспортами, кто
вывез вас, наконец, за пределы каторжной тюрьмы и помог добраться до
Североеланска?
Завадская скептически усмехнулась:
- Но у вас уже есть показания Мамонтова и Фейгина, думаю, они
достаточно ярко нарисовали картину нашего побега с Тары. - - Она закинула
ногу на ногу и с вызовом посмотрела на Тартищева. - Закурить позволите?
Тартищев кивнул Вавилову, молча взиравшему на происходящее в кабинете
из глубин старинного кожаного дивана с высокими прямыми спинками. Тот
незамедлительно подал Завадской папиросу и зажег спичку - прикурить.
Женщина затянулась папиросным дымом и, словно поперхнувшись, вдруг
закашляла, тяжело, с надрывом.
Платочек выпал у нее из рук, она схватилась за грудь руками, и Алексей
в ужасе привстал со своего места.
Он заметил тоненькую алую струйку, скатившуюся по подбородку
Завадской.
- Иван, лекаря! Живо! - крикнул Тартищев и подхватил Завадскую под
руки.
Алексей бросился к носовому платку, но не успел его подать. Женщина
как-то странно изогнулась, ее глаза остекленели, а узкие длинные пальцы
судорожно уцепились за рукав Тартищева. Она попыталась подняться со стула,
издала непонятный сиплый звук, и вдруг в ее горле засвистело, забулькало,
захлюпало, словно один за другим лопнули воздушные пузыри, и изо рта
сплошным потоком хлынула кровь.
Поддерживая ее под спину, Тартищев крикнул Алексею, чтобы тот подал
ему полотенце, но в дверях показался дюжий фельдшер тюремного лазарета. Он
подхватил Завадскую на руки и в сопровождении конвойного почти выбежал из
кабинета.
Тартищев посмотрел на залитый кровью форменный сюртук, затем нагнулся,
поднял платок Завадской, приложил его к мокрому пятну, но вдруг с досадой
отшвырнул его в сторону. За ним последовал сюртук, правда, в отличие от
платка, он долетел до дивана.
А Тартищев подошел к окну и выругался. Постояв некоторое время молча,
он повернулся к Алексею. Лицо его побледнело, отчего брови и усы казались
еще более черными и густыми.
- Самое подлючье дело с бабами по таким делам валандаться, - произнес
он глухо, потер с досадой шрам и чертыхнулся, отведя глаза от лужи крови
рядом с валявшимся на боку стулом. - Ей бы детей рожать, а не по тюрьмам
околачиваться. И откуда только такие злобные бабенки берутся? И красотой, и
умом бог не обидел, и с поклонниками тоже все в порядке... Нет, тянет их на
баррикады - и все тут! Орлеанские девы гребаные! Якобинки, мать их за
ногу!..
На пороге возник расстроенный Вавилов. Тартищев и Алексей уставились
на него в ожидании объяснений.
Но он лишь развел руками и покачал головой.
- Все бесполезно, Федор Михайлович. До лазарета не донесли. Врач
сказал, у нее легкие в кашу превратились. И последние дни ее только чудо
держало, а может, еще холера какая... Очень уж хотела помочь тем, кто на
Таре...
- Зачем вы сказали Завадской, что Мамонт и Фейгин во всем сознались? -
спросил недовольно Алексей, ощущая вину за случившееся. - Это ведь не
правда!
И Тартищев наконец взорвался.
- Правда, не правда! Чистоплюй хренов! Все-таки пожалел эту дрянь?! А
тех пожалел, в кого она бомбы метала? Ты их кишки на мостовой собирал,
мозги со стены дома соскребал? - Он яростно стукнул кулаком по
многострадальной столешнице. - Не собирал, так будешь собирать! Я тебя
уверяю, если слабину дадим, позволим этим ублюдкам, этим врагам рода
человечьего нам на горло наступить обеими ногами, то все, пиши пропало! И
потому я их давил и давить буду, чтобы неповадно было жизнь людскую
губить! - Он плюхнулся в кресло и уже более спокойно произнес:
- Я при любом режиме не пропаду: что при государе, что, не дай
господь, при парламенте, но с убийцами и уркаганами на мировую не пойду!
Пока земля носит, пока во мне хоть что-то шевелится, не будет им пощады от
Тартищева! - Он вновь стукнул кулаком по столешнице и исподлобья посмотрел
на притихшего Алексея. - Ничего, мил дружок, это тебя жареный петух покуда
еще первый раз в темечко клюнул. - И повторил уже с явной издевкой:
- Пожалел волк кобылу!
А она тебя пожалела, когда велела настойкой одурманить и из экипажа
выкинуть? Скажи спасибо Ивану, два часа молоком тебя отпаивал. Сдох бы ни
за понюшку табака, защитничек!..
Федор Михайлович хотел добавить что-то еще, вероятно, не менее
язвительное, но дверь вдруг без стука распахнулась, и на пороге возник
Никита. Голова его странно подергивалась, усы обвисли... Он на мгновение
застыл на месте, обвел всех поочередно взглядом. Губы его затряслись, и он
вдруг выкрикнул неестественно высоким и дрожащим голосом:
- Ваше высокоблагородие, Федор Михайлович, Лизонька пропала! - И
зарыдал, как маленький.
- Что ты городишь? - побледнел Тартищев. - Куда она могла запропасть?
- Записку вчера еще вечером оставила, что уезжает вместе с цирком на
гастроли... - Никита ткнул в руки Федора Михайловича измятый листок
бумаги. - Наездницей...
Тартищев, не взглянув в бумажку, отбросил ее на стол и гневно свел
брови.
- Вчера, говоришь? Что ж ты, собачий сын, до сегодняшнего дня молчал?
Или решил - обойдется? Покрыть решил ее самовольство?
Старый унтер-офицер склонил повинно голову и отвел взгляд.
- Виноват, ваше высокоблагородие, думал, шутит барышня, пугает... - Он
шмыгнул носом. - По правде, мы сразу погоню снарядили. Догнали циркачей аж
под Сорокином. - Он провел по глазам рукой с зажатым в ней картузом. -
Только.., только барышни с ними не оказалось. И директор цирка
Христом-богом клянется, что в глаза Лизы не видел. Я велел им добром назад
в Североеланск вертаться, пока вы их силком не возвернули. - Он с трудом
перевел дыхание и почти прошептал:
- Чтоб, значится, неприятностей не было...
- Вернулись? - быстро спросил Иван.
- Вернулись, - вздохнул Никита, - только ужас какие сердитые! Мест в
гостинице нет, встали табором на постоялом дворе. А там, сами знаете, блохи
да клопы...
- Так, - жестко произнес Тартищев, - я немедленно еду к циркачам,
разберусь насчет Лизы. Небось какой-нибудь фокус придумала, чтоб доконать
меня совсем... И что за хлопотная девка выросла! - Он в упор посмотрел на
Ивана. - А вы с Алексеем берите это чудило, Мамонта, за жабры! И чтоб к
вечеру он рассказал вам все как есть, как на духу, как на исповеди перед
батюшкой! - Он нахлобучил на голову фуражку и буркнул Никите:
- Поехали, что ль?
Но не успели они и шага ступить, как двери вновь распахнулись, и на
пороге вырос адъютант Лямпе поручик Боровиковский. Он окинул строгим
взглядом сначала кабинет, потом собравшихся в нем людей и, приложив руку к
козырьку фуражки, доложил:
- Господин надворный советник, штаб-офицер сию минуту требуют вас на
набережную. Там только что в реке странного утопленника обнаружили.
Штаб-офицер говорит, что вы его знаете.
- Кого? - Тартищев подался ему навстречу.
- Калоша. Стефана Калоша, - сообщил деловито жандарм, - наездника из
цирка...
Глава 26
На улице ярко светило солнце, но в голове Алексея царил туман, а во
рту - привкус помоев. Как ни старался он подавить в себе смятение от
встречи с Завадской, на душе было пасмурно и тоскливо. Чтобы отвлечься от
неприятных воспоминаний, он решил заговорить с Тартищевым, сидевшим рядом с
ним на узком и жестком сиденье полицейской кареты. Но Федор Михайлович,
отвернувшись от него, молча смотрел в пыльное окно. С лица его до сих пор
не сошло напряжение.
После появления Боровиковского он изменил планы и направил к циркачам
Вавилова, но Алексей подозревал, что Тартищев все же очень сильно волнуется
из-за непонятного исчезновения Лизы. И хотя Федор Михайлович всячески
пытался скрыть это за ворчанием и негодованием по поводу сумасбродства
дочери, обеспокоен он был не на шутку. Но даже в таком положении посчитал
делом первейшей важности выехать на место обнаружения утопленника.
Алексей вздохнул. На душе у него по-прежнему было неспокойно, но
теперь это беспокойство переросло в тревогу за Лизу, и на протяжении всего
пути до набережной он пытался понять, зачем ей понадобилось убегать из
дому. После недавних событий в цирке, когда он получил несколько крепких
затрещин от тамошних служителей, Лиза перестала подкусывать его при каждом
удобном случае, и хотя по-прежнему смотрела исподлобья, но отчасти виновато
и, кажется, с сочувствием... И он даже пожалел ее, представив вдруг,
насколько ей одиноко и тоскливо без подруг, в компании старого Никиты и
глухой Авдотьи...
Он перевел взгляд на полицейского врача Олябьева, тщедушного человечка
в длиннополом черном сюртуке, в то и дело сползающих на кончик носа очках в
металлической оправе. Он примостился напротив с потертым саквояжем на
коленях. Олябьев славился тем, что мог спать с открытыми глазами, используя
любой свободный от службы промежуток времени. Он и сейчас дремал,
расслабленно откинувшись спиной на стенку кареты.
Рядом с ним сидел крепкий, среднего роста агент Корнеев. Насупив
густые светлые брови, он усиленно ковырял в ухе спичкой и задумчиво цыкал
зубом. У него были спокойные серые глаза и ровные белые зубы.
Внешне он смахивал на ничем не примечательного приказчика мелочной
лавки, но между тем на его счету было семеро убитых преступников, оказавших
сопротивление при задержании, - четверо армян из шайки, вырезавшей целые
семьи, и трое беглых, которых он уложил из револьвера, находясь в
совершенно безвыходном положении, по крайней мере, так казалось
каторжникам, встретившим его по весне в одном из закоулков на Хлудовке.
Заметив, что Алексей наблюдает за ним, Корнеев полез в карман и достал
плоскую жестяную коробку с папиросами "Антракт". Одну папиросу сунул в рот,
пожевав ее, откинул назад голову и, прищурившись, внимательно посмотрел на
Алексея.
- Что такой смурной? Небось никогда утопленников не видел?
Алексей промолчал.
- Интересно, зачем он полез в воду? - не отставал от него Корнеев. -
Или кто его туда столкнул?
Ты думал об этом?
- Пока нет, - ответил односложно Алексей.
- На месте разберемся, - пробурчал, не поворачивая головы, Тартищев, -
но чует мое сердце, неприятностей с этим венгром не оберешься...
Карета, скрипнув рессорами, остановилась на обочине, и Тартищев
приказал:
- Выходи!
Они вышли и оказались под деревянной облезлой аркой, за которой
начинался спуск к пристани, крутой и скользкий после обильного ночного
дождя. Под аркой толпились зеваки, в основном бабы и ребятишки, жившие
поблизости в рыбачьей слободе, и пара репортеров из местных газет. Один из
них, черноглазый, с редкими усиками на розовощеком молодом лице, подтянул
дешевые штучные брюки и резво бросился наперерез Тартищеву, но тот молча
отстранил его рукой и прошел мимо городового, не пускавшего посторонних на
набережную. Алексей и Корнеев последовали за ним, но Олябьев опередил их и
оказался на набережной раньше самого Тартищева, что было весьма удивительно
для человека, только что сладко дремавшего на всем пути от полицейского
управления до места происшествия.
На набережной собралась небольшая толпа. Алексей заметил Ольховского,
Лямпе и нескольких жандармов, столпившихся вокруг черной пролетки, с верха
которой стекала вода. С нее еще не успели снять подъемные цепи и не
отцепили ручную лебедку, с помощью которой пролетку поднимали из воды.
Неподалеку один из жандармов, вероятно, тот, кто лазил в воду и надевал на
пролетку цепи лебедки, вытирал мокрые волосы полотенцем.
Тартищев поздоровался с начальником охранного отделения и шефом
жандармов. Они скорбно посмотрели на него и молча кивнули в ответ. Жандармы
из оцепления расступились, пропуская Алексея и Корнеева, и тут же без
единого слова сомкнулись за их спинами. Олябьев тем временем взгромоздился
на ступеньку для пассажиров и заглянул внутрь.
Пролетка была сильно помята. Кожаный верх в нескольких местах зиял
дырами со свисавшими по краям клочьями, но колеса почти не пострадали, хотя
экипаж стоял слегка перекосившись, из-за того, видно, что от удара
погнулись рессоры. Обшивка сиденья намокла от воды и почернела, и на
набережной скопилась приличная лужа, в которую продолжали сбегать бойкие
ручейки с верха и пола пролетки.
Венгр находился внутри, а не на козлах, что, видимо, и удивило Лямпе,
отправившего адъютанта за Тартищевым. Уткнувшись неестественно вывернутой
темной головой в угол экипажа, он сжимал в руках обрывок вожжей. Прежде
красивое лицо побелело, глаза под приспущенными веками закатились под лоб,
так что виднелись одни белки, а в открытый рот набился песок. На лбу справа
виднелся огромный кровоподтек, а на нижней челюсти - изрядная ссадина.
Тартищев отошел от пролетки и, окинув хмурым взглядом сначала Лямпе,
затем Ольховского, снял фуражку. Потянул было ладонь к затылку, хмыкнул с
досадой и спросил:
- Что случилось?
Лямпе молча кивнул на откос, с которого, судя по колее, пролетка
съехала в воду... Один из зевак держался за деревянный, потемневший от
времени столбик, к которому возчики обычно привязывают своих лошадей.
Столбик почти вывернуло из земли, а на его поверхности ясно виднелось
светло-желтое, цвета свежеспиленной древесины пятно.
- В этом месте пролетка налетела на столб, - пояснил с явной неохотой
Лямпе. - Разгон сильный был, катилась вниз - будь здоров! - Он криво
усмехнулся. - О воду ее тоже садануло прилично, но парня, слава богу, не
выбросило. А то ищи его, свищи потом в порогах!
- Дерево внутри сухое, значит, случилось это после дождя, - подошел к
ним Ольховский. - Где-то после полуночи или чуть позже.
- Вы абсолютно правы, Бронислав Карлович, - вежливо согласился с ним
Тартищев, - в пятом часу утра он был еще жив-здоров, это нам доподлинно
известно. - Он искоса посмотрел на Алексея и тут же вновь перевел взгляд на
Лямпе и Ольховского. - Честно сказать, ума не приложу, когда он успел себе
шею свернуть? - Он повернулся к Корнееву. - Сколько на твоих?
- Коляска, видно, сразу воды набрала, а то бы ее дальше снесло, -
сказал Корнеев, вытаскивая карманный хронометр, и посмотрел на него. -
Сейчас без четверти час... Почти пять часов прошло, как мы его упустили.
- Во сколько его обнаружили? - спросил Тартищев и проследил
внимательным взглядом, как жандармы вытаскивают труп из пролетки.
- В десять утра сюда рыбаки пришли, смотрят - из-под воды верх коляски
торчит, - пояснил Лямпе и подошел к краю деревянной набережной. Внизу
билась о камни желтая вода, выбрасывая на берег разлохмаченную щепу, куски
коры и грязно-бурую пену. - Вон в том месте... - Он протянул руку в
направлении темного пятна, проступившего сквозь толщу мутной воды. -
Позвали городового, а в это время один из агентов Бронислава Карловича, -
кивнул он на Ольховского, - проезжал мимо... Нашел неподалеку на барже
лебедку, пролетку кое-как вытащили, а в ней труп... - Он с сожалением
посмотрел на мертвое тело. - Какой красавец был! Я его в цирке видел...
- Красавец, нечего сказать! - проворчал Тартищев.
- Верно, пьян был, - буркнул агент охранки, который первым прибыл на
место происшествия. - Только интересно, куда лошадь подевалась? Оглобли
переломаны, постромки оборваны. Или отнесло ее, а может, выплыла?.. Но
после такого удара... - Он покачал головой, видно, не слишком веря, что
лошадь осталась жива.
Жандарм, который вытирал голову полотенцем, подошел к ним и так громко
отхаркался в воду, что все повернулись к нему.
- Песку наглотался, - пояснил он и вновь сплюнул. - Меньше, чем
покойник, но тоже досталось.
- Может, и пьян, - отозвался от трупа Олябьев. - Разве трезвый с
подобного откоса поедет?
А пьяному и море по колено!
- Пьяный! Как бы не так! - возмутился Лямпе. - Посмотрите на след,
Федор Михайлович, что на обрыве остался. Следов копыт и в помине нет, а
коляску действительно как пьяную из стороны в сторону бросало. А лошадь
наверняка выпрягли. - Он удрученно вздохнул. - Столкнули его, непременно
столкнули...
- И у вас, Александр Георгиевич, есть подозрения, кто бы мог это
сделать? - осведомился Тартищев.
- Увы! Пока никаких версий, - развел руками Лямпе. - На голове у него
приличный фонарь, вы заметили? Вполне возможно, венгра прежде хорошенько
приветили по морде, а потом отправили в свободное плаванье. По мне, это
убийство, но кому понадобилось убивать циркача? - Он с недоумением
посмотрел на Тартищева, затем перевел взгляд на начальника охранного
отделения. Тот недовольно поморщился, но ничего не сказал в ответ, а
посмотрел на своего агента.
- А ты что скажешь, Коровин?
Агент, польщенный вниманием начальства, как-то весь подтянулся и с
готовностью ответил:
- Думаю, это убийство! Вполне возможно, парня сначала крепко напоили,
а потом столкнули в воду.
А голову разбил уже при падении...
- Ишь ты, глазастый, - ласково похвалил его Тартищев, а Корнеев слегка
ухмыльнулся и посмотрел на Алексея, уловив едва заметную иронию в голосе
своего начальника. - Венгра обыскали? - отвернувшись от агента, деловито
справился Тартищев у Лямпе.
Но тот промолчал, заметив многозначительный взгляд Ольховского.
Тартищев тоже заметил этот взгляд, но ничего не сказал, лишь поднял
одну бровь и покосился на Алексея и Корнеева.
- Ладно, потом, - махнул он рукой и направился к Олябьеву, который
продолжал возиться с трупом, осматривая его. Обогнав на несколько шагов
Лямпе и Ольховского, Федор Михайлович торопливо шепнул Корнееву:
- Срочно узнай, был ли при нем саквояж. - И когда тот ушел в сторону,
крикнул ему вдогонку:
- Расспроси рыбаков, что первыми пролетку обнаружили, околачивался ли
кто поблизости, когда доставали экипаж.
Остановившись за спиной Олябьева, Тартищев сцепил руки за спиной и,
задумчиво покачиваясь с пятки на носок, стал наблюдать, как тот осматривает
покойника. Пройдясь пальцами по голове венгра, врач тщательно исследовал
кровоподтек и ссадину, повертел обеими руками шею, задрал мокрый сюртук и
рубаху и прощупал ребра. Затем поднял безжизненную руку, взглянул на ногти,
сморщенные подушечки пальцев, подержал ее на весу и отпустил, проследив,
как она падает, после чего отошел в сторону и, достав из саквояжа лист
бумаги, стал писать протокол осмотра трупа.
- Непосредственная причина смерти - по всей вероятности, перелом
шеи, - сообщил он, не отрываясь от писанины, - а это значит, что он не
успел наглотаться воды. Из этого следует, что сейчас он начнет быстро
коченеть, хотя гораздо медленнее, чем при холодной погоде.
- Когда наступила смерть? - спросил Тартищев.
- Часа четыре-пять назад, - неохотно произнес Олябьев, - точнее скажу
после вскрытия.
- А синяк откуда взялся? При падении?
Олябьев оглянулся на труп.
- Не похоже! Его приложили тяжелым предметом еще до наступления
смерти, а вот ссадина на челюсти могла появиться от удара о стенку кареты
при падении в воду.
- Выходит, его сначала огрели по голове, а потом сбросили в воду? -
спросил Тартищев.
- Вполне возможно, - кивнул головой Олябьев, нагнулся за своим
саквояжем и направился по склону вверх. Под арку задним ходом въезжала
санитарная карета.
Тартищев проводил врача взглядом и посмотрел на Лямпе.
- Пожалуй, мы поедем к себе.
- Подождите, Федор Михайлович, - поморщился жандарм, - что вы все
торопитесь? Объясните, если не секрет, что вы имели в виду, когда сообщили
нам, что в пятом часу Калош был еще жив?
- Калош? - хмыкнул Тартищев. - По-моему, он такой же Калош, как я -
китайский мандарин. - И произнес язвительно, заметив огонек нетерпения в
глазах жандарма:
- Видите ли, Александр Григорьевич, не иначе как в пятом часу утра
этот бравый наездник ушел от моих агентов верхами по огородам после
ограбления ювелирного магазина Басмадиодиса. Кое-кого из этой шайки-лейки
мы пристрелили, кого-то схватили, а этот стервец скрылся вместе с
саквояжем, полным денег.
- Что ж вы так обмишурились, Федор Михайлович? - пробормотал
Ольховский, наблюдая, как труп укладывают на носилки.
- И на старуху бывает проруха, - развел руками Тартищев и, уже не
таясь, спросил у вернувшегося Корнеева:
- Ну что, был саквояж?
- Никак нет, - ответил агент, - по крайней мере, когда пролетку
достали, рядом с Калошем его не обнаружили.
- Выходит, тот, кто убил Калоша, прибрал к рукам и саквояж, -
задумчиво произнес Тартищев и посмотрел поверх головы Корнеева. -
Смотри-ка, Иван!
Он быстрым шагом направился навстречу Вавилову, почти бегом
спускавшемуся по начинающему подсыхать склону.
- Ну что там? - спросил Тартищев взволнованно. - Что с Лизой?
Вавилов виновато посмотрел на него.
- Пока ничего! - И торопливо добавил:
- Она в цирке не появлялась! Я точно все разузнал. - И отвел глаза. -
Партнерша Калоша Рита Адамини тоже исчезла. И говорят, накануне отъезда
труппы из города.
Меблированная комната, где она проживает, на замке, и если она
съехала, то куда, никто не знает. В цирке она уже три дня не появлялась.
Калош сказал директору, что она якобы ногу подвернула. А хозяин комнат
пояснил, что
...Закладка в соц.сетях
